Распаляющий’2.

      В темноте машины её колени, скрытые под шелком платья — отвлекающие.        Грейс играет пальцами с потоками воздуха, вытянув ладонь в открытое окно. Конечно, её нельзя назвать расслабленной, но она явно чувствует себя лучше. Леон даёт ей поиграться так с минуту и тянется ладонью к её, уводя в салон и целуя костяшки, не сводя глаз с дороги. Щелкает кнопкой, поднимая стекло, и объясняет в ледяные пальцы:       — Прохладно, замёрзнешь.       Машинально дует на холод кожи, массируя, и не без сожаления опускает её руку на шелк платья, чуть сжимая бедро — тяжело удержаться. Грейс мягко усмехается, заправляя прядь за ухо, и кивает на свой браслет на приборной панели:       — А я уже и забыла про него.       Тянется, перебирает в изящных пальцах, скручивает и мягко опускает обратно. Не спрашивает, можно ли забрать, не надевает на руку. Не убирает в сумочку. Просто возвращает на место. И в том, сколько понимания, сколько разгадки его самого в этом её простом действии, Леон тлеет. Он абсолютно побежденный и ни капли не раскаивается, потому что так правильно.       Они не говорят, и эта тишина удивительно уютна. Рядом с ней у Леона молчат мысли, и ему даже требуется усилие, чтобы сохранять остроту бдительности — Грейс превращает любое пространство в мягкое. Она чуть слышно подпевает песне, минорной и нежной, как она сама, и украдкой наблюдает за ним. От него не скрывается её очарованность, такая незаслуженная, что даже обжигает.        Перед выходом она обронила ему, что «ты очень красивый в этом костюме», но его обычная чёрная тройка не идёт ни в какое сравнение с совершенством девушки на пассажирском сидении, которой он имеет честь обладать. Грейс ласкает взглядом его руки, и он едва поглаживает руль пальцами — намекающее, нарочито расслабленное движение, от которого она чуть сжимает бёдра.       И он обожает это в ней.       Желание провести языком по её уху, зацепив тонкость серьги, оседает тяжестью в паху. На её коже играют отблески фонарей, делая её ещё более фарфоровой, чем при ярком свете. Но они подъезжают к особняку, пошло светящему золотыми люстрами из огромных окон, и Грейс вновь съеживается, обнажая напряженность тетивы. С волнением к ней возвращается и потребность поговорить, и он совсем не против. Она явно подбирает слова так, чтобы не звучать слабой, когда говорит:        — Это… О, это с-слишком помпезно даже для правительства США.       — Считаешь?       — Да у них явно комплекс Наполеона…        Леон усмехается, показывая пропуск на въезде. Он паркуется в отдалении, цепляя взглядом пару знакомых в саду. Он привычно настраивает себя на общение, социальную коммуникацию, уже готовясь надеть вежливую полуулыбку, но замечает её страх. Его беловолосый герой боится, и это проступает в едва заметной дрожи рук, когда она заламывает пальцы. Леон глушит двигатель и поворачивается к ней, накрывая замок её ладоней одной своей:       — Вдох-выдох, Грейс. Тут никто не желает тебя съесть. Ну, кроме меня.       Она настолько поглощена своей тревогой, что пропускает его очевидную пошлость мимо ушей. На неё это не похоже, и он мысленно даёт себе оплеуху — дешевыми приёмами не успокаивают дорогих людей.       — Да лучше бы желали. Там я, по крайней мере, могла использовать пистолет.       — Вам явно не на пользу моё общество, мисс Эшкрофт, — усмехается Леон, снижая голос до заговорщического шёпота. — Но если очень хочется, можно.       Она поднимает на него глаза без тени веселья, и в них читаются вина, стыд и слабая надежда на «да ладно, поехали отсюда к черту».  О, моя милая девочка, как только представится шанс, я обещаю. Грейс мнётся и спрашивает, тихо и серьёзно:       — Как мне… Как вести себя с тобой? Ну, в смысле… Я могу держать тебя за руку? Я не собираюсь показательно целовать тебя перед всеми, не подумай, мне кажется, ты не любишь такое. Или, может, мне вообще не стоит быть возле тебя, а то… Н-ну, вдруг тебе не…       От её боязливого тона Леон хмурится, давая себе метафорическую оплеуху номер два. Если в этой прекрасной голове есть такие мысли, он — очевидное мудачьё. В их паре он выглядит тенью, массивной опасной тенью этой светлой души, никак не наоборот. Он обязательно над этим поработает.       Ещё немного, и он заведёт для своих просчетов мысленный блокнот.       — Для меня будет честью быть твоим спутником, если ты позволишь, — он говорит спокойно и честно, не пытаясь что-то ей внушить. Здесь нужен куда более изящный подход. — Я не хочу демонстрировать тебя, как трофей, но не буду лукавить — моё хрупкое мужское эго очень потешит сопроводить тебя и украсть один медленный танец.       — Медленный танец?       — Я старомоден.       — А я ужасно танцую.       — И ужасно себя недооцениваешь, моя девочка.       Её щеки розовеют, и он невесомо целует её в уголок губ — туда, где рождается слабая улыбка. Он вопросительно заглядывает в красивые чистые глаза, как бы спрашивая «готова?». Она едва заметно кивает и трется носом о его нос, давая им обоим побыть друг в друге. Отстраняется первой и послушно ждёт, пока он выйдет и откроет ей дверь — научилась принимать это до смешного недавно.       Леон подает ей руку, и она с природным, не наигранным изяществом, которое про хрупкость, а не про демонстрацию, поднимается, чуть покачиваясь от волнения. Босоножки тонкостью ремешков огибают её невозможные ноги, и она переступает влево-вправо, вновь привыкая к каблуку. Прикусывает губу в сомнении, опуская на себя взгляд, и он шепчет ей на ухо, кладя её ладонь себе на локоть:       — Ты чертово произведение искусства.       Леон ведёт её медленно, борясь с желанием избавить от дискомфорта обуви и подхватить на руки, но Грейс постепенно выпрямляется, перенимая его манеру. Её способность впитывать делает ему приятно и больно. Бледная ладонь сжимает его предплечье все сильнее по мере того, как они подходят ко входу, но Грейс — и это ещё один повод восхищаться этой стальной хрупкости — не теряет лица, сохраняя полуулыбку, которую может назвать нервной лишь тот, кто знает её хорошо.        Леон вручает девушке в дверях их пригласительные, и к ним тут же подходит официант с подносом, полным бокалов шампанского. Леон берёт Грейс один, на периферии отмечая, как красиво тот смотрится в длинных пальцах. Сам же предпочитает одну порцию виски, потому что за рулём. Жестом подзывает к себе девушку с подносом гленкернов, коротко кивает ей в знак благодарности, и ведёт Грейс в жерло этого бюрократического ада.       Особняк, и в правду, до смешного помпезен. Безвкусица, если уж быть откровенным. Заправские вояки вроде него на фоне лоска верхушки общества всегда выглядели, как берцы посреди оксфордов. Но Грейс идёт это, как никому другому. Золотой свет придает ей ещё больше сияния, и она вписывается в антураж… барокко, рококо или бог знает, какого ещё стиля, безупречно. Мрамор полов, картины на стенах и сверкающие люстры на её фоне — не более, чем аксессуар.       Из толпы людей на них, как по команде, движется Крис, едва не задевая широкими плечами щуплых официантов, леди в вечерних платьях и серолицых политиков. Он улыбается Леону тепло и искренне, без лишних прелюдий протягивая руку и обнимая, похлопывая по спине.       — О, ну хоть тут вовремя. Полегче, кэп, а то разрушишь свой образ крутого мужика, — смеется Леон, абсолютно искренне улыбаясь старому другу. С их последней встречи Крис обрёл пару новых седых волос в бороде и шрам на лбу, но ничуть не утратил выправки и юмора, грубоватого, понятного и близкого.       — Не раньше, чем ты устанешь укладывать чёлку. А вы, красавица, мисс..? — обращается он к Грейс, с озорством наблюдающей за ними.       — Грейс Эшкрофт, капитан. Лучше просто Грейс. Я, эм…       — Моя женщина. И по совместительству героиня, спасшая мою шкуру от смерти. И весь мир заодно.       Леон говорит это ровно и тепло, слишком буднично для громкости фразы. Но просто обронить «спутница, девушка» язык не поворачивается, потому что это не так полно, как он бы того желал. Рядом с ней до последнего хочется придавать значение таким мелочам, которые прежде он топтал подошвами ботинок. Щеки Грейс краснеют пуще прежнего под красноречивый свист Редфилда, и она спешит добавить:       — Вообще-то, я так, новичок. Осваиваюсь. Рада наконец познакомиться с вами, капитан. Леон рассказывал о вас много хорошего.       — Для вас просто Крис. Уж не знаю, что больший подвиг — спасти мир или охомутать этого заядлого холостяка, но в вас определено что-то есть. Буду думать, что сегодня вы получите медаль за сердце моего друга.       Крис задорно подмигивает ему, салютуя бокалом. Кеннеди поднимает брови с напускным «скучающим» видом, но все же позволяет себе легкую улыбку. Крис ведь прав, засранец.

***

      Они садятся в зал, шумный и нарядный, как в сочельник. Грейс не отпускает его руку до самого конца, а когда садится, порывается начать теребить подол, но он молча берёт ее ладонь в свою, сжимая ровно настолько, чтобы она почувствовала — он здесь. Крис рядом понимающе хмыкает, отправляя в рот тарталетку, и свет гаснет.       На сцене появляются политики, начальство, хелперы, и хороводом несутся красивые благодарственные речи. Грейс слушает внимательно, и на её лице сменяют друг друга восхищение, раздражение и сомнение. Леон даже не старается вслушиваться, потому что плевать, а ещё потому что он здесь для неё, а не для кого-то ещё.        Ее мимика живая, очаровательная и наивная до смешного, до едкого и колкого укола в груди. Потому что его — каменная.       Его вызывают для награждения ближе к концу. Грейс чуть толкает его в бок, видимо понимая, что он не особо вслушивается, но его внимательность никогда не спит. Леон поднимается ровно, с выправкой, и на сцене не роняет ни слова, лишь коротко кивая генералу и принимая очередную коробку из бархата со стеклянной крышкой. Отвлеченно думает, что налоги граждан целесообразнее было бы потратить на что-то более практичное.        А потом цепляется за взгляд Грейс из зала — как за столб света маяка в непроглядный шторм в десять баллов. Её глаза в толпе — влажные, огромные и весомые, самые весомые на этом клочке земли, в этой стране, на всей чертовой планете. И он улыбается. Губы движутся быстрее любых автономных реакций, высеченных годами тренировок, и он становится на двадцать лет моложе и счастливее на одно короткое мгновение.       И плевать, как это выглядит.       Когда он возвращается, Крис бросает ему:       — Да ты попал, старик.       И он все ещё прав.       Грейс тянется к нему за поцелуем, почти вскинув обе руки, но одергивает себя, вновь приобретая подобающую манерность. Она лишь одаривает его мягкой улыбкой и взглядом, полным чистого восторга, а потом целует свою ладонь, прикладывая к его груди, прямо на уровне сердца.        Вот так: просто и полно, до краёв. И в этом жесте — вся она.       А затем приглашают её.       Её бедное сердце можно услышать сквозь гул аплодисментов. Грейс выглядит так, будто забыла, как ходить, говорить и дышать. Протянутую руку принимает с облегчением, граничащим с мольбой. Леон доводит её до сцены и украдкой шепчет прежде, чем помочь ей подняться:       — Давай, Грейс. Ты это заслужила.       Оставляет невесомый поцелуй за ухом — так, чтобы никто не увидел этого сакрального жеста — и отводит её руку, давая опору. Грейс поднимается на сцену медленно, дрожаще, но не теряя осанки. Умница. До последнего не отпускает его руки, пока позволяет высота лестницы. Кивает генералу, и он видит в уголках её глаз слезинки. Её грудь вздымается часто-часто, косточки беззащитно проступают под фарфором кожи. Грейс поворачивается в зал, скованно улыбаясь и едва заметно качая головой, будто говоря «не стоит».       О, милая, ты стоишь гораздо больше, чем это.       Коробочка в ее руках уже не дурацкая и не вычурная, а правильная, дополняющая, хотя содержание совершенно идентично его.        Его Грейс — вся тонкая-звонкая, чуть покачивается на каблуках, светится и затмевает все, чего касается и не касается. Жемчужная, немного нереальная в его мире, стоящая высоко и на своём месте, пока сама того не понимая. То, насколько это не фальшиво и правильно, он вольёт в неё по капле, потому что на то, чтобы осознать это «правильно», нужны время и верные слова. И он даст, сколько сможет.       Грейс поворачивает голову и смотрит в бок, на него — стеснительно и неловко. Даже извинительно, явно силясь не отвести взгляд. Но то, как он смотрит в ответ, заставляет ее наконец улыбнуться по-настоящему. Так, как она улыбалась ему самому в зале, с настоящей гордостью. В её облике — молодой Леон, коп с большими мечтами, простреленным плечом и сбитым прицелом, потому что руки дрожащие.        И это, пожалуй, то самое настоящее для них обоих.       Он позволяет себе зацепиться за это на одну дрожащую секунду. В которую между ними видна тонкая нить, прочная и прозрачная, как леска. И на эту солдатскую секунду они оба пронзительно одинаковы, хотя думают о разном, но сходятся неизбежно в одной точке. В которую они — это целое.       Леон заставляет себя согнать наваждение, кипящее под кожей, и кивнуть ей, призывая спуститься. Она кивает ему, как бы говоря — да, я тоже это чувствую. Грейс опирается на предложенную ладонь, ее рука влажная, ледяная и трепещет от того, что внутри. Он не сдерживается и целует её, отведя назад от света софитов, потому что нужно. Им обоим. Он делает это коротко и сильно, впечатываясь губами в губы:       — Герой. Мой герой.       Она смеется, явно расслабляясь после пережитого, и качает головой, когда садится:       — Я чуть не упала раз десять, мне кажется.       — Я не заметил.       Крис рядом вновь понимающе хмыкает.       Сердце качает кровь мерно, правильно и тепло.

***

      Три бокала шампанского делают её смех заливистее, щеки румянее, а руки теплее. Грейс мило болтает с парой его коллег, пока он стоит с Крисом в отдалении и цедит какой-то безалкогольный коктейль, паршивый на вкус. Крис говорит что-то о его последней операции в Малибу — про красивых девиц, дурацкие местные обычаи и отвратительную на вкус воду, но Леону тяжело вслушиваться.       — Эй, приятель, не обязательно так в открытую пялиться, она уже твоя.       — Я не…       — А я тогда блондин, ага. Серьезно, Леон, объясни: ты всю дорогу шлялся по женщинам, как проклятый, с каждой попойки с разными уезжал. По Аде убивался бог знает, сколько. Потом вовсе забил, закрылся. А тут появилась она, и у тебя перемкнуло?       — Всё так, — хмыкает Леон, стараясь не показывать раздражение. Он никогда не любил, когда лезли в душу, а уж в его прошлые похождения — тем более.        — Подозрительно немногословно. Есть подвох?       — Никакого, старина. Я просто вытянул счастливый билет.       — Счастливый билет? — Крис скептически вскидывает бровь, тоже наблюдая за Грейс, и иррациональное желание заслонить её от его глаз заставляет Леона сжать челюсти. — Мужик, мы с тобой не в лотерею играем, а в «кошелёк или жизнь». Она же... ну, обычная. Молодая девчонка, гражданская.        — В этом и суть, Крис. В таком мире Грейс, наоборот, самое необычное, что со мной случалось.        — Ты ведь знаешь, как это заканчивается для таких, как мы. Ты подвергаешь её опасности просто тем, что рядом. А у неё только жизнь начинается.       Леон с усилием отворачивается от Грейс и сталкивается с глазами Редфилда — внимательными и обеспокоенными, на самом дне по-мужски осуждающими. Внешнее спокойно выдерживает этот зрительный контакт и сам сверлит в Крисе дыру в ответном выпаде. Кулаки сжимаются сами, и это действительно тяжело. Потому что это — правда, за которую Леон ненавидит себя каждый чертов день.       — Я имею представление, Крис, не считай меня за идиота, — отрезать хочется оборонительно, а получается честно и ровно, и это даже хуже. Потому что это означает полное признание. — Но с ней я не старик, не агент, не герой. Просто мужчина, который имеет честь беречь её.       Крис молчит с полминуты, разглядывая друга. Это похоже на ебучий лидар, и Леон без всякого сопротивления подставляется под луч, дает Крису обдумать его слова — потому что других у Леона нет, а эти правдивые, пусть и эгоистичные. Редфилд успевает снять за него слой за слоем, добраться до костей и просветить каждую, прежде чем заговаривает.       — Ты изменился, Кеннеди, — наконец произносит глухо и медленно, беззлобно щурясь. — Стал мягче. Надеюсь, это не выйдет тебе боком в поле.        — Наоборот, — Леон усмехается, признавая очевидное, и слова друга отдают колким теплом в груди. — Теперь мне есть, куда возвращаться. А это чертовски хороший стимул не сдохнуть.         Крис понимающе хмыкает, салютует ему стаканом и выпивает, не морщась. Свет медленно гаснет, и музыка сменяется на ту, которая предполагает приглашать дам на танец. Леон хочет бросить Крису, что… Да плевать, потому что друг сам кивает ему, подмигивая, будто им обоим не под полтинник. И Леон идёт к Грейс.       Он мягко обнимает её ладонью со спины, впитывая пальцами дрожь и прохладу голой кожи.        — Прошу простить, коллеги, но я вынужден украсть у вас эту прекрасную леди на танец.       Завистливые и удивленные взгляды кажутся ненужной декорацией.       Повернуть её и увлечь за собой не требует никаких усилий, потому что Грейс в его руках податливая и доверяющая. Ее глаза блестят в синем свете, и она завороженно следит, как Леон подносит её пальцы к губам и целует, ухмыляясь в тонкость руки. Его ладонь ложится на талию, и сдвинь он её чуть сильнее — проскользнет под шелк, кожа к коже, пересчитывая ребра и оглаживая чувствительное место под грудью.        Но позже.       Потом.       Сейчас он мягко направляет её в центр зала, не давая опомниться и провалиться в неуверенность. Она застенчиво улыбается, чуть наклоняя голову, и это — как смотреть на свою погибель. Грейс немного мечется, оглядываясь на другие пары вокруг, пытается подстроиться под его движения в такт мелодии, чуть хмурясь, но стоит ему шепнуть ей на ушко, оставив там целомудренный поцелуй, и она расслабляется:       — Я сам, милая. Не следи за шагами, не думай про движения. В хорошем вальсе мужчина ведёт, а партнёрша отдаётся.       Её чуть подкидывает от этого, и едва слышный вздох вторит музыке. Леон дает ей ровно столько силы и опоры, чтобы её плечи опустились, а ладонь на его предплечье перестала стискивать в поиске поддержки. Он ведёт медленно, тягуче, неспешно. Не учит — просто показывает, что можно отдать это ему. И Грейс осторожно, прощупывая этот опыт, следует за ним, постепенно вливаясь в ритм.       Среди танцующих, синевы света и плавности музыки она выглядит такой неземной, будто сейчас растворится, растает перед ним, как сахарