Часть 16

Гермиона открывает глаза и тут же морщится от тупой пульсирующей боли в висках. Последствия вчерашнего корпоратива дают о себе знать. В комнате ещё темно, за окном едва брезжит рассвет. Она возвращается мысленно к вечеру: да, домой она попала поздно — Рон уже спал, аккуратно свернувшись под одеялом.   Мысль о Малфое всплывает сразу же. Оставлять его одного в кабинете Министерства было не лучшей идеей, но в тот момент ей действительно было плевать. Он уснул так крепко, что вряд ли бы проснулся раньше утра. «Он проснётся и уйдёт домой, — убеждала она себя, аппарируя домой. — С ним ничего не случится».    Гермиона садится на кровати, проводит рукой по спутанным волосам. Она ведь не обязана была караулить его сон? Он взрослый человек, пусть сам разбирается со своими проблемами. Но почему‑то в груди остаётся неприятный осадок, будто она бросила кого‑то в момент слабости.    Она встаёт, идёт на кухню, достаёт пузырёк с зельем от головной боли и выпивает его залпом. Горькое, но действенное: уже через пару минут боль начинает отступать, уступая место ясности мысли.    Под тёплыми струями душа она снова и снова прокручивает в голове разговор с Малфоем. Его слова: «Эти зелья… они не решают проблем. Они их множат».    Он действительно пытался уберечь её? Или просто перебрал с алкоголем и на мгновение стал… не то чтобы добродушным, но хотя бы менее ядовитым? В голове не укладывается.    Она помнит его лицо: бледное, измождённое, без привычной маски высокомерия. Помнит, как он говорил не с насмешкой, а с какой‑то усталой искренностью. И как в его глазах мелькнуло что‑то, чего она раньше не видела: тревога.    «Но почему?» — мысленно спрашивает она себя.    Может, он видит в ней отражение себя прошлого: человека, который ищет быстрый способ заглушить боль, не задумываясь о последствиях?    Гермиона выключает воду, вытирается и надевает халат. В зеркале отражается её лицо: тёмные круги под глазами, влажные кудри, серьёзный взгляд. Она ловит себя на мысли, что впервые смотрела на Малфоя не как на бывшего врага, не как на высокомерного аристократа, а как на человека. Такого же израненного, как и она.    Рождество Гермиона проводит в Норе: в доме, который всегда казался ей родным, полным тепла, смеха и уюта. Но в этот раз всё ощущается иначе.    Вокруг шум и гам. В воздухе витает аромат имбирных пряников, запечённой индейки, корицы и горячего шоколада.    Все дарят друг другу подарки: яркие коробки, перевязанные лентами, лежат под огромной ёлкой, украшенной волшебными огоньками. Люди обнимаются, благодарят, восхищаются мелочами, и всё это должно вызывать радость. Но Гермиона чувствует себя лишней. Будто она наблюдает за праздником со стороны, через толстое стекло.    За праздничным столом Молли не унимается. Она подливает всем вина, поправляет скатерть, а потом поворачивается к Гермионе с выражением искренней заботы на лице:    — Гермиона, милая, твоя новая профессия такая опасная, — начинает она, качая головой. — Девушка не должна подвергать себя такой опасности… Это не рационально и… глупо.    Гермиона поднимает брови, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения. Она бросает короткий взгляд на Рона: тот сидит рядом, смотрит в рот своей матери и явно согласен с каждым словом. Он кивает, будто хочет подкрепить мамины слова своим молчаливым одобрением.    — Молли, я выбираю работу не ради безопасности, а ради того, чтобы делать что‑то важное, — спокойно, но твёрдо отвечает Гермиона. — И я вполне способна позаботиться о себе.    — Но ведь есть столько других профессий! — не сдаётся Молли. — Ты такая умная, такая талантливая… Могла бы преподавать в Хогвартсе, или работать в Министерстве на какой‑нибудь спокойной должности… Зачем тебе эти погони, аресты, риск?    Джинни, сидящая напротив, бросает на Гермиону сочувственный взгляд.    — Я выбрала эту работу, потому что она мне подходит, — повторяет Гермиона, стараясь говорить ровно. — Я хочу помогать людям. Хочу делать мир безопаснее. Разве это плохо?    — Конечно, нет, милая, — тут же смягчается Молли, будто не понимая, что её слова ранят. — Просто я волнуюсь за тебя. Ты как родная мне, и я не хочу, чтобы с тобой что‑то случилось.    Гермиона чувствует, как внутри закипает что‑то горячее. Не просто раздражение, а усталость. Усталость от того, что её выбор снова и снова подвергается сомнению. От того, что ей приходится оправдываться за то, что она просто хочет жить так, как считает правильным.    Она делает глубокий вдох, чтобы не сорваться.    — Спасибо за заботу, Молли, — произносит она с натянутой улыбкой. — Но я правда в порядке. И я уверена в своём выборе.    — В конце концов, тебе надо думать не о преступниках, а о детках, — говорит Молли, хитро подмигивая Рону.    Гермиона едва не давится вином: оно застревает в горле, она кашляет, поспешно прикрывает рот салфеткой. В груди всё сжимается от неожиданности и какого‑то неприятного ощущения, будто её загнали в угол.    — Может, сыграете свадьбу летом? — продолжает Молли, словно не замечая реакции Гермионы. — Представляешь, милая, белые цветы, сад Норы, все родные рядом… Это было бы так чудесно!    Рон краснеет, но в глазах читается явное одобрение. Он бросает на Гермиону взгляд, будто ожидая, что она сейчас радостно согласится, наплевав на отсутствие предложения и кольца.    — Молли, дорогая, не вмешивайся, — мягко, но твёрдо произносит Артур, касаясь руки жены. — Они сами разберутся. У них ещё вся жизнь впереди.    — Но я ведь хочу как лучше! — возражает Молли, чуть ли не всплескивая руками. — Я просто мечтаю увидеть внуков, подержать их на руках… Разве я так много прошу?    Джинни, сидящая напротив, решает вмешаться мягко, но уверенно:    — Мам, давай не будем торопить события, — говорит она, улыбаясь, но взгляд у неё серьёзный. — У Гермионы и Рона своя жизнь, свои планы. И они сами решат, когда и что делать.    Молли вздыхает, смотрит на дочь, потом на Гермиону. В её глазах появляется искренняя обида.    — Прости, милая, — уже тише говорит она Гермионе. — Я не хотела тебя смущать. Просто… ты стала мне как дочь, и я хочу для тебя самого лучшего.    Гермиона сглатывает, пытается улыбнуться, но улыбка выходит натянутой.    — Я понимаю, Молли, — отвечает она. — Спасибо за заботу.    Атмосфера за столом понемногу разряжается. Но мысли Гермионы крутятся вокруг слов Молли. «Думать о детках…» Она переводит взгляд на Рона, который увлечённо уплетает торт. Она вздыхает и отворачивается. Гарри незаметно кивает ей, будто говоря: «Я на твоей стороне».   

***

  Гермиона не может выдержать компанию Уизли дольше двух дней. Уже к вечеру второго дня рождественских каникул она чувствует, как напряжение стягивает плечи, а каждый невинный вопрос или заботливое замечание Молли отзывается внутри тупой болью. Разговоры о детях, свадьбе, «правильном выборе» и «женском предназначении» выматывают её настолько, что даже любимые имбирные пряники и уют Норы больше не приносят радости.    Она ловит себя на мысли, что всё чаще уходит в сад якобы подышать свежим воздухом, а на самом деле просто чтобы побыть в тишине. Рон этого почти не замечает: он счастлив в привычной обстановке, среди родных, в атмосфере безоговорочной любви и заботы. Но Гермионе в этой атмосфере становится тесно.    Утром второго дня, пока все ещё спят, она принимает решение. Быстро собирает вещи, оставляет на кухонном столе записку и уходит.     Аппарируя, она выбирает место, которое, возможно, не лучше Норы, но хотя бы другое: мэнор, куда её приглашала мать. Там нет и давления, нет ожиданий, нет разговоров о том, какой должна быть женщина, жена, будущая мать.    Когда она выходит из камина в гостиной, Джейн будто сразу замечает её состояние.    — Гермиона? — она отставляет чашку с чаем и встаёт, а Гермиона сразу замечает её округлившийся живот и испытывает довольно странные чувства: от радости до грусти. — Что‑то случилось? Ты бледная.    — Ничего, — Гермиона пытается улыбнуться. — Просто… устала. В Норе было шумно.     Мама понимающе кивает и указывает за стол.    — Садись, я налью тебе твой любимый чай с мятой, — мягко говорит Джейн, жестом приглашая Гермиону к столу.    — Лучше вина, — хмыкает Грейнджер, небрежно кидая сумку с вещами на диван. Она проходит вглубь комнаты, скидывает пальто и устало опускается в кресло у камина.    — Что‑то точно случилось, — настаивает Джейн, внимательно глядя на дочь. В её взгляде привычная материнская проницательность, которую Гермиона помнит с детства.    — Нет, просто… мать Рона слишком настойчивая, — Гермиона вздыхает, проводит рукой по волосам. — Говорит о детях и свадьбе так, будто это уже решённый вопрос.     Джейн хмыкает, доставая из шкафа бутылку вина и бокал.    — Ну, это логично, — замечает она, ловко откупоривая бутылку. — Вы с Роном давно вместе. Для них это естественный следующий шаг.    — Я не готова к детям, — качает головой Гермиона, снова кидая взгляд на круглый живот матери. Легкая улыбка трогает её губы. — И, честно говоря, даже не представляю себя в этой роли прямо сейчас. У меня столько планов, столько работы…   — А что? Было бы здорово, если бы наши дети были одного возраста, — мечтательно произносит Джейн, наливая вино в бокал. — Представляешь? Они бы росли вместе, играли, дружили…   Гермиона тихо хмыкает:    — Очень мило, мам, но у меня другие приоритеты. Сейчас я хочу сосредоточиться на карьере.    Джейн ставит бокал перед дочерью, садится напротив и берёт её за руку.    — Знаешь, — говорит она мягко, — Рон неплохой парень. Даже очень хороший. Заботливый, надёжный… Так что не торопись отказываться, если он вдруг решит сделать тебе предложение.    Гермиону буквально передёргивает от этих слов. «Какое, к чёрту, предложение?» — проносится у неё в голове. Она невольно сжимает бокал с вином, чувствуя, как внутри поднимается волна противоречивых эмоций: раздражение, усталость, даже лёгкая горечь.    Они едва сводят концы с концами. Рон отдал все свои накопления на погашение долгов, а она взяла кредит, чтобы помочь ему. Но знать об этом матери необязательно. Проще делать вид, что всё хорошо, что их отношения — это идиллия, которую все вокруг так хотят видеть.    Гермиона механически кивает, стараясь, чтобы голос звучал ровно.    — Да, очень хороший.    Она делает глоток вина, отводит взгляд к окну. Снег за стеклом продолжает падать, укрывая мир белым покрывалом таким чистым, аккуратным, будто нарисованным. Совсем не похожим на её реальную жизнь.    Джейн, не замечая внутреннего смятения дочери, улыбается и встаёт:    — Ладно, хватит серьёзных разговоров. Рождество всё‑таки! Я кое‑что приготовила для тебя ещё до того, как узнала, что ты приедешь.    Гермиона благодарно кивает. Она рада смене темы. В глубине души она даже испытывает облегчение: мама не давит, не настаивает, а просто предлагает вернуться к празднику.    Джейн подходит к ёлке и достаёт небольшую коробку, завёрнутую в серебристую бумагу с красным бантом.    — Это тебе, милая.    Гермиона берёт подарок, аккуратно развязывает ленту, снимает обёртку. Внутри изящная серебряная подвеска в форме книги, с крошечными руническими символами, которые едва заметно мерцают.  — Спасибо, — Гермиона встаёт и обнимает мать. — Она прекрасна.    Она тянется к своей сумке, достаёт оттуда небольшую коробочку:    — А это тебе.    Джейн разворачивает подарок: внутри лежат тёплые перчатки с защитными чарами от холода, которые Гермиона заказала их у мастера в Хогсмиде, и небольшая баночка домашнего крема для рук.   — О, дорогая, как мило! — Джейн примеряет перчатки, улыбается. — Они такие мягкие… Спасибо, дорогая.    Они болтают с мамой почти до ночи. Джейн рассказывает о течении своей беременности: как впервые почувствовала шевеление, как выбирала цвета для детской комнаты, как спорила с Люциусом, стоит ли заранее покупать вещи «на всякий случай».    — Я почему‑то уверена, что будет девочка, — говорит Джейн, задумчиво поглаживая живот. — Может, это интуиция, может, просто хочется верить… Но врачи пока не могут сказать точно.    Гермиона улыбается, слушает внимательно, задаёт вопросы, и на какое‑то время действительно забывает обо всех своих проблемах. Ей приятно вот так сидеть рядом с мамой, пить вино, чувствовать это тихое семейное тепло, которого ей так не хватало в последнее время.    Время летит незаметно. За окном давно стемнело, снег перестал идти, и в воздухе повисла та особая зимняя тишина, которая бывает только в морозные ночи. Огонь в камине догорает, оставляя лишь тлеющие угли, а часы на стене показывают уже далеко за полночь.    — Оставайся на ночь, — вдруг говорит Джейн, поднимаясь из кресла. — Не стоит аппарировать в таком виде. Ты выпила, да и поздно уже.    Гермиона хочет возразить, но слова застревают в горле. Потому что, по правде говоря, возвращаться в пустую квартиру ей совсем не хочется. Там её ждёт тишина и одиночество.    — Да, пожалуй, я останусь, — тихо отвечает она.    Джейн улыбается:    — Вот и хорошо. Пойдём, я покажу тебе спальню.    Она ведёт Гермиону наверх, по широкой лестнице, в просторную комнату с большим окном. Здесь пахнет лавандой и свежим бельём, на кровати лежит мягкий плед с вышитыми цветами, а на подоконнике стоят маленькие свечи в стеклянных подсвечниках.    — Располагайся, — говорит Джейн. — Всё, что нужно, найдёшь в ванной в конце коридора. Если что‑то понадобится — я буду рядом.    — Спокойной ночи, мам, — улыбается Гермиона.    — Спокойной ночи.     Джейн уходит, тихо прикрывая за собой дверь. Гермиона остаётся одна. Она медленно раздевается, вешает одежду на спинку стула, подходит к окну. За стеклом огромный тёмный сад и заснеженные деревья. Красиво, но мрачновато.    Она ложится в постель, зарывается в мягкое одеяло, закрывает глаза. Тело расслабляется, мысли замедляются. Впервые за долгое время она чувствует себя… спокойно. Интересно, учитывая, что она не ожидала подобных ощущений от ночёвки в Мэноре…   В голове ещё мелькают обрывки дневных разговоров: слова Молли о свадьбе и детях, мамины рассуждения о беременности, собственные сомнения насчёт будущего с Роном. Но постепенно эти мысли отступают, уступая место тишине и покою.   

***

  Гермиона просыпается неожиданно легко и без привычного ощущения тяжести в голове. Она на мгновение замирает, прислушиваясь к себе: тело отдохнувшее, мысли ясные, а в груди непривычное ощущение лёгкости. Надо признать, что кровати в мэноре действительно удобные, и свежий загородный воздух сделал своё дело. Она выспалась как никогда за последние месяцы.    Она медленно поднимается с постели, разминая затёкшие плечи, и накидывает мягкий махровый халат, который мама оставила на спинке стула. Ткань приятно касается кожи, добавляя ощущение домашнего уюта.    Гермиона открывает дверь спальни и выходит в коридор. Он пуст и тих: только солнечные лучи пробиваются сквозь высокие окна, рисуя на паркетном полу золотистые квадраты. В воздухе витает лёгкий аромат лаванды и древесного дыма из камина внизу. Она идёт по коридору, слегка касаясь рукой стены: пальцы скользят по гладкому дереву панелей. Шаги почти неслышны на мягком ковре. В конце коридора виднеется дверь ванной комнаты: старинная, с резными узорами и латунной ручкой, которая чуть блестит в утреннем свете.    Гермиона заходит внутрь и закрывает дверь, щёлкая замком. Комната просторная, с высоким потолком и большим зеркалом в резной раме. На полке у раковины стоят флаконы с маслами и кремами, рядом аккуратно сложенные полотенца. За узким окном виднеется заснеженный сад, деревья в белых шапках, иней на ветвях.    Она включает воду, регулирует температуру и снимает халат, ступая под струи тёплой воды. Вода расслабляет мышцы, прогоняет последние остатки сна. Она запрокидывает голову, позволяя каплям стекать по лицу, шее, плечам. Мысли проясняются, напряжение, копившееся неделями, постепенно уходит.    После душа она надевает халат обратно, собирает влажные волосы в небрежный пучок и смотрит на себя в зеркало. Отражённая в стекле девушка кажется ей чуть другой: лицо свежее, а глаза ярче.     Гермиона открывает дверь ванной, делает шаг в коридор и почти натыкается носом на обнажённую грудь. Она замирает, отшатывается на полшага и только тогда запоздало понимает: перед ней стоит Драко Малфой.    