Благоговейный’1.

      — Если честно, это пытка, Леон.       — Я понимаю. Но пойти нужно. В этой работе много идиотских формальностей.       Грейс сидит, влажная и розовая после душа, завернувшись в полотенце, на их кровати. Красивая такая, аж скулы сводит. В смятении теребит кромку покрывала, зарывшись маленькими ступнями в ворс ковра. Выглядит беззащитной птичкой. Но Леон с гордостью отмечает про себя, что эта птичка постепенно учится выклёвывать идиотам глаза.       Что ж, сегодня ей был уготован именно такой вечер.       Им предстояло провести несколько мучительных часов на торжественном приёме, посвященном благодарности агентам последних миссий. И, в частности, ему и Грейс. Никто из них не был от этого в восторге, но частью спасения мира всегда были такие абсурдные благодарности. Вместо тишины, в которой Леон всегда так отчаянно нуждался, на него будто вешали лавровые венки с клаксонами, которые помешали бы спать любому тихому району. Из раза в раз. Поэтому все свои медали он хранил… Да черт его знает, где-то в гараже.       Но одно дело — доставлять неприятности себе, а другое — втягивать в это её.       По долгу службы Леон привык воспринимать подобное с толикой цинизма и умеренного безразличия. Но для неё он желал сделать этот вечер особенным — таким, какой видел её саму. Внушить Грейс, что героиня здесь лишь она. И не потому, что вколола ему Элпис в той вшивой лаборатории. Не потому, что приставила ради него дуло к виску. А просто потому, что она здесь, рядом, выбирает сидеть на кровати в их доме и нервно, но стоически говорить «да» и идти с ним в то, что ей неприятнее и страшнее любого ходячего трупа.       На публику.       Она отнекивалась, всю неделю упорно твердя, что из них чествовать стоит лишь его, потому что… Ну, она заканчивала свою полемику фразой «это же очевидно». Но он молча пресекал ее возражения поцелуем, рукой на плече или ложкой мороженого, отправленного в рот в последней дискуссии. Действовать для него всегда было ближе, чем объяснять.       И он сделает, о, он покажет, обязательно.       — Мы пробудем там до конца официальной части и поедем домой, обещаю. Ты справилась в одиночку с концом света, дай себе хоть один вечер, чтобы получить за это благодарность.       Грейс поджимает губы, привычно хмурясь, и Леон подмечает, как краснеют кончики её ушей. Немудрено — ей всегда было тяжело терпеть внимание. Она называла себя неловкой, неуклюжей, единожды даже бросила что-то из разряда «катастрофа» в свой адрес. Для него же она была диковиной ланью из леса, куда не смел совать грязные руки ни один охотник. Она ни черта в это не верила, и он это знал.        И был намерен исправить это сегодня.       — Я отъеду ненадолго, вернусь к семи и заберу тебя. Хорошо?       — Мне нужно выглядеть, как новогодняя ёлка? Или как Мелания Трамп? Может, как Джессика Рэббит?       Грейс почти выплёвывает это, уставившись в колени, и слова чеканятся будто автономно, непривычно саркастичные и едкие. Леон и не думает злиться — она и правда в замешательстве, лишь глупец бы этого не заметил. Дискомфорт ощущается в комнате подобно поволоке пепла, почти прощупывается на её коже пальцами.       Но она всё ещё до абсурда очаровательна.       От этой тирады Леон невольно ухмыляется уголком губ, не без обреченности понимая, что вязнет в ней, как мальчишка. Поэтому лишь качает головой, тепло смеётся и проходится ладонью по влажным прядям, беря её за подбородок, как ей нравится:       — Моя девочка… — от его одобрительного тона она тяжело сглатывает, но взгляд не отводит, — Давай, ты будешь такой, как тебе хочется. Для меня ты и в полотенце утрёшь нос любой Джессике Рэббит. А без — тем более.       В его словах нет ни грамма пошлости или преувеличения, и Грейс чувствует это, даже чуть закатывая глаза в саркастичном «да ну».       Она чуть расслабляется, в улыбке прикусывая губу, — до ручки этим доводит, — и он ведёт по ней большим пальцем. Она застывает на одно мгновение, подставляясь под гладящие прикосновения, и Леон про себя обещает после продлить для неё блажь тишины на долгие часы. Но в правом ухе едва слышно пикает наушник, и для них это лишь один итог.        Он наклоняется, оставляя на её губах долгий, плавящий поцелуй. У него нет цели завести её с пол оборота, лишь поддразнить, отвлечь, увести её прекрасную голову в другие дебри — благо, с этим никогда не было проблем. Он слегка прикусывает нижнюю губу, имитируя её излюбленную привычку, широко ведя языком от подбородка, и отстраняется, лишь только сбивается её дыхание — приятно быстро. Мажет целомудренным поцелуем в лоб, любуясь соцветиями румянца на её щеках, и уходит, не позволяя Грейс увидеть свою полуулыбку.       Воображение живо рисует, какая она за его спиной — жаждущая, немного потерянная и манящая.       Закрывая дверь, Леон тяжело сглатывает, временно убирая ее лик из головы. Он к этому вернется, но там, где есть грязная работа, не должно быть пространства для чистоты Грейс Эшкрофт.

***

      Следы допроса по очередной текучке оседают болью в костяшках, и Леон привычно стряхивает невидимую усталость с плеч, заезжая на трассу. Город приятно пустынен, тёмен и готов принять его в своё чрево на четверть часа, пока он не окажется в их доме. Этого всегда хватало, чтобы очистить голову.       Он мерно качает головой под какую-то джазовую мелодию по радио. Порш дорого гудит, разгоняясь, и пустая дорога — провокаторша, заставляющая вдавить педаль глубже. В этом нет идиотского риска, самоутверждения или спонтанности — только медитация. Скорость не сбивает мрачных мыслей, а лишь помогает им обрести ритм: головой он где-то далеко, в бесконечной череде битв, ходит по лезвию, выученно ставя армейские ботинки ребром, чтоб не свалиться. А потом ему на глаза попадается браслет Грейс, забытый на приборной панели, и он оступается.        Браслет такой же, как она — тонкий, серебряный, изящный, заметный лишь зорким глазом. Не для всех.       Грейс в его голове частая гостья, и для мужика, которому скоро пятьдесят — это более, чем странно. Для военного — клинический диагноз. А для Леона, который комбо «Американский завтрак» за пять баксов — это пиздец. Но тем не менее.       Мисс Эшкрофт принесла в его жизнь спокойствие, приправленное обсессией, и вину. Забрала себе его ночные кошмары, обвела языком самые больные раны и поселилась в крови. Не как вирус, а как противоядие. Болеутоляющее. Если Ада всегда была слепым пулевым, когда пуля уже так глубоко внутри, что металл отдает в самой глотке, то Грейс стала бинтами. Только вот любые бинты от долгой носки пропитываются кровью, и думать об этом отравляюще.       Скорость летит выше, а его мысли летят в пучину, бездну, смотрящую на него в ответ обвинительно и раздевающе. Грейс молода, неопытна и объективно зависима. А главная беда в том, что Леон зависим от неё в той же мере, если не сильнее. И это — чертов смертный грех, даром что он не католик.       Грейс не любит резкие духи, пахнет чистотой, нежностью, хрупкостью, никогда не завтракает и обожает спать под двумя одеялами. Ужасно встаёт по утрам и не спит до поздней ночи. Леон — жаворонок, открывает настежь окна перед сном, каждое утро ест приготовленный ей завтрак и пахнет своей работой. О, и ещё он вдвое старше.        Ебучая вишенка на торте.       Кеннеди до боли сжимает руку на руле, чуть стирая резину на крутом повороте, но не думает сбавлять скорости. Пусть пустота вечернего шоссе станет свидетелем пошли-к-черту нарушения правил дорожного движения, ему надо подумать. А Грейс всё стоит перед глазами — беззащитная, хрупкая и такая молодая, что щеки ещё хранят лёгкую округлость. И насколько было бы легче, если бы она просто была юной девочкой вроде Эшли, минутной слабостью, сексом из тупого хочу.        Или если бы он встретил её взрослой в свои 27. Было бы так просто.       Только вот Грейс никогда не была про простое. Она как та бесконечная в своей диссоциации русская кукла. Матрёшка, расписная и лакированная, чьё нутро хранит острый ум, проницательность, щенячью преданность и жизнь. Столько жизни, что она черпает ее и вливает Леону в вены, чтобы он жил. Каждый гребаный день. Да, в Грейс куча маленьких куколок, но вот она сама была маленькой лишь с виду.       И с каждым днём, который она дарила ему — прожженому, скупому на слова, погрязшему в трясине чужих смертей мужчине — Леон всё глубже застревал в ней. Делил постель с ангелом, пачкая её белые пёрышки, и её свет отражался в его седине.        Леон без понятия, что это было, и как бы ему поступить так, как поступил бы хороший коп, хороший мужчина. Хороший человек.       Леон без понятия, что это было, что продолжается и что есть, но это есть. Хрупкое, ценное и слишком незаслуженное. Что-то только их. Нуждающееся в защите, которую он обеспечит, прикончив любого, заслонив собой. Оберегая. Потому что человек с грёбаным голдэн тикетом не имеет права рвать его и выкидывать в мусорку.       Подъезжая к дому, Леон не приходит в своих пространных размышлениях ни к чему конкретному — как всегда. Лишь ловит себя на том, что сердечную мышцу облизывает тепло, когда он замечает её силуэт в спальне.        К нему возвращаются мерный гул мотора, тихий джаз и внимательность агента, когда он обшаривает глазами каждый участок прилегающей территории — не машинально, а потому что она здесь. И она заслуживает тишины куда больше, чем кто-либо.       Сбавляет скорость, заезжая во двор, и даёт себе несколько замерших в сумерках секунд. Скорость не была такой, чтобы заставить его хоть сколько-нибудь нервничать, но мысли — как мелкий конструктор на цветном ковре. Нужно немного времени собрать детали в башенку.       Леон бездумно тянется к браслету, желая вернуть его ей, но в последний момент рука протестующе останавливается. Среди прочего — стопки карт, коробки патронов, потрёпанной аптечки — украшение выглядит единственным «на своём месте». Леон сгребает всё в бардачок, раскладывая в упорядоченном хаосе, и оставляет на виду лишь эту полоску серебра. Не присмотришься — не заметишь. А Леон уже давно знает про себя, что будет. И присматриваться, и замечать. И безостановочно колоться об это.       Он усмехается сам себе, машинально лохмача челку — дурацкая привычка ушедшей молодости. Прячет пистолет в кобуру, проверив магазин, и выходит. Бесшумно толкает дверь, и запах дома — это цветы, подаренные им вчера, прохлада вечера и тепло Грейс.

***

      Она появляется перед ним, мягко выплывая из спальни, будто лебедь. У Леона есть лишь секунда, чтобы привычно убрать с лица эмоции, но сейчас он не желает прятать это. Плевать, как он выглядит, потому что она перед ним — совершенная, неземная. Он никогда не принимал похвалу в свой адрес серьезно, но в голове колется мысль, что то, что она рядом с ним — высшая степень божьей лести. Так ощущает себя тот, кого выбирает ангел.       У него, как у юнца, начинает сосать под ложечкой.       На ней белый шёлк выглядит, как на мраморной статуе. Грейс перед ним — дитя Афродиты. Леон оглаживает взглядом её острые плечи, изящество рук, ключицы, обрамляющие стан тонкостью оливковых ветвей. Прикоснуться не смеет, хотя хочется до жжения в горле. Но пока нет. К произведениям искусства нельзя тянуться огрубевшими лапами так скоро.       Она поражает его из раза в раз.       Леон ни черта не понимает в одежде, но её белое платье — жидкий жемчуг, вторая кожа. Для неё и о ней. Струится по талии, обнимает свод рёбер и округлость бёдер. Будто сливки, льющиеся, текущие, струящиеся до пола. Тонкие — блядский боже, такие тонкие, — лямки, мягкая линия декольте, открывающая ровно столько, чтобы заставить его сглотнуть — уничтожающе мало, скромно, со вкусом. Изгиб талии, мягкий и гладящий взгляд. Молочные щиколотки, объятые лентами босоножек.       О, она видит его взгляд. И всё равно ни черта не осознает, насколько исключительна.       Стоит неуверенно, чуть мнётся — от очевидного неудобства тонкого каблука и от волнения. Состоит, сотканная из собственного сомнения, смотрит будто боязливо, прощупывая почву. Не может выдержать его глаз и опускает свои в пол, уходит от гладящего прикосновения его зрачков. Не верит, разумеется, не может позволить, допустить. Несколько раз размыкает губы, но так и не решается выложить ему — наверняка — оправдание или вопрос. Поэтому просто просит:       — Поможешь?       В её руке поблескивает кулон, подаренный им — снимала в душе. Обычно надевала сама, мучаясь с застежкой, но сейчас просит. А значит — нуждается. И вовсе не в помощи с побрякушками.       Поворачивается легко, но медленно, неуверенно, гипнотизируя блеском волн коротких волос. Кожа переливается легкими бликами в свете ламп. А потом Леон видит её спину и не сдерживает шумного выдоха.       Он, видимо, выслужился в раю, чтобы иметь право видеть это.       Шелк спадает вдоль талии, обнажая тонкие крылья-лопатки, линию позвоночника, и складки платья едва прикрывают ямочки поясницы. На ней нет лифа. О, боже правый, он уверует сегодня. Россыпь родинок на бледности кожи видится ему картой путника, который обязан оставить поцелуй на каждой. Абсолютная, чистая одержимость убъёт его, проглотит, не подавившись. Это выше его сил.       Страсть никогда не была его пороком — его обуревает лишь чистое обладание, уже обжигающее глотку. Леон мерно, бережно касается копчика — так мягко, как позволяет собственная сила. Грейс вздрагивает всем телом.       Её кожа прохладная, нежная и абсолютно не похожая на его. Такая необходимая.       Он плавно ведёт ладонью по линии позвоночника — спешке нет места в обряде служения. Леон впитывает её дрожь, забирает, тушит о свою кожу. Смакуя, не оставляя в голове ничего, кроме поклонения своей женщине. С изяществом дирижера огибает ее шею украшением и застегивает, опуская цепочку и невесомо оглаживая свод маленьких плеч — таких хрупких для его неотёсанных ладоней.       Наклоняется к макушке и тихо вдыхает — в ее волосах цветочный аромат, запах чистоты и что-то, чем хочется дышать, пока легкие не очистятся от пороха и дыма. Леон оставляет на молочном плече поцелуй. А затем ещё, ещё и ещё. Легкие, невесомые, как она сама. С её тела постепенно спадает напряжение, кожа чуть теплеет под обожающими губами, и он мягко поворачивает её к зеркалу, не прекращая своего поклонения.       — Я… Ч-что ты…       Леон не просит, не приказывает её смотреть на себя, но она знает, что так нужно. Спрашивает скорее ради вопроса, а не ради ответа. Он сам поднимает взгляд на неё лишь на секунду, оставаясь в тени, желая дать ей вкусить своё совершенство без лишних глаз. Леон не смеет вмешиваться в это таинство. Он хочет лишь показать. А потому шепчет в изгиб шеи, жарко, честно, едва касаясь:       — Ты красива, как ангел. Увидь это.       Грейс задыхается, и за ту секунду, которую он позволяет себе смотреть, в её радужках взрываются вселенные одна за другой. Борются в сомнениях мысли, гибнущие под его легкими касаниями. Этого постыдно мало, чтобы показать, какая она для него, но Грейс этим захлёбывается. Распадается на атомы — он ясно чувствует это под ладонями. Подхватывает её за талию, медленно поворачивая, и целует, захватывая мягкость щек.       Неглубоко, неторопливо, так нежно, как только способен. Поглаживает скулы, едва касается волос, задевает нижнюю губу большим пальцем — в попытке заместить запрет на то, чтобы трогать сильнее и больше. Но не сейчас, не в эту секунду, позже-позже-позже. Сейчас он отдаст ей лишь восхищение, преданность, внушит уверенность, приласкает её трепет. Вольёт столько вознесения, сколько она способна вынести. Её губы податливые, прохладные, благодарные. Благодарные, потому что его девочку медленно отпускает, и он ощущает кожей — ей больше не стыдно.       Лишь только ангелы могут стыдиться быть такими. Смотреть на себя и не видеть. Упускать свой свет.       Отстраняясь, он целует её в нос и мысленно ставит в голове восклицательный знак напротив пункта о том, что хочет показать ей этим вечером. И что сделает с ней этой длинной, обличающей ночью.