Глава 5. Княжна Радмила

Высоко над горой, в высоком дворце времен Бронислава Великого, одно за другим гасли окна, блестевшие в сумерках пластинками слюды. Где-то внизу плескались волны полноводной Данатры. Лесной, еще теплый осенний ветерок доносил запах спеющих яблок. В быстро темневшем небе растворялись последние отблески заката. В одну из богато обставленных светлиц вошла девушка. Она двигалась быстро, решительно, как бы сдерживая кипевшие в ней бурные чувства. Но их выдавало ее шумное дыхание, сильно вздымавшаяся под легким платьем грудь. Она отшвырнула носком изящного сафьянового башмачка шкуру пардуса, постеленную на пол. Горевшие на столе свечи выхватили из темноты узкое смуглое лицо, нос чуть с горбинкой, яркие золотисто-карие глаза, в минуту сильного волнения блестевшие еще сильней обычного. Видно было, что это девушка с сильным характером. Ее волосы, заплетенные, как полагалось незамужней девушке, в одну косу, были красиво уложены вокруг высокого открытого лба, образуя венец. Она была рыжеволосой, и отблески свечей придавали ее волосам оттенок темного меда. Казалось, что и от всего ее девичьего очарования должна исходить сладость меда, в меру сдобренного пряностями, а порой и способного охмелять иные буйные головы. За ней следовала вторая девушка, ее челядинка. Войдя в светлицу, она откинула шелковое покрывало с постели своей госпожи и стала помогать ей раздеться на ночь. Осторожно свернув ее платье, растерла княжну влажным полотенцем, вымоченным в отваре мяты и чабреца. Затем надела на нее тонкую ночную сорочку и стала бережно расплетать косу. Волосы княжны падали на плечи и спину роскошными волнами, в зыбком свете переливаясь разными оттенками - от медного до нежно-золотистого. Служанка, расчесывая гребнем ее волосы, неудержимо восхищалась их красотой: - Ах, княжна! Такие густые волосы - и при этом мягкие и легкие, как пух! А как они блестят, какой редкий у них оттенок! Жаль, что твой жених, княжич Бранимир, сейчас не видит их, и тебя вместе с ними, конечно, тоже. Как только увидит, он обязательно в тебя влюбится, княжна, я уверена!.. Княжна гневно топнула босой ножкой по полу. - Помолчи, Ивка! У меня голова болит и без твоей сорочьей трескотни!.. Ты закончила? Тогда ступай к себе. Я хочу остаться одна. Челядинка растерянно замерла на месте. - Но, госпожа! Как я могу уйти? Может быть, ты позовешь меня среди ночи?.. Да и твой батюшка, великий князь, велел, чтобы я ночевала в твоих покоях... Княжна с досадой скрипнула зубами, но больше ничем не выдала своего недовольства. - Я не позову, обещаю! Я так устала, и хочу только спать. Да и ты, думаю, тоже. Возьми ключ и закрой дверь снаружи. А утром придешь, словно всю ночь была при мне, - проговорила она, ложась в постель и закрывая глаза. Челядинка поцеловала руку своей госпоже, благодаря ее за доброту, и вышла, закрыв дверь ключом. Княжна внимательно прислушивалась, ожидая, когда вблизи ее покоев стихнет любое движение. Притворная сонливость сразу оставила ее. Выбрав момент, она задула все свечи, кроме одной. Взяв последнюю свечу, девушка босиком прокралась по расписному полу к окну, распахнула его и взмахнула рукой, так что пламя свечи затрепетало. Внизу мелькнул такой же отблеск света. У княжны взволнованно и гордо забилось сердце. - Мечеслав! Мечеслав! - шепотом позвала она. В следующий миг услышала в темноте, как кто-то карабкается по резным украшениям на стене. Для ловкого, сильного мужчины забраться по стене на третий ярус дворца было не такой уж трудной задачей. Через несколько мгновений он перемахнул подоконник и оказался рядом с ней. Блеск свечи выхватил из темноты его лицо, обветренное и смуглое, но сохранившее все преимущества мужской красоты вместе со свойственным только ему обаянием. Сейчас, радостно улыбнувшись при виде княжны, он и вовсе, казалось, превратился