Полуобнажённый, в одних спортивных штанах с низкой посадкой, он выглядит непривычно… реальным. Не просто надменным аврором, а мужчиной. Сильным, живым. Его торс открыт: светлая кожа с россыпью старых шрамов, едва заметных, но всё же читаемых на рельефной мускулатуре.    Она невольно впивается взглядом в его тело. Надутые бицепсы с проступающими венами, чёткие очертания кубиков пресса, будто высеченных из камня, и нити вен, тянущиеся вдоль сильных рук: от локтей к запястьям, подчёркивая напряжение мышц.   Взгляд Гермионы невольно скользит ниже и замирает. На бледной коже предплечья темнеет Чёрная метка. Впервые она видит её так близко: чётко прорисованная змея, выползающая из черепа, словно оживает в утреннем свете. Гермиона ощущает, как пульс подскакивает не от страха, а от странного, почти болезненного осознания: это не просто символ. Это напоминание о прошлом, которое он носит каждый день.    — Ты что, пялишься? — вдруг спрашивает Малфой, и его голос звучит низко, чуть хрипло после сна.    Гермиона вздрагивает, наконец поднимает взгляд к его лицу. В серых глазах лёгкая насмешка, но без привычной язвительности. Скорее… любопытство.    Она ощущает растерянность. Ту самую, которую так ненавидит. Щеки чуть теплеют, но она быстро берёт себя в руки, хмурится и отвечает:    — Ещё чего. Просто не ожидала увидеть тебя здесь.    Драко слегка приподнимает бровь, окидывая её взглядом.    — Как и я тебя, — коротко бросает он.    Гермиона фыркает, скрещивает руки на груди, стараясь вернуть себе привычную уверенность:    — Ты всегда разгуливаешь по дому раздетым? — бросает Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал ровно и насмешливо, а не так, будто она только что разглядывала его торс.    — О, прости, что не нарядился для тебя в парадную мантию, — он делает шаг в сторону, освобождая проход, но она не спешит уходить. В воздухе повисает что‑то неуловимое. Не совсем вражда, не совсем шутка, а какая‑то новая, непривычная напряжённость.    — Корпоратив удался, да, Малфой? — язвительно спрашивает она, вспоминая его пьяного, отключившегося в кресле их общего кабинета.    — Да, — спокойно отвечает он, чуть склонив голову. — Я хотел напиться — и я напился. Всё шло по плану.    Гермиона фыркает:    — Даже не поблагодаришь меня за то, что возилась с тобой?    — Я не просил тебя об этом, — хмурится он. — К тому же… ты ведь не осталась со мной на всю ночь.    Она на мгновение теряется, а затем фыркает от раздражения.    — Ты не заслужил этого, — резко отвечает она. — За любым другим аврором я бы согласилась присмотреть.    — Я и не сомневался, — хмыкает Малфой, скрещивая руки на груди. Его поза расслаблена, но взгляд цепкий, будто он пытается уловить что‑то за её словами. — Значит, всё дело во мне? Возможно, ты надеялась, что меня расщепит на куски при попытке аппарировать?   — Угадал, — говорит она тише, чем собиралась.    На мгновение между ними повисает тишина. Но не неловкая, а какая‑то… другая. Будто они впервые за долгое время говорят не через стену из старых обид, а напрямую.    Гермиона делает шаг вперёд. Ткань халата слегка задевает его руку, и на мгновение она чувствует тепло его кожи: неожиданное, ощутимое, будто электрический разряд, который тут же гаснет, но оставляет лёгкое покалывание на кончиках пальцев. Она невольно задерживает дыхание, но тут же берёт себя в руки и идёт дальше, не позволяя себе обернуться.    Он смотрит ей вслед: она это чувствует спиной, кожей, каждым нервом. И когда она уже подходит к двери спальни, он бросает ей в спину:    — Какая ты неблагодарная, Грейнджер. Я ведь спас тебя тогда.    Гермиона замирает на полшага, но не оборачивается. Гордость не позволяет показать слабость. Она сжимает пальцы в кулак, выравнивает дыхание и отвечает его же фразой, не оборачиваясь:    — Я не просила тебя об этом.    Секунда, две и она слышит его короткий, сухой смешок. Не злой, не обиженный, а скорее… понимающий. Будто он ждал именно такого ответа.    Гермиона закрывает дверь спальни, стараясь выровнять дыхание. В голове всё ещё стоит картина: его торс, шрамы, метка… Она трясёт головой, пытаясь прогнать эти образы. Просто глупости.  

***

  Они все оказываются за одним столом: Джейн и Люциус — во главе, рядом друг с другом. Гермиона садится сбоку, рядом с матерью, и невольно оглядывается на дверь: Драко появляется позже остальных.    Он входит непринуждённо, с привычной лёгкой надменностью в осанке, но сегодня в ней нет прежней холодности. Волосы ещё влажные после душа, небрежно зачёсаны назад. И что сразу бросается в глаза Гермионе: он всё же накинул рубашку, но не соизволил застегнуть её до конца. Верхняя половина осталась расстёгнутой, обнажая ключицы и большую часть груди. Ткань свободно лежит на плечах, подчёркивая линию плеч и рельеф мышц.    Гермиона заставляет себя отвернуться, но слишком поздно: он снова поймал её с поличным. Драко лишь приподнимает уголок губы и подмигивает ей едва заметно — так, что никто другой за столом этого не замечает. Этот жест одновременно дразнящий и какой‑то… личный. Будто между ними теперь есть что‑то, чего нет с остальными.    В ней тут же вспыхивает раздражение не столько на него, сколько на себя. Почему она так реагирует?   — Гермиона, не хочешь остаться на званый ужин сегодня? — неожиданно спрашивает Люциус, поворачиваясь к ней. Его голос звучит ровно, почти учтиво, но в глазах читается что‑то ещё, будто он проверяет её реакцию.    — О, дорогая, ты должна остаться! — тут же подхватывает Джейн, тепло улыбаясь. — Будет много гостей, и мне хотелось бы видеть и тебя.    Гермиона качает головой, выдавливая из себя подобие улыбки:    — Не горю желанием.    Драко, до этого молча размазывавший масло по хрустящему тосту, поднимает глаза:    — Она не слишком жалует аристократов, — замечает он небрежно.    — Или они… не слишком жалуют меня, — добавляет Гермиона, щурясь. Она вспоминает холодные взгляды, полушёпоты за спиной, снисходительные улыбки тех, кто привык считать себя выше других.    — Все эти предрассудки в прошлом, — хмурится Люциус. — Никого сейчас не волнует чистота крови.    — Ты ведь врёшь, отец, — хмыкает Драко, откладывая нож. — Дай им повод — и они набросятся на неё, задавят своими попытками выглядеть лучше на её фоне или упрекнуть её за происхождение.    За столом повисает короткая пауза. Джейн смотрит то на Люциуса, то на Драко, то на Гермиону: в её глазах читается тревога и желание сгладить углы.    Гермиона поджимает губы, ощущая злость. Внутри просыпается упрямое желание доказать что‑то. Не Люциусу, не Драко, даже не аристократам, которые придут вечером. А себе самой.    — Им вряд ли бы удалось это сделать, — произносит она чётко.    В глазах Люциуса мелькает что‑то вроде уважения, будто он оценил её стойкость. Затем она переводит взгляд на Драко: тот чуть приподнимает бровь. И вдруг она, не раздумывая, принимает решение:    — Я, пожалуй, останусь, — решительно заявляет она.    Драко растягивает губы в ухмылке. Он смотрит на неё так, будто заранее знает, что она пожалеет об этом решении, но всё равно одобряет его. Джейн тут же оживляется:    — Вот и замечательно! Я так рада, что ты будешь с нами.    Гермиона делает глоток кофе, стараясь отвлечься. Она знает: вечер будет непростым. Но она готова. Готова показать наглым аристократам, что происхождение — это не клеймо. И сила не в родословной, а в характере.