Часть 21

Гермиона медленно поворачивается к нему, всё ещё держа бутылку в руке.  — А ты? Элиос сказал, что в поместье никого нет, — тихо отвечает она, её голос звучит чуть хрипло от выпитого и от усталости.  — Мне пришёл сигнал о проникновении в дом, — поясняет Малфой и заходит в комнату, бросая взгляд на Гермиону, сидящую на полу. Его брови сходятся на переносице. — Какого хера, Грейнджер?  Он делает шаг вперёд, и Гермиона невольно сжимает бутылку крепче. В его тоне не просто злость, а что‑то ещё: беспокойство, которое он тут же пытается скрыть за привычной язвительностью.  — Дверь была не заперта, — она пытается говорить твёрдо, но голос чуть дрожит. — Меня встретил домовик. Я… мне просто нужно было увидеть маму. Я не знала, что они с Люциусом в отъезде.   Малфой молчит несколько секунд, изучая её взглядом. Замечает покрасневшие глаза, дрожащие пальцы и бутылку в руке.  — Ты пьяна, — констатирует он.  Она усмехается, но без веселья. — Решила отметить? — интересуется он, кидая взгляд на валявшуюся возле неё мантию с поблёскивающим значком аврора. — Почему без Уизли?    Гермиона не отвечает. В груди всё ещё клокочет обида: горькая, жгучая, не заглушённая даже виски. Она смотрит куда‑то в сторону, на тёмный силуэт старинного шкафа у стены, и молчит.  Малфой подходит ближе и вдруг опускается на пол. Не вплотную, а на небольшом расстоянии от неё, так, чтобы не нарушать её пространство, но и не казаться совсем чужим.   Он протягивает руку и без лишних слов забирает бутылку. Хмыкает, разглядывая этикетку.    — Неплохой выбор, Грейнджер. Ты хоть знаешь, сколько это стоит?   — Мне плевать, — отмахивается Гермиона, наконец поворачивая к нему лицо. В её глазах плещется усталость и злость. — Элиос принёс мне её. Вероятно, он не стал бы раздавать какие‑то особенно редкие коллекционные бутылки.  — Элиос слишком добр, — хмыкает Малфой и делает глоток из бутылки. Алкоголь чуть меняет его лицо, но он не морщится, лишь переводит взгляд на Гермиону. — Хотя, должен признать, вкус у него хороший.    Они замолкают на мгновение. Тишина в комнате кажется почти осязаемой, не гнетущей, но и не уютной. Просто тишина, в которой можно не притворяться.    — Так ты расскажешь, что случилось? — снова спрашивает Малфой, слегка наклоняя голову и пристально глядя на Гермиону. В его голосе не назойливое любопытство, а что‑то отдалённо напоминающее участие, хотя он явно старается это скрыть.    — Ничего не случилось, — отвечает она, отводя взгляд. Её голос звучит ровно, но слишком уж нарочито, будто она пытается убедить в этом не его, а себя.  — Именно поэтому ты заявилась в мэнор и решила выпить элитного алкоголя в одиночестве? — он чуть приподнимает бровь, иронично, но без привычной язвительности.  — Какое тебе дело, Малфой? Я же сказала, что пришла к маме и… — Дай угадаю, — перебивает он, не давая ей закончить. — Уизли что‑то натворил?  Гермиона отворачивается, резко забирает у него бутылку и делает очередной жадный глоток. Виски обжигает горло, но не заглушает боль внутри. Она чувствует, как дрожат пальцы, и старается это скрыть.  — Я угадал, — кивает Малфой, наблюдая за ней.  — Хватит лезть не в своё дело, Малфой, — бросает она, стараясь вложить в слова как можно больше холода, но голос чуть дрожит.  — Раз уж я здесь, то могла бы и рассказать, что случилось, — настаивает он. Его тон остаётся ровным, почти небрежным, но в глазах читается настойчивость.  Гермиона усмехается и качает головой, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией:  — Серьёзно думаешь, что я стану тебе что‑то рассказывать?  Он чуть подаётся вперёд, не нарушая её личного пространства, но делая своё присутствие ощутимее.  — Почему нет? — спокойно спрашивает он. — Ты выглядишь ужасно, Грейнджер. Тебе определённо надо выговориться.  Она замирает с бутылкой в руке, смотрит на него и вдруг понимает, что он не издевается. В его взгляде нет насмешки, только странная, непривычная серьёзность. Это сбивает с толку.  Несколько секунд они молчат. Тишина в комнате кажется густой, почти осязаемой. Гермиона чувствует, как внутри неё что‑то трещит: барьер, который она так старательно выстраивала весь вечер. Слова рвутся наружу, но она всё ещё пытается их удержать.  — Ты не поймёшь, — наконец шепчет она, опуская глаза. — И даже если поймёшь… зачем тебе это?  Малфой чуть пожимает плечами:  — Может, потому что я здесь. И ты здесь. И, кажется, ты ведь именно за этим пришла сюда.   Она сжимает бутылку крепче, потом медленно ставит её на пол. Руки дрожат, и она прячет их между коленями, сжимая до боли, чтобы унять эту дрожь.  Рассказывать Малфою она не собирается. Это уже слишком. Слишком личное, слишком болезненное. Пусть он и сидит рядом, пусть и смотрит так, будто действительно готов выслушать, — это ничего не меняет. Она продолжает молчать, устремив взгляд в одну точку на ковре, где узор сплетается в причудливые завитки.  Малфой тоже не нарушает тишину. Он лишь делает пару глотков виски, затем ставит бутылку между ними — так, чтобы каждый мог дотянуться. В комнате повисает странное, непривычное равновесие: не враждебное, не дружелюбное, а какое‑то… нейтральное. Будто они на время забыли, кто есть кто.  Драко достаёт пачку сигарет, на мгновение задерживает взгляд на ней, словно решая, стоит ли предлагать, и всё‑таки протягивает пачку Гермионе.  Она не отказывается. Вытягивает одну сигарету и прикуривает от маленького магического огонька, который Малфой создаёт своей палочкой. Он тоже прикуривает, делает глубокую затяжку и выпускает дым в сторону.  Они курят в тишине. Дым тонкой струйкой поднимается к потолку, смешиваясь с полумраком комнаты. Тиканье старинных часов где‑то вдалеке отсчитывает секунды. Гермиона чувствует, как напряжение понемногу отпускает её. Не полностью, но достаточно, чтобы вдохнуть чуть глубже.  Вдруг она поворачивается к нему и говорит, чуть хрипловато:  — Тебе не пора домой? Астория наверняка тебя потеряла.  Малфой чуть приподнимает бровь, выпускает дым и смотрит на неё с лёгким удивлением:  — С чего ты взяла, что я был с ней?  — Разве вы не живёте вместе? — спрашивает она, слегка нахмурившись.  — Нет, Грейнджер, — отвечает он спокойно. — Я живу один.  Гермиона поднимает брови. В её взгляде мелькает недоумение, но она решает больше не спрашивать, хотя это кажется ей странным. Вместо этого просто кивает и снова отворачивается к окну, наблюдая, как луна пробивается сквозь тяжёлые шторы.  Время тянется, словно расплавленная смола. Они продолжают пить : виски обжигает горло и понемногу размывая острые углы реальности. Гермиона не замечает, как они постепенно сближаются: сначала их локти случайно соприкасаются, потом плечи, и вот уже она отчётливо чувствует тепло его плеча рядом со своим.  Они болтают о какой‑то ерунде: о коллегах, о нелепых случаях на работе, об особенностях новых защитных заклинаний для аврорских мантий. Гермиона даже забывает о том, что случилось буквально несколько часов назад. О Роне, о его предательстве, о мерзких словах Бена — всё это отступает куда‑то далеко, за пределы сознания. Ей необходимо отвлечься. Хотя бы сегодня не думать о том, что Рон всё разрушил.  Она поворачивает голову, наблюдая за Малфоем. Он снова курит: медленно затягивается, дым струится между его пальцев. В свете ночника его волосы кажутся ещё более растрёпанными, чем обычно, и это почему‑то выглядит… по‑домашнему. Она замечает родинку на его щеке: маленькую, почти незаметную, которую, кажется, никогда раньше не видела.  — Дыру во мне сотрёшь, — хмыкает Малфой, ловя её взгляд. Его губы чуть дрожат в привычной усмешке, но в глазах появляется что‑то новое, нечитаемое.  — Что, уже смотреть нельзя? — хмыкает она в ответ, но голос звучит чуть тише, чем нужно. Ненароком её взгляд скользит к его губам — тем самым, что снова обхватывают сигарету, уверенно и чуть лениво.  Драко поворачивается к ней с ухмылкой на губах и выдыхает дым тонкой струйкой в сторону, чтобы не попасть ей в лицо. Затем облизывает губы быстро, почти незаметно. Но Гермиона ловит это движение. И что‑то внутри неё надламывается.  — В чём дело, Грейнджер? — спрашивает он, замечая её смятение. В его тоне слышна лёгкая насмешка. Он чуть наклоняется ближе, и расстояние между ними становится опасно маленьким.  Она вдруг забирает у него сигарету: резко, почти выдёргивает из пальцев. Затягивается сама сильно, жадно, пытаясь унять собственную дрожь. Дым заполняет лёгкие, но не заглушает того, что нарастает внутри: смесь алкоголя, усталости, боли и одиночества…  Она выдыхает медленно, прерывисто. И в этот момент ловит его взгляд на своих губах. Это становится последней каплей.  Гермиона отбрасывает сигарету: та падает на пол и гаснет. Не давая себе времени на раздумья, она подаётся вперёд. Её руки касаются его плеч сначала неуверенно, потом твёрже. И она накрывает его губы своими, целуя.  Поцелуй выходит резким, почти отчаянным. В нём вся её боль, злость, обида и отчаянное желание хоть на мгновение перестать чувствовать себя такой одинокой. Малфой отвечает, его руки мягко ложатся на её спину, притягивают ближе. Поцелуй становится глубже, медленнее, и вдруг всё вокруг теряет значение.    Гермиона забирается к нему на колени и садится верхом, не разрывая поцелуй. Движение выходит порывистым, почти отчаянным, будто она больше не в силах сдерживать то, что копилось внутри. Её ладони ложатся на его плечи, пальцы чуть впиваются в ткань рубашки, словно она боится, что всё это исчезнет, растворится, как дым.  Драко сжимает её талию сначала осторожно, будто проверяя границы дозволенного, а затем увереннее, крепче. Его пальцы скользят ниже, обхватывая её бёдра, и от этого прикосновения по спине Гермионы пробегает дрожь. Она чувствует тепло его рук сквозь тонкую ткань, которая кажется сейчас невыносимо лишней.  У Гермионы перехватывает дыхание, и она почти задыхается, когда его язык проникает в рот, встречаясь с её собственным в безумном танце. Поцелуй не похож на тот первый, отчаянный и сбивчивый. Теперь он жадный, требовательный, но в то же время удивительно точный: Драко будто изучает её, запоминает, пробует на вкус.  Она невольно выгибается навстречу, прижимаясь к нему ближе, и слышит, как он тихо, почти неслышно, выдыхает не то стон, не то шёпот. Его пальцы впиваются в кожу чуть сильнее, и это отзывается в ней горячей волной, которая растекается от живота к кончикам пальцев.  Гермиона запускает руки в его волосы: они на ощупь мягче, чем она ожидала. Она слегка оттягивает пряди, и Драко издаёт низкий звук где‑то в глубине груди. Его губы отрываются от её рта, скользят по скуле, вниз, к шее. Он касается губами пульсирующей жилки, и Гермиона не может сдержать тихий стон.  — Грейнджер… — шепчет он, и его дыхание щекочет кожу, заставляя её вздрогнуть. В голосе смесь удивления и чего‑то ещё, чего она не решается назвать.  Она не отвечает. Вместо этого наклоняется и снова находит его губы теперь уже медленнее, но не менее страстно. Её пальцы скользят по его шее, ощущают учащённый пульс. Мир вокруг перестаёт существовать: нет ни предательства Рона, ни боли, ни страха перед будущим. Есть только тепло его тела, жёсткость его пальцев на её бёдрах, прерывистое дыхание, смешивающееся в одном ритме.  Драко чуть отклоняется, смотрит на неё. В полумраке комнаты его глаза кажутся почти чёрными, зрачки расширены. Они не говорят ни слова. Вместо этого Гермиона наклоняется и целует его снова: глубоко, уверенно, без тени сомнения. Её руки скользят к воротнику его рубашки, пальцы начинают расстёгивать пуговицы. Драко на мгновение замирает, а затем его руки снова сжимают её талию, притягивают ближе. Так близко, что между ними не остаётся ни миллиметра расстояния.  Гермиона расстёгивает пуговицы его рубашки одну за другой, не торопясь, но и не останавливаясь. Её пальцы чуть дрожат от напряжения, от желания, от того, что каждый миллиметр открывающейся кожи вызывает в ней жар. Драко замирает под её руками, только дыхание становится чаще, тяжелее. Когда рубашка распахивается, она проводит ладонями по его груди, по твёрдым мышцам, по зажившим шрама, по дорожке волос, спускающейся к лобку… Он хрипло выдыхает, и его руки, лежавшие до этого на её бёдрах, скользят под её свитер. Пальцы касаются голой спины, и Гермиона вздрагивает от этого прикосновения — от того, как бережно, почти благоговейно он ведёт ладонями вверх, к лопаткам.  — Сними, — шепчет он, и в этом слове нет приказа. Скорее мольба.    Она медленно стягивает свитер через голову, отбрасывает его куда-то в темноту. Остаётся в тонком кружевном лифе, и чувствует, как его взгляд проходит по ней, оставляя невидимые следы. Драко проводит большими пальцами по её ключицам, спускается к вырезу, очерчивает край ткани.  Она сама расстёгивает лифчик резким, уверенным движением, не стесняясь. Ткань падает, и вот она уже сидит на нём обнажённая до пояса, чувствуя, как его пальцы сжимают её талию, как он тянет её ближе, ближе, пока её грудь не касается его груди. Кожа к коже: горячо, идеально.  Она целует его уголок губ, скулу, мочку уха, спускается к шее, чувствуя, как бьётся его пульс. Кусает нежно, и тут же зализывает. Драко стонет тихо, сорвано, и его руки впиваются в её ягодицы, сжимая почти до боли.  — Грейнджер… — его голос ломается. — Если ты не остановишься… — Я не остановлюсь, — отвечает она ему в губы.  Она отстраняется ровно настолько, чтобы стащить с него брюки, а он помогает, приподнимая бёдра. Затем Гермиона сама избавляется от своих, медленно, сводя его с ума каждым движением. Теперь они оба обнажены, и в полумраке комнаты она видит, как напряжено его тело, как расширены зрачки.  Она садится на него верхом не спеша, чувствуя, как его возбуждённый член упирается в неё. Горячий и пульсирующий. Драко закусывает губу, его пальцы впиваются в её бёдра до боли. Она приподнимается, обхватывает его член рукой, и медленно опускается, принимая его в себя дюйм за дюймом, чувствуя, как он заполняет её, растягивает, наполняет до краёв.  Они оба замирают на секунду. Гермиона закрывает глаза, привыкая к ощущениям. Драко под ней тяжело дышит, его грудная клетка ходит ходуном.  — Салазар, — несдержанно шепчет он. — Двигайся, Грейнджер.    В этом шёпоте мольба и приказ одновременно. И она начинает двигаться. Медленно, плавно, насаживаясь на него и приподнимаясь, чувствуя, как он скользит внутри неё, как каждый миллиметр отдаётся теплом. Её руки лежат на его плечах, пальцы впиваются в кожу. Она смотрит на него сверху вниз: на его прикрытые веки, на приоткрытый рот, на то, как он теряет контроль под ней.  Их взгляды вдруг встречаются, и это почти слишком интимно, почти слишком честно. Она ускоряется, задавая ритм. Драко помогает, приподнимая бёдра навстречу, входя глубже, и Гермиона вскрикивает от головокружительных ощущений его члена внутри себя.  Она двигается на нём всё быстрее, почти исступлённо, и Драко смотрит на неё снизу вверх: на её растрёпанные кудри, на прикушенную губу, на то, как её грудь колышется в такт движениям.  Одним движением он подхватывает её под ягодицы и резко поднимает её. Она ахает от неожиданности, когда падает спиной на прохладную постель. Драко нависает сверху тяжёлый, горячий, его предплечья упираются по обе стороны от её головы.  Малфой не даёт ей опомниться. Он разводит её колени, и входит снова: резко, одним глубоким толчком, до самого основания. Гермиона вскрикивает, но не от боли, а от неожиданной, ошеломляющей полноты, от того, как резко меняется угол, как глубоко он теперь проникает. Её вскрик звучит как мольба.  Он замирает на секунду, глядя ей в глаза. Их взгляды встречаются. В серых глазах плещется что-то, чему она боится дать имя: не только похоть, не только власть. Что-то отчаянное, почти болезненное. Его взгляд требует, чтобы она смотрела только на него, и она не может отвести глаз, даже если бы захотела.  Он начинает двигаться резко, размашисто, но не грубо. Каждый толчок оказывается точным, глубоким, заставляющим её выгибаться навстречу. Он входит в неё так, словно это последний раз в его жизни — отчаянно, жадно, вколачиваясь в неё снова и снова. Его дыхание сбивается, на лбу выступает испарина, но он не закрывает глаз: всё смотрит на неё, и от этого взгляда у неё перехватывает дыхание сильнее, чем от его члена внутри.  Гермиона обхватывает его лицо руками, проводит большими пальцами по скулам: влажным, горячим. Она чувствует, как он пульсирует внутри неё, как её мышцы сжимаются вокруг него в такт толчкам. Её бёдра поднимаются выше, обхватывают его за талию, впуская ещё глубже, насколько это возможно.  Он ускоряется, и мир вокруг перестаёт существовать. Остаются только они — влажные от пота, спутанные, соединённые самым тесным образом из возможных. Гермиона стонет при каждом особо глубоком толчке, впиваясь ногтями в его спину, оставляя алые полосы. Ей не больно — ей невыносимо хорошо, до слёз, до хриплых стонов, который она не узнаёт. Хорошо так, как никогда не было… Оргазм накрывает её судорожной волной, выгибает спину и заставляет выкрикнуть его фамилию. Она кончает, сжимаясь вокруг него, и это сжатие добивает Драко. Он кончает следом, сдавленно стонет, утыкаясь лбом в её плечо, вжимаясь так глубоко, как только может.  Несколько секунд они лежат неподвижно, тяжело дыша, словно пытаясь осознать произошедшее. Его вес приятно давит на неё, не давая улететь в то забытье, которое уже подкрадывается к краю сознания. Затем Драко выходит из неё, и быстрым, почти машинальным взмахом палочки произносит очищающее заклинание. Тёплая волна магии проходит по её бёдрам, стирая следы их близости, оставляя только влажное тепло кожи и лёгкое покалывание. Гермиона чувствует, как он откатывается в сторону, и холод воздуха касается её тела там, где только что было жарко и тесно. Она прикрывает глаза, пытаясь вернуть дыхание, когда слышит его голос. — Ты принимаешь зелья? — спрашивает он. Гермиона молча кивает и поворачивает голову, смотря на его профиль: острый нос, впалые щёки, влажные от пота светлые волосы, прилипшие ко лбу. В полумраке комнаты он выглядит почти уязвимым. Не тем надменным Малфоем, а просто мужчиной, которого только что разобрали на части и собрали заново.  Гермиона всё ещё не может дышать ровно: грудь тяжело вздымается, сердце колотится где-то в горле, и по телу пробегают запоздалые судороги удовольствия. Она прикрывает глаза, чувствуя, как внутри медленно затихает пульсация, как волна за волной отступает тот самый жар, который она никогда не думала, что способна испытать. Именно здесь, с ним. Она подозревала, что он хорош. Догадывалась, что он умеет доставлять удовольствие. Но чтобы вот так... Чтобы всё тело содрогнулось, чтобы мир на секунду исчез, чтобы она потеряла себя настолько, что не помнила, как дышать, — этого она не ожидала. Потому что она думала, что не способна на это. Она привыкла считать себя сломанной, холодной, той, у кого «что-то не так». Она читала книги, изучала статьи, но каждый раз оставалась с пустотой внутри, с разочарованием и тихим, глухим стыдом. Она убедила себя, что оргазм — это не про неё. Что её тело просто не создано для этого. Что она фригидна, и с этим нужно смириться. Она смирилась. Но сейчас, лёжа с ним в постели с всё ещё дрожащими коленями, она понимает, что ошибалась. Все эти годы она ошибалась. Дело было не в ней. Дело было в Роне, в их неуклюжей близости, в том, что он никогда не знал, куда прикоснуться, где надавить, как прочитать её тело. Она смотрит на него и понимает, что внутри неё больше нет стыда. Нет страха, что с ней что-то не так. Есть только тихое, тёплое, почти благоговейное удивление. Она моргает, и её губы трогает едва заметная улыбка. Он тянет её к себе, и она послушно прижимается к его боку, укладывая голову на плечо. Его рука автоматически обвивает её, притягивая ближе, пальцы запутываются в кудрях.  Тишина в комнате становится плотной, почти осязаемой. Гермиона чувствует, как его дыхание становится глубже, ровнее. Он засыпает быстро, как человек, который давно не позволял себе расслабиться по-настоящему. Его пальцы, ещё минуту назад перебиравшие её волосы, замирают, тяжелеют. Она осторожно поднимает голову, всматривается в его лицо: во сне он выглядит моложе, беззащитнее, и от этого зрелища у неё сжимается сердце.  Она могла бы уйти. Могла бы тихо встать, одеться, уйти и сделать вид, что этой ночи никогда не было. Но её тело не слушается разума. Она остаётся лежать в его объятиях, слушая размеренное биение его сердца, и с каждой минутой решение остаться кажется всё более правильным.  Гермиона прижимается щекой к его груди. Она не знает, что будет утром. Не знает, как посмотрит на него в кабинете, как вообще сможет смотреть ему в глаза. Но сейчас, в этой темноте, в этой постели, где время остановилось — ей плевать.  Она закрывает глаза и позволяет сну накрыть себя. Её последняя мысль перед тем, как сознание уплывает в темноту: она здесь, с ним, и она не жалеет…