в беззаботного юношу, словно и не было долгих скитаний. Она бросилась ему в объятия, обняла руками за шею, пригнув к себе гордую голову витязя, который обнимал ее за талию. Целовались долго, жадно, не желая отпускать друг друга. Наконец, когда уже туманилось в глазах, и ноги дрожали от радостного предвкушения, Мечеслав нашел в себе силы отстраниться. - Нам нельзя больше, Радмила! - проговорил он с глубоким вздохом. - Я на рассвете ухожу с бродниками на войну, как велел твой батюшка. А ты завтра уезжаешь в Яргород... Станешь там женой моего двоюродного братца... А мне туда заказан путь! Он печально склонил голову, шагнул к окну, собираясь уйти тем же путем. Но девушка схватила его за руки с неожиданной для ее тонких пальцев силой. - Подожди, прошу тебя! Хочешь, я завтра к батюшке пойду и скажу, что не выйду замуж ни за кого, кроме тебя? Мечеслав медленно покачал головой. - Не надо! Не порти себе жизнь. Не судьба нам быть вместе... - Почему? Ты меня не любишь? - губы княжны сжались, крылья ее носа затрепетали. Князь-изгой взглянул на нее с укоризной. - Я тебя люблю так, как уже не надеялся, что мне когда-нибудь доведется любить! Думал - во мне давно уже выгорели все чувства, кроме памяти о родном доме да упоения битвой. Как у зверя лесного... Ты одна, Радмила Мирославна, мне открыла, что я еще человек с живой душой. Но как раз потому я и прошу: не губи себя! Никогда твой батюшка, великий князь, не отдаст тебя мне в жены! Кто я теперь? Князь без княжества, обреченный служить другим, наемник, атаман вольных братьев... Разве пара для первой невесты Сварожьих Земель? - Если на чашу весов положить нашу любовь, то она далеко перевесит все богатства Яргорода! - Радмила гордо вскинула голову. И внезапно ей в голову пришла новая мысль: - Мечеслав! А что если ты увезешь меня прямо сейчас? За ночь мы далеко ускачем! А там принесем жертвы в первом же святилище Лады. А замужнюю женщину отнимать у мужа нельзя! На лице Мечеслава отразилась жестокая внутренняя борьба. Прежде он всегда ввязывался в любое рискованное предприятие, не заботясь об осторожности. Но с княжной Радмилой все было по-другому. Из них двоих он все же был гораздо старше, опытнее, и чувствовал, что его долг - образумить ее и себя. Но с каким же трудом ему удалось воззвать к голосу здравого смысла! - Одумайся, лисичка моя! Да ведь против нас с тобой поднимутся все Сварожьи Земли. Не найдется уголка, где мы могли бы жить спокойно. Даже наши Камышинники сотрут с лица земли. - А ты увези меня куда-нибудь дальше! К аллеманам, к арвернам! Или наоборот - в степи, к команам. У меня мать была из их рода, я выдержу кочевую жизнь. А если хочешь, уйдем с тобой вовсе в необжитые края: вниз по Великой Реке или к горам Каменного Пояса, где мало кто из сварожан бывал. Там ты со своими бродниками создашь свое княжество и будешь править. - Нет, нет, Радмила! Мы не сможем! - Мечеслав порывисто отвернул голову от ее озаренных надеждой глаз. - Ты не выдержишь кочевой неустроенной жизни. Поверь, я знаю, о чем говорю. Пусти меня... Нам нужно расстаться... И, когда он уже готов был отступить обратно к окну, словно спасаясь бегством, Радмила снова обняла его, прижалась всем телом, горячим как раскаленная лава, сквозь тонкую сорочку. - Не уходи! Хоть эту одну ночь да мой будешь. Стану всю жизнь тебя вспоминать, ложась в постель с твоим родственничком Бранимиром. Мысленно всегда с тобой останусь... Она притянула его к себе, и они упали на постель, сминая простыни, и надолго забыли обо всем, кроме друг друга, словно вознеслись на спине исполинской птицы в Ирий, где радуются души лучших из людей... Мечеслав проснулся первым, когда за окном было еще темно. В своей боевой и скитальческой жизни князь-изгой выработал умение спать недолго и просыпаться быстро, как бы приказав самому себе. Такое умение развито у диких зверей и птиц, а среди людей - у воинов, охотников, путешественников, разбойников, - словом, у тех, кто привык постоянно ночевать в любых условиях и не избалован мягкой постелью. И вот, проснувшись, он вспомнил все, с нежностью поглядев на спящую Радмилу при свете той же свечи, и стал торопливо одеваться. Но, как ни старался он двигаться тихо, княжна сладко потянулась, распахнула глаза и села на постели. Обняла за плечи своего любовника и потерлась об него щекой. - Вот ты и мой муж, а я твоя жена! Светлая Лада нас соединила! Они вновь крепко обнялись на долгое-долгое мгновение. Но затем Мечеслав с усилием освободился. - То, что случилось - божественное безумие, это как затмение, буря, пожар! Могли ли мы ему противостоять? Но лучше постарайся его изжить и идти дальше, Радмила. У тебя иная судьба... Но она, не слушая его, вдруг вскинула голову, горячо раздувая ноздри, как молодая необъезженная кобылица. - Послушай, Мечеслав! Ведь я могу, став женой Бранимира, отравить его... У иноземных торговцев можно за хорошую цену достать что угодно, любые средства! А когда Бранимир умрет, ты сможешь вернуться в Яргород. Мы уберем и его отца, если его не сломит смерть сына. И ты останешься единственным законным наследником, женишься на мне, и мы будем править Яргородщиной много лет, а после нас - наши дети... Мечеслав отскочил от нее, словно ужаленный. - Не смей даже говорить такого! Как ты можешь желать сделаться убийцей? - Разве ты не слышал: тот, кто любит, способен на все ради своей любви, - укоризненно проговорила княжна, подходя к нему ближе. На сей раз он не отстранился, но обнял девушку, гладя ее острые плечи, словно хотел погасить горящий в ней огонь. - Не говори мне об убийствах! Если бы ты до такого дошла, мне пришлось бы бояться и ненавидеть тебя. - А мне казалось, что ты не очень-то любишь своих родственников, и тебе не будет жаль, если бы их смерть освободила для тебя Яргородский престол, - в голосе Радмилы не слышалось настоящего сожаления, одно лишь недоумение. - Так и есть! За эти годы не было ни дня, когда я не вспоминал, по чьей милости лишился княжества. И плакать по дядюшке и братцу не стал бы, если бы их взяла Морана, или погибли бы в какой-нибудь битве. Но подло отравить их - совсем иное дело! А при мысли, что ты на такое решишься, у меня кровь стынет в жилах. Нет-нет, Радмила, прошу тебя! Я не позволю тебе сделаться злодейкой, пусть даже тебе в отчаянии и пришла такая жуткая мысль... И она, опустив глаза, заверила его, что выбросит навсегда из головы мысли об убийстве будущего мужа. - Но я надеюсь, что боги все же со временем соединят нас! - проговорила княжна, снова - в последний раз, - целуя своего любовника. Их заветная свеча почти догорела. За окном стало светать. Где-то в саду удивленно пискнула первая проснувшаяся птица. Тогда и Мечеслав вырвался из рук Радмилы и вскочил на окно. - Прощай, лисичка моя! Счастья тебе! - проговорил он на прощание, прежде чем навсегда исчезнуть из ее девичьей спальни. Оставшись одна, Радмила упала на постель, еще хранящую его запах, и горько, отчаянно зарыдала. Ей не суждено было надолго остаться одной. Вскоре постучала Ивка, вошедшая, чтобы одеть свою госпожу. Она сообщила ей: - Княжна! Великий государь, твой батюшка, тебя зовет! Сердце у Радмилы трепыхнулось пойманной рыбкой. Но она ничем не выдала своей тревоги, гордо вскинула голову: - Сейчас иду! С отцом, тогда еще не великим князем, она обычно общалась без страха, даже свободнее, чем ее братья. Выросшая без матери, она не очень-то понимала девичьи условности, усвоив лишь как необходимость. В детстве, здороваясь с князем Мирославом, прыгала ему на шею или вперед всех напрашивалась с ним на охоту, и он, смеясь, называл ее дикаркой. В глубине души ей не верилось, что отец может быть строгим. Но зачем он зовет ее сейчас? Просто так, попрощаться? Или?.. Когда вошла к нему в покои, великий князь глядел в окно, как снаряжается во дворе обоз, что должен отвезти княжну в Яргород. Обернувшись к дочери, ласково кивнул. Это обнадеживало, и девушка постаралась улыбнуться в ответ. - Ну вот, Радмила, отпускаю тебя в новую жизнь! - произнес он глухим голосом. - Надеюсь, боги будут к тебе милостивы. Особенно светлая Лада, покровительница любви и брака, - с этими словами он надел дочери на шею цепочку с оберегом в виде двух серебряных лебедей. Радмила стояла, ни жива ни мертва. Если бы могла она умолить отца не отсылать ее прочь... - Кстати: я послал Мечеслава с его бродниками в Мшистые Топи. Там, по слухам, Ярополк опять зашевелился, пусть погоняют его, - продолжал Мирослав Брониславич. Княжна промолчала, не зная, к чему клонит отец. - Ты поняла, что это значит? Мечеслава ты больше не увидишь. Я давно заметил вашу взаимную склонность, и мне не хотелось, чтобы ты отказалась ехать из-за этого шального. Радмила вдруг упала на колени перед отцом, взмолилась, позабыв о привычной гордости: - Батюшка, прошу тебя: отдай меня замуж за Мечеслава, и мы вечно будем благодарить тебя! Подумай: ведь Мечеслав помог тебе отстоять Змеев и Брониславль, когда Ярополк вторгся в Лесную Землю. Мечеслав много раз приносил тебе победы. Разве за это он недостоин стать твоим зятем? Князю Мирославу Брониславичу тоже непросто давался разговор с меньшей и любимой дочерью. Радмила росла без матери, а сам он никогда не знал точно, как обращаться с ней. Этот разговор, собственно, следовало бы вести женщине, матери, но его вторая супруга, агайская царевна Лаодика, занималась лишь своими детьми, а с пасынками не ладила. И он догадывался, что теперь становиться требовательным родителем, готовясь отдать дочь замуж, немного поздновато. - Мечеслав нищ. У него ничего нет. И снова Радмила будто сорвалась с цепи, ошеломив отца, как прошлой ночью - любовника: - А разве ты не можешь даровать Мечеславу Яргородское княжество, его законный удел? Ведь ты - великий князь всех Сварожьих Земель! Что тебе Предраг с его сыном? Князь Мирослав Брониславич наклонил голову, как тур, словно не узнавал родную дочь. - Ты и впрямь дикарка! Иначе понимала бы, что и великий князь далеко не властен в выборе союзников, не ставит и не свергает других князей, как ему заблагорассудится. От яргородских князей я видел много добра. Когда бы ни их куны, ни силы их полков, возможно, и не бывать мне великим князем, не вернуть праотеческого Дедославля! Сорвать твою свадьбу с Бранимиром значило бы оскорбить их на всю жизнь! А Мечеслав все равно Яргородского княжества никогда не сможет вернуть. Его там давно забыли. Если бы ты стала его женой, пришлось бы жить изгойкой, бродяжьей женкой, какими обзаводятся бродники. - Моя любовь бы все вынесла! - надменно произнесла Радмила, высоко вздернув подбородок. Великий князь растерянно кашлянул, не ожидая от дочери такого упорства. Немного помедлил, гладя коротко подстриженную бороду, - искал нужные слова. - А ты подумай-ка, что значит жить на чужбине, с мужем-изгоем, - проговорил он внушительно, веско. - Ты ведь у меня всю жизнь сама распоряжаться любила, за хозяйку в доме была, пока я снова не женился. Да и потом тоже. Никто ни разу тебе слова поперек не молвил. А там - где бы ни довелось прижиться, чей бы хлеб ни стали есть, да все же чужой. Придется повиноваться другим, зависеть от их прихотей, а гордость свою подальше засунуть. Ты, дочь великого князя, окажешься в приживалках у чужих владетелей. Будешь терпеть и насмешки, и упреки. Холопская доля, не княжеская. А дети пойдут - и им жить бездомными изгоями? А? И ведь тебе такая жизнь будет гораздо тяжелей, чем тем, кто всегда был беден и жил на чужих хлебах: ты-то будешь помнить, чего лишилась! Ну что, ради своей любви к Мечеславу согласишься век мыкаться без своего очага, бродягой? Радмила сидела на скамейке, раздираемая на части противоречивыми желаниями. Лицо ее раскраснелось, как от жара. - Но я ведь вижу, - продолжал отец, - что тебе нравится быть княгиней. Ты попросту никогда не могла представить себя кем-то другим. Тебе нравится жить в богатстве, в холе и неге, повелевать послушными слугами и придворными. Радмила кивнула, словно голова ее вдруг непроизвольно мотнулась вниз. - Так я и думал, - продолжал князь Мирослав Брониславич. - Перед тобой тяжелый выбор, дочка! Не думай, что я не пойму. Но любовью к Мечеславу тебе пожертвовать все же легче, чем положением княгини. Так отправляйся в Яргород и постарайся стать хорошей женой княжичу Бранимиру. Он этого достоин. Умный и приятный молодой человек. Кроме того, у него нет ни матери, ни мачехи, ни сестер, так что ты сразу же станешь там хозяйкой, некогда станет вспоминать свои девические мечты. А как пойдут у вас дети, и вовсе поймешь, что началась другая жизнь, и нет возврата к прежней. Так ты согласна? Княжна поднялась со скачьи с горделивым видом, достойным внучки Бронислава Великого. - Да, батюшка! Я стану яргородской княгиней. - Вот и умница! - с чувством проговорил великий князь. - Ну, подойди, поцелуемся на прощание! Прижав дочь к груди, он проговорил ей на ухо вполголоса, царапая ей щеку колючей бородой: - И запомни, если покажется твоя судьба несправедливой: не я тебя насильно отдаю в жены, а ты сама, все взвесив, сделала такой выбор. Это, знаешь ли, девонька, большая разница! - Да, батюшка! Благодарю за все, и желаю тебе счастья и долгих лет жизни! - проговорила Радмила, сглотнув комок в горле. И вышла прочь, сердито стуча каблучками по старым скрипучим половицам. А яргородский княжич Бранимир тем временем ждал наступления осени, когда придет пора "варить свадебную кашу". Все это время во дворце усиленно готовились к предстоящему радостному событию. Горожане украсили двери своих домов ветками хмеля и колосьями, выражая этим наилучшие пожелания будущей молодой чете. Однако время сбора урожая, после которого в Сварожьих Землях обычно играли свадьбы, тянулось, казалось, очень медленно. Будущему жениху привезли портрет невесты, написанный агайским живописцем. Княжичу понравилось изображение, и он подолгу любовался осенней роскошью ее волос, вишневыми губами, нежным овалом лица, которому степная смугловатость и некоторая резкость черт лишь добавляла яркости, необычности в облике. Разглядывая портрет княжны, думал о будущей семейной жизни с нею. Красота, если не преувеличил художник, - это еще не все. Какой окажется пока еще незнакомая княжна Радмила? Что она любит, что предпочитает, интересно ли будет говорить с ней? Раз уж боги создали человека сложным существом, не ограничивающимся простейшими телесными желаниями, раз ему дано стремиться к близости духа и к умственным наслаждениям, - стало быть, каждому на этой земле не так-то просто найти того, кто нужен на самом деле. Если удается вполне воплотить все свои чаяния, - тогда, конечно, нет ничего счастливее такой любви. Но и способов испортить жизнь себе и окружающим у человека гораздо больше, чем у любого другого существа. Именно об этом размышлял Бранимир утром накануне своей свадьбы, закрывшись среди книг и собрания древностей, где все было привычно и мило. От волнения он ничего не ел за завтраком, а когда взял в руки книгу, не замечая даже, какую, заметил, что руки у него дрожат. И время, как назло, тянулось медленно-медленно. В больших водяных часах, стоявших на столе. едва перетекло воды вниз на деление, означавшее один час - а ему казалось, что прошло уже полдня. На его счастье, Собеслав пришел развлечь друга детства. Сын его бывшего наставника почти не изменился с годами, хоть и превратился из мальчишки в высокого плечистого парня. Он, как прежде, то рассуждал обо всем, будто агайский философ, то шутил и дурачился, как ребенок. Вот и теперь, взяв в руки старинный свиток бересты, исписанный обычными резами и священными рунами, многозначительно произнес: - Этот свиток помечен датой более пятисот лет назад! Уже тогда сварожане знали грамоту, простую и рунную. Мы просвещеннее многих народов, мнящих себя образованными. Своей цели он добился: Бранимир сразу отвлекся от своих переживаний и втянулся в ученую беседу. - С чего ты взял, что грамота в те времена была только у сварожан? Известны с самых древних времен магические руны у норландцев и аллеманов. Даже литтские жрецы записывают свои заклинания особыми знаками. А марцийцы, агайцы, народы с Восхода! У них грамота известна с очень давних пор. Собеслав тоже оживился, встряхнул вихрастой головой. - И при этом, заметь, знаки, особенно священные, у всех народов пишутся похоже! Так может быть, сварожане когда-то, в додревние времена научили им прочие народы? Это было бы прекрасно! Правда, у нас пока нет доказательств. Но я их непременно найду, будь уверен! Бранимир тогда принял слова друга за шутку, рассмеялся и махнул рукой: - Ничего ты не найдешь! Оставь уж другие народы в покое, - и, вдруг посерьезнев, добавил: - А вот хотелось бы знать: с моей будущей женой смогу говорить о науках? Пожалуй, она и не поймет ничего, как любой нормальный человек... Собеслав беззаботно пожал плечами. - Не знаю, как у вас получится... А я тоже через две седьмицы женюсь! Да и тебе говорил о том, кажется... Бранимир изумленно вытаращил глаза. - Неужто говорил? А у меня в последнее время в голове все перепуталось, только о себе думал... Прости, Собеслав! А кто она? - Есения, дочь боярина Клена. Мы с ней еще прошлой зимой стали встречаться, и родители наши довольны. И я нисколько не боюсь будущей семейной жизни! - Потому что ты знаешь свою невесту и обо всем решил с ней. А я княжну Радмилу видел лишь на портрете... - Не одни же вы женитесь по сговору! Многие люди так живут, и совсем неплохо. Ты вечно все усложняешь. Сколько людей бы на твоем месте решили: ты - мужчина, она - женщина, для начала этого достаточно. - Если бы этого было достаточно! Отношения в семье этим не ограничиваются, - Бранимир судорожно сглотнул пересохшим горлом. Наконец, томительное ожидание закончилось: под перезвон бубенцов к крыльцу княжеского дворца подкатил великолепно убранный возок, запряженный парой белоснежных коней. Встречая гостей на крыльце, вместе с отцом и боярами, княжич напрягал зрение, пытаясь разглядеть лицо своей нареченной под полупрозрачным покрывалом, шитыми красными и белыми узорами, как и ее платье. Но лица было не рассмотреть, и он не знал даже, похожа ли она на свой портрет. Он видел лишь, что она высока ростом и стройна, когда она спустилась на яргородскую землю, княгиней которой предстояло стать. Княжна изящно поклонилась в ответ на приветствия яргородцев. - Здоровья и многих лет тебе, князь яргородский, государь Предраг Келагастич! И тебе, нареченный жених мой, Бранимир Предрагович! И вам всем, вятшие мужи и жены Яргородской Земли! - голос у княжны был низкий для женщины, прохладный и чистый, как родниковая вода. После приезда княжну весь день готовили к свадьбе, мыли в бане, одевали, наряжали, давали советы, так что жениху не было возможности увидеть ее или кого-либо из ее свиты. Но вот, наконец, пришел долгожданный день свадьбы, и молодые, по обряду, обошли трижды вокруг изваяния Лады, стоявшего в священной роще среди ракит. Деревянная статуя богини, простиравшая руки над головами молодых, казалось, грустно улыбалась им. Они надели обручальные браслеты на руки друг другу, и верховный жрец зажег над их головами свадебный факел, скрепляя супружество. После этого Бранимир испытующе взглянул на все еще закрытое фатой лицо княжны, которая теперь уже была его женой. Он чувствовал, что оба они находятся на пороге новой полосы жизни. Начинается что-то важное, и нет пути назад. Какой будет их новая жизнь? Этот же вопрос неотступно волновал его и за пиршественным столом, где молодые должны были подождать до вечера. И затем, после того как их с факелами и песнями проводили в спальню, и двери закрылись, наконец-то оставляя новобрачных наедине. Княжна медленно откинула с лица фату. Он увидел ее лицо - бледное, с едва заметными бисеринками пота на висках - от жары или от волнения. Но и эта маленькая деталь неожиданно понравилась ему. Новобрачная была краше, чем на портрете, живее, роднее... - Радмила... - проговорил он ее имя, пробуя на звук. - Давай, я помогу тебе расплести волосы... Тем временем молодая княгиня так же внимательно изучала своего супруга. Против ее ожидания, он вовсе не показался неприятным: довольно высок, скорее худощав, чем строен, лицо - удлиненное, с высоким лбом, - не было особенно красивым. Хороши были только глаза: большие, с живым внимательным взором, обрамленные длинными темными ресницами. Изучив внешность своего супруга, она не почувствовала отвращения. Но про себя решила, что в сравнении с Мечеславом он выглядит мальчишкой. Он ведь и в самом деле был моложе, но об этом княжна не задумалась, сравнивая юношу со зрелым мужем. "И чего разглядывает, будто диво какое увидел? Ладно уж, придется мне его ублажать, чтобы остался доволен, чтобы и мысли не возникало, что..." И она позволила мужу распустить ей косу, стоя так, чтобы вечернее освещение лучше всего подчеркивало красоту и игру оттенков ее волос. Так и вышло. Когда Бранимир, залюбовавшись их медовым каскадом, на мгновение забыл, как дышать, Радмила прильнула чуть ближе, позволяя поцеловать себя. А затем словно горячий ветер пустыни, о каком Бранимиру доводилось лишь читать, опалил их обоих, закружил, завертел, и все сомнения растворились в огненном вихре. Так началась семейная жизнь Бранимира. Все же он был вполне живым человеком, из плоти и крови, и в нем, как и во всех, в молодости кипели жизненные силы. Первые несколько седьмиц прошли для них с Радмилой как в сказке. Если они не принимали гостей и никуда не ездили сами, то подолгу уединялись в спальне, иногда даже днем, не дожидаясь ночи. На некоторое время молодая жена затмила для Бранимира все остальное. Если он иногда вспоминал стихи любимых поэтов, то лишь затем, чтобы пересказать их своей жене. Она же, слушая их, смеялась и целовала его. Некоторое время княжич с княжной не разлучались ни на час. Придворные улыбались, глядя на них, и выражали надежду, что не придется долго ждать будущего наследника яргородского престола. Так оно и получилось. Едва миновала первая луна после свадьбы, как Радмила с полной уверенностью объявила, что ждет ребенка. С этого времени ее отношение к мужу изменилось. Она стала гораздо сдержаннее, избегала его ласк, реже появлялась с ним на людях, гуляла обычно в саду одна или со своими прислужницами. Ходила с таким видом, как будто знала некую важную тайну, неведомую всем остальным. Ее муж, вздохнув, вернулся к своим обычным занятиям, до которых Радмиле не было никакого дела. Кончился приятный и необременительный, но, в общем-то, бездумный период в жизни, называемый медовым месяцем. Что ж, так и должно быть, - размышлял Бранимир. Она не может всегда жить ради него одного, сейчас ей важнее всего благополучно родить ребенка. Даже хорошо, что она так быстро забеременела; считалось, что Лада благословляет пары, что зачинают ребенка в первую же луну после свадьбы. Для женщины дети важнее мужа. Конечно, жаль, что она отдалилась от него. Но он готов был смириться с этим. Сын у Радмилы родился на исходе цветеня-месяца, когда на залитой солнцем Яргородщине царило жаркое щедрое лето. Роды продолжались всю ночь, и в покои княжны то и дело входили какие-то женщины, держа в руках загадочные приспособления и обереги. Сквозь неплотно закрытую дверь слышались протяжные стоны вперемешку с заклятиями, отгонявшими нечистую силу от матери и ребенка. Бранимир не мог уснуть и всю ночь блуждал по переходу возле дверей жены, как призрак. Хотел заглянуть внутрь, но дверь захлопнулась перед его носом. Уйти не мог, снедаемый тревогой. Когда раздавался особенно громкий страдальческий крик жены, он вздрагивал от страха: "А вдруг она умрет? Или ребенок родится мертвым?" Но Бранимир не был бы Бранимиром, если бы страх за жену не послужил почвой для новых размышлений. "Бедные женщины! Какие муки мы заставляем их терпеть, часто вовсе не задумываясь о том? Чем равносильным страданиям женщин может заплатить мужчина? Только одним: тем, что он защищает от врагов женщину и ее детей, и сражается, не жалея жизни, и, получая раны, тоже истекает кровью и стонет от боли. А что будет, если мужчинам не придется сражаться, а женщины по-прежнему будут терпеть родовые муки? Пожалуй, это было бы незаслуженное облегчение только одной половине человечества. И вряд ли пошло бы на пользу". За окном начало светать, когда за дверью раздался громкий вопль младенца. Бранимир бросился было туда, но какая-то старуха вытолкала его за дверь. - Ступай, ступай, княжич! Нечего тебе сейчас там делать! Через часок навестишь супругу и сыночка вашего с ней! - Значит, сын? - спросил княжич и вдруг, сразу почувствовав усталость, прислонился к стене. Когда молодому отцу позволили зайти, ребенок был уже выкупан и накормлен, и сладко спал в колыбели под рукой у матери. Увидев сморщенное безволосое сине-багровое существо, Бранимир чуть не отшатнулся. "Неужели вот так выглядят все младенцы? Да в нем же человеческое существо признать трудно..." С трудом заставил себя подойти ближе. И, пока глядел, почувствовал, как в нем просыпается некое новое чувство, гордость едва осознанным отцовством. Он улыбнулся, глядя на новорожденного. - Наш сын! - с гордостью проговорила Радмила. - Хотелось бы назвать его, в честь моего деда, Брониславом. Ее муж обернулся к ней с удивлением. Конечно, она рожала, ее слово много значит. Но не мешало бы и у него спросить. Ведь этот младенец, когда вырастет, будет продолжать его род, ветвь яргородских князей! - Давай лучше Всеславом. Пусть имя будет его собственным. - Ну хорошо, - она слабо улыбнулась, прикрыла глаза. - Ты извини, мне сейчас нужно отдохнуть. Заходи в другой раз к нам с сыночком. - Ага, - согласился Бранимир, оглянувшись на новорожденного сына и чуть не споткнувшись на пороге. - Интересно, на кого он будет похож? Нет, сейчас еще ничего не поймешь... В честь рождения первенца в семье княжича, во дворце праздновали три дня. Столы ломились от богатых яств, и вино лилось рекой. Вся знать Яргородской Земли праздновала рождение маленького Всеслава. В залах гремела музыка, и половицы трещали от громкого топота. А в своей светлице на верхнем ярусе дворца княжна Радмила ласково покачивала колыбель, с нежностью глядя на своего сыночка. Для нее он был самым лучшим, самым красивым, единственным на свете сыном. Держа его на руках, она чувствовала себя богиней-матерью, только что сотворившей новый мир. - Расти скорей, становись большим и сильным, как твой отец, сыночек мой Всеславушко, - шептала она, словно ребенок мог ее понять. - Ты знаешь, где мы сейчас? Мы во дворце на Холмы Ярилы, и у твоих ножек лежит все Яргородское княжество, сын мой! И, когда ты вырастешь, оно будет твоим, потому что ты - его законный владетель, по обычаям богов и людей. А пока расти, набирайся сил, сын мой, яргородский княжич, Всеслав Мечеславич! Но этих слов никто, кроме ее сына, не расслышал. Внизу, в пиршественном зале, звенели лютни, трубили рога, свистели флейты, нестройно звучали величальные песни. Там праздновали рождение нового яргородского княжича.