Часть 20

Утро выдаётся необычно светлым и солнечным. Гермиона стучится в дверь и, услышав короткое «Войдите», входит, внутренне собравшись: вызовы к начальству редко сулят что‑то простое.  Джонсон сидит за массивным дубовым столом, окружённый стопками пергаментов и парящих в воздухе напоминалок. Он поднимает взгляд и указывает на стул напротив:    — Присаживайся.    Гермиона садится, выпрямляет спину, складывает руки на коленях и старается выглядеть собранной, хотя внутри всё напрягается в ожидании.  — Как твои дела? — спрашивает Джонсон, откладывает перо и внимательно смотрит на неё.  — Всё в порядке, сэр, — отвечает Гермиона ровным голосом, стараясь не выдать ни тени волнения.  Джонсон откидывается на спинку кресла, сцепляет пальцы в замок и несколько секунд молча изучает её, словно взвешивает каждое слово, которое собирается произнести.  — Видишь ли, Грейнджер, — начинает он неторопливо, — У нас есть определённые правила. Сроки, процедуры, этапы подготовки. Всё это важно, необходимо и дисциплинирует. Но… — он делает паузу, — Я ценю твоё трудолюбие и упорство. Твою способность брать на себя ответственность даже тогда, когда другие отступают.  Гермиона слушает, не смея пошевелиться. Что бы это ни было, звучит многообещающе.  — Поэтому я принял решение, — продолжает Джонсон, слегка улыбаясь, — Вручить тебе значок Аврора раньше срока.  Мир на мгновение замирает. В ушах звенит, дыхание перехватывает. Гермиона моргает, пытается осознать услышанное.  — Правда? — переспрашивает она, и голос чуть дрожит от изумления.    — Да, — подтверждает Джонсон, и в его взгляде читается искреннее удовлетворение. — В пятницу пройдёт церемония вручения значков стажёрам, успешно завершившим курс подготовки. Ты будешь в их числе. Я уже подал заявку.   Она застывает, не в силах поверить. Всё, что было до этого — бессонные ночи над отчётами, сложные задержания, бесконечные тренировки, споры с Малфоем, сомнения в себе — вдруг обретает смысл. Это признание. Настоящее, официальное, весомое.  — Спасибо, сэр, — выдыхает Гермиона, чувствуя, как сердце колотится в груди. — Я… я не подведу. Обещаю.  Джонсон кивает, удовлетворённо откидываясь на спинку кресла:  — Я в тебе и не сомневаюсь, Грейнджер. Можешь идти.     Гермиона кивает и поднимается. Ноги чуть подкашиваются, но внутри разливается волна гордости и счастья.  Выйдя в коридор, Гермиона прислоняется к стене, глубоко вдыхает и улыбается так широко, как не улыбалась уже давно. Значок аврора. Раньше срока. Это значит, что всё было не зря. И что впереди — новые горизонты…  

***

  Церемония проходит в главном зале Министерства магии — просторном помещении с высокими сводчатыми потолками и мерцающими магическими светильниками, напоминающими созвездия. Стены украшены гобеленами с изображениями знаменитых авроров прошлого, а в центре зала возвышается подиум с кафедрой.    Гермиона стоит в ряду стажёров — все в парадных аврорских мантиях, с напряжёнными лицами и горящими глазами. Воздух гудит от приглушённых разговоров, шёпота и шороха ткани. Она чувствует, как подрагивают кончики пальцев, а сердце бьётся чуть быстрее обычного.  Джонсон поднимается на подиум, берёт в руки свиток и обводит взглядом собравшихся. Его голос, усиленный магией, разносится по залу:  — Сегодня мы чествуем тех, кто проявил исключительные способности, упорство и преданность делу защиты магического мира. Эти стажёры завершили курс подготовки, доказав, что достойны носить значок аврора.  Он начинает называть имена. Каждый раз, когда звучит очередная фамилия, стажёр выходит вперёд, получает из рук Джонсона серебряный значок с выгравированным символом Аврората и возвращается в строй под аплодисменты.  — Гермиона Грейнджер, — произносит Джонсон, и Гермиона делает шаг вперёд.  Она поднимается на подиум, смотрит в глаза Джонсону и видит в них одобрение и уважение. Он крепит ей значок, на поверхности которого мерцает гравировка: «Аврор Министерства Магии».  — Поздравляю, Грейнджер, — тихо говорит Джонсон.  Она кивает, с трудом сдерживая улыбку, и возвращается на своё место под аплодисменты.  После церемонии Гарри пробирается к ней сквозь толпу, широко улыбаясь.  — Гермиона! — он обнимает её так крепко, что она чуть не задыхается. — Я так рад за тебя! Значок аврора досрочно — это невероятно! Ты лучшая.  — Спасибо, Гарри, — она улыбается. — Это важно для меня.  — Ты это заслужила, — твёрдо говорит он. — И я знаю, что это только начало.  В этот момент позади раздаётся знакомый насмешливый голос:  — Получается, ты не так безнадёжна, Грейнджер?  Она оборачивается. Малфой стоит в нескольких шагах, засунув руки в карманы мантии. Его лицо, как всегда, выражает смесь высокомерия и едва уловимой иронии, но в глазах мелькает что‑то ещё. Возможно, даже доля уважения.  — О, неужели? — фыркает Гермиона, вскидывая подбородок. В её голосе звучит вызов, но без прежней злости.  — Признаю, — продолжает Малфой, чуть склоняя голову набок, — Ты превзошла мои ожидания. Хотя, конечно, до моего уровня тебе ещё расти и расти.  Гарри закатывает глаза, но Гермиона только усмехается, без тени обиды.    — Боюсь, до твоего уровня мне и правда далеко, Малфой, — парирует она. — Особенно в искусстве быть невыносимым.  — Остроумно, Грейнджер. Почти достойно аврора, – хмыкает Драко.    — Может, отметим это? — предлагает Гарри, когда Малфой отходит в сторону, и его лицо озаряется воодушевлённой улыбкой. — Все вместе. С Джинни и Роном, — говорит Поттер, чуть приподнимая руки в жесте, будто уже мысленно собирает всех друзей за одним столом.    Гермиона мягко улыбается в ответ, но качает головой:    — Давай не сегодня, Гарри, — её голос звучит чуть устало, но тепло. — Я так устала, что единственное, о чём я мечтаю, — это оказаться сейчас на диване. Просто закрыть глаза и ни о чём не думать хотя бы пару часов.    Гарри на мгновение замирает, в его глазах читается понимание.    — Как скажешь, — улыбается он, приобнимая её за плечи. Его объятие тёплое, братское, такое знакомое и надёжное. — Но ты обязана проставиться!    — Обязательно, — кивает она, слегка похлопывая его по руке. — Обещаю.    Она делает глубокий вдох, поправляет мантию и бросает взгляд на значок аврора, поблескивающий на груди. Сегодня был важный день. Но сейчас диван действительно звучит как лучший план. Гермиона оказывается дома, всё ещё воодушевлённая церемонией: в груди теплится гордость, пальцы то и дело нащупывают значок аврора на мантии — холодный, твёрдый, настоящий. Она мечтает о тёплом чае и мягком диване, но едва успевает снять обувь, как из гостиной доносится мужской смех: громкий, развязный, совсем не такой, как у Гарри или Рона.  Она хмурится, делает шаг вперёд и проходит в квартиру. Знакомая картина: компания друзей Рона — всё те же Бен и Генри. Рон выглядит бледным и растерянным, сидит на краю дивана, сцепив пальцы так, что они белеют. В воздухе витает тяжёлый запах алкоголя и чего‑то ещё, что заставляет её внутренности сжаться.  — О, смотрите‑ка, кто пришёл, — заметив её, тянет Бен, лениво поднимаясь с кресла. Его улыбка широкая, но в глазах нет ничего доброго.  Рон бледнеет ещё сильнее и едва заметно качает головой, будто беззвучно просит её уйти.    Гермиона хочет сказать, чтобы они ушли. Хочет резко, твёрдо, как умеет, потребовать, чтобы покинули её дом. Но внезапно осознаёт: нет сил на ругань и споры. Усталость накатывает волной, смывая остатки эйфории от церемонии.  — Не буду вам мешать, — говорит она, собираясь развернуться и уйти в спальню.    Но едва она делает шаг к коридору, как замечает в дверях третьего – Криспина, друга Рона, который загораживает ей выход. Ухмылка на лице явно показывает, что он не собирается пропускать её. — Не торопись, детка, — раздаётся голос Бена позади, и Гермиона ощущает холодную ярость, что течёт по венам, вытесняя усталость.  — У неё значок, — говорит Криспин, кинув взгляд на её мантию.    — Так это же замечательно. Рон не говорил, что ты больше не стажёр. Авроры получают больше, чем стажеры, а значит… — Бен делает паузу, растягивая слова, — Нам будет выгодно сотрудничать.    — Хватит, — просит Рон чуть дрожащим голосом, но его почти не слышно.  — В чём дело? — спрашивает Гермиона, переводя взгляд с Бена на Рональда. Её голос звучит ровно, но внутри всё кипит. — Рон, что происходит?  — А… Так Рон тебе не сказал? — удивляется Бен, театрально хлопая себя по лбу. — Он ведь задолжал мне кучу денег. И, знаешь, ситуация уже, мягко говоря, выходит из‑под контроля. Но я готов простить ему долги… за одну маленькую услугу.  Гермиона переводит взгляд на Рона. Тот опускает глаза в пол, горбится, будто пытается стать меньше. В этот момент она понимает, что здесь что-то нечисто.    — И что тебе нужно? — холодно спрашивает Грейнджер, выпрямляясь. Значок на груди будто жжёт кожу, напоминая: она теперь аврор. Она не обязана терпеть это.    Бен делает шаг ближе, его улыбка становится шире, почти омерзительной.  — Всего лишь ночь с тобой, принцесса, — произносит он, и в его тоне сочетается насмешка с непоколебимой уверенностью в том, что он получит желаемое.   В комнате повисает тишина. Генри нервно переминается с ноги на ногу. Криспин по-прежнему загораживает дверь. Рон всё так же смотрит в пол, не решаясь поднять глаза.    А Гермиона чувствует, как ярость, до этого холодная, вспыхивает пламенем. Кровь приливает к лицу, пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, а дыхание становится прерывистым.    — Что? — она усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья, только горечь и гнев. — Рон согласился… так скажем, продать тебя, — продолжает Бен, и его лицо искажает мерзкая ухмылка. — Сдать в аренду, если точнее. Гермиона медленно поворачивает голову и смотрит на Рона. Её взгляд — как удар хлыста: в нём столько боли и разочарования, что он невольно отводит глаза.  — Рон… Это правда? — её голос звучит тихо, почти шёпотом, но в нём столько силы, что он заставляет его вздрогнуть.  — Гермиона… Я же говорил, что я в долгах, — бормочет Рон, сгорбившись ещё сильнее. — Просто… поверь, ситуация очень тяжёлая, и я подумал, что…   — Ты подумал, что меня можно продать, как шлюху?! — возмущается она, не веря собственным ушам. Её голос срывается на крик. — Ты серьёзно, Рон? Серьёзно?!   — Прости, Гермиона, но у меня нет выбора, — шепчет он, и его голос дрожит. — Он сказал, что убьёт меня… — Знаешь, а я ведь довольно добр к тебе и твоему парню, — вмешивается Бен, делая шаг ближе. Его улыбка становится ещё шире, ещё отвратительнее. — Тебе просто нужно будет раздвинуть ножки — и я прощу все долги. Оставлю вас в покое. Как тебе такое, принцесса? — он произносит это с нарочитой ласковостью, и от этого становится ещё противнее.  Гермиона не верит собственным ушам. Это не может происходить на самом деле. Всё вокруг кажется каким‑то нереальным: искажённое страхом лицо Рона, наглый оскал Бена, тяжёлый запах алкоголя в воздухе. Мир словно замедляет ход, а она отчаянно пытается осознать, что только что прозвучало.  Она делает глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. Гнев, который ещё мгновение назад грозил поглотить её целиком, вдруг сменяется холодной, чёткой ясностью. Она расправляет плечи, поднимает подбородок и смотрит Бену прямо в глаза — твёрдо, непреклонно. В её взгляде больше нет растерянности: только холодная решимость и ярость, которая больше не требует слов.  Резким движением Гермиона достаёт палочку — так быстро, что Бен не успевает отреагировать.    — Петрификус Тоталус! — произносит она чётко, без тени сомнения.    Луч света ударяет в Бена, и тот застывает на месте, словно статуя: руки прижаты к бокам, ноги сомкнуты, глаза широко раскрыты от шока. Он не может пошевелиться, только моргает, а в его взгляде мелькает страх.    Не теряя ни секунды, Гермиона разворачивается к Криспину. Тот бросается на неё, пытаясь схватить за руку, но она успевает отступить в сторону и резко взмахивает палочкой:    — Редукто! Заклинание отбрасывает Криспина через всю комнату — он врезается в противоположную стену с глухим стуком и сползает на пол, теряя сознание.    Остаётся Генри. Он оказывается куда более ловким: уворачивается от первого заклинания, делает рывок в сторону, пытаясь обойти Гермиону сбоку. Но она предугадывает его движение, разворачивается, вытягивает палочку и чётко произносит:  — Экспеллиармус! Палочка Генри вылетает из его руки и отлетает в угол комнаты. Он замирает, понимая, что остался безоружным.  Гермиона подходит ближе, направляя палочку ему прямо в лицо.   — Пожалуйста… — шепчет Генри, отступая на шаг. — Я изначально был против и… — Заткнись, — фыркает она, не давая ему договорить.  Она делает резкий шаг вперёд и с силой бьёт его по лицу — не магией, а кулаком, но так, что тот теряет равновесие и падает на пол. Не давая ему опомниться, Гермиона вскидывает палочку:  — Инкарцеро! Верёвки мгновенно опутывают Генри, стягивая руки и ноги. Он остаётся лежать на полу, беспомощный и напуганный.  Гермиона ещё раз оглядывает всех троих: Бен недвижим, Криспин без сознания, Генри связан. Её грудь тяжело вздымается, но дыхание постепенно выравнивается.  — Гермиона… — раздаётся дрожащий голос Рона позади. Он стоит у стены, бледный, сгорбившийся, и смотрит на неё с отчаянием. — Прости, я… Я растерялся. Он угрожал мне и…   — Пошёл ты, Рон, — выплёвывает она, не оборачиваясь. В её голосе столько боли и презрения, что он вздрагивает, как от удара.  Не дожидаясь его ответа, Гермиона делает шаг назад, сосредотачивается и с резким хлопком аппарирует, растворяясь в вихре аппарации. В комнате остаётся только тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием связанных мужчин и тихим шорохом падающей штукатурки.  Гермиона оказывается посреди пустынного переулка в Лондоне: тёмного, узкого, с глухими стенами по бокам и тусклым фонарём, мерцающим где‑то вдалеке. В груди давит боль, острая и тяжёлая, словно камень, который невозможно сдвинуть. Злость. Обида. Недоумение. Как Рон мог так поступить?    Она сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони, но физическая боль не заглушает той, что разрывает изнутри. Какие ещё долги? Она же брала кредит, чтобы погасить прошлые! Отдавала последние сбережения, уговаривала банки, унижалась перед клерками лишь бы он был свободен от этих людей, от этих угроз. И вот он… предлагает её, как вещь.  Гермиона делает шаг вперёд, потом ещё один, идёт, не разбирая дороги. Ноги сами несут её куда‑то, прочь от дома, прочь от воспоминаний, прочь от человека, которому она доверяла. В голове крутятся обрывки фраз: «раздвинуть ножки», «прощу все долги». Слова Бена звучат эхом, отдаются в висках тупой пульсацией.    Она не знает, что делать. Не знает, куда идти.  В конце переулка виднеется вывеска бара: тусклая, потрескавшаяся, но притягательная в своей безысходности. Гермиона заходит внутрь. Запах табака, алкоголя и чего‑то затхлого ударяет в нос, но она не обращает внимания. Садится у стойки, бросает короткое:  — Виски. Двойной.  Бармен кивает, наливает. Она выпивает залпом, не закусывая, и тут же просит ещё. И ещё.    Алкоголь обжигает горло, но не приносит облегчения. Наоборот, эмоции становятся острее: злость смешивается с горечью, обида с чувством предательства. Она сжимает стакан так, что пальцы белеют. Перед глазами лицо Рона: растерянное, виноватое, жалкое. «Он сказал, что убьёт меня…» — шептал он. Но разве это оправдание? Разве можно было даже допустить мысль о таком?    Она опускает голову на руки. В ушах шумит то ли от выпитого, то ли от нахлынувших чувств. Заявляться к Гарри в таком состоянии не хочется. Она знает, что Джинни будет переживать, задавать вопросы, пытаться утешить. А Гарри… Гарри, возможно, попытается убить Рона.  Куда ей идти?  Мысли путаются. Она оглядывается по сторонам: бар почти пуст, за соседним столиком двое мужчин тихо переговариваются, бармен протирает стаканы, делая вид, что не замечает её. Всё кажется чужим, далёким, нереальным.  И тогда в голове всплывает единственный вариант. Мэнор.  Она хоть и ненавидит поместье Малфоев с его мрачными коридорами, фамильными портретами, тяжёлой атмосферой прошлого, но там есть её мать. И ей необходимо, чтобы сейчас она была рядом.     Гермиона резко встаёт, чуть не опрокидывая стул. Бармен бросает на неё обеспокоенный взгляд, но она не замечает. Достает из кармана несколько купюр, бросает на стойку и направляется к выходу.  На улице холодно. Ветер пронизывает насквозь, но она не чувствует. Идёт, почти бежит, сосредотачиваясь только на одной мысли.  В тёмном переулке она аппарирует резко, без подготовки, едва успев сосредоточиться. Оказавшись у ворот поместья, на мгновение замирает. Высокие кованые прутья, тёмные деревья за ними… Всё это кажется чужим, враждебным. Но она делает шаг вперёд.  Гермиона подходит к массивной двери поместья: тёмной, внушительной, с резными узорами, которые едва угадываются в свете тусклого лунного сияния. Она нерешительно протягивает руку и нажимает на ручку. К её удивлению дверь поддаётся сразу, без сопротивления.  Она входит внутрь, и её окутывает густая темнота. Воздух в поместье прохладный, чуть затхлый, с лёгким запахом старых книг и полированного дерева. Уже поздно — возможно, все спят? Гермиона чувствует себя неловко, даже глупо: она явилась сюда посреди ночи, без предупреждения, ведомая отчаянием и потребностью в поддержке, которой, кажется, больше нигде не найти.  Она делает несколько осторожных шагов вперёд, стараясь не шуметь. Глаза постепенно привыкают к темноте, и она различает очертания мебели: высокие шкафы вдоль стен, тяжёлые шторы, парадный стол с вазой сухих цветов. Тишина давит на уши, нарушаемая лишь её собственным дыханием и тихим стуком сердца.  Гермиона идёт дальше, ощупывая стену рукой, пока не натыкается на домовика.  — Доброй ночи. Чем я могу помочь, мисс Грейнджер? — вежливо интересуется он мягким голосом, почти шёпотом.  — Где моя мама? — выпаливает Гермиона, но тут же спохватывается. — Простите, что так поздно. Я не знаю вашего имени, но мне нужно к моей матери.  — Меня зовут Элиос, мисс, — домовик склоняется ещё ниже, представляясь.  — Очень приятно, Элиос, — кивает Гермиона, пытаясь собраться с мыслями. – Так я могу увидеть свою мать? — К сожалению, миссис Малфой сейчас нет в поместье, — растерянно произносит домовик. — Она и хозяин Люциус уехали. Вернутся только через три дня. Гермиона вздыхает. Она не знала. Внутри всё сжимается от разочарования. Ноги вдруг становятся ватными, и она опирается на стену, чтобы не упасть. План, который казался ей спасительным, рушится в одно мгновение. Она одна посреди чужого дома, в темноте, без поддержки, без ответа на вопрос «что ей делать дальше?».  Элиос замечает её состояние и делает шаг вперёд, его большие глаза полны искренней заботы.  — Мисс Грейнджер, — тихо говорит он, — Вы выглядите уставшей. Я приготовлю чай, если желаете?   Гермиона смотрит на него и чувствует, как к горлу подступает комок.  — Нет, Элиос, — шепчет она. — Мне бы что покрепче.     — Конечно, мисс, — вдруг воодушевлённо кивает Элиос. — Прошу за мной. Я провожу вас.  Он поворачивается и семенит вперёд, подсвечивая путь крошечным магическим огоньком, который появляется у него в руке. Гермиона идёт следом, и с каждым шагом тяжесть в груди чуть ослабевает. Может, это и не тот приют, на который она рассчитывала, но здесь, по крайней мере, есть кто‑то, кто готов помочь.    Гермиона остаётся одна в спальне, в которой уже ночевала прежде. Комната кажется знакомой и в то же время чужой — тяжёлые шторы, тёмное дерево мебели, огромная постель. На полу рядом с ней стоит бутылка коллекционного виски — янтарная жидкость в толстом стекле с выгравированным гербом семьи Малфой. Элиос принёс её с поклоном, будто предлагал королевское угощение, а Гермиона лишь кивнула, не в силах выдавить даже «спасибо». Ей откровенно плевать, что подумает Люциус, когда узнает об этом. Плевать на традиции, на этикет, на все эти вековые правила поместья. Сейчас ей нужно одно: продолжить пить, пока усталость не сморит её, пока мысли не затуманятся настолько, что она сможет хотя бы на несколько часов перестать чувствовать эту боль.  Она садится прямо на пол, упираясь спиной в край кровати. Холодное дерево чуть остужает разгорячённую кожу. Гермиона подносит бутылку к губам и делает глоток: виски обжигает горло, разливается теплом по груди, но облегчения не приносит. Она закрывает глаза, глубоко вдыхает и пытается сосредоточиться на дыхании, но перед внутренним взором снова и снова всплывают слова Бена, растерянное лицо Рона, ощущение предательства, липкое и удушающее…   В этот момент дверь позади неё неожиданно открывается. Гермиона вздрагивает, чуть не роняя бутылку, и оборачивается. На пороге стоит Драко. Его волосы слегка растрёпаны, мантия накинута наспех, а в глазах плещется смесь недоумения и раздражения.    — Что ты тут делаешь? — резко спрашивает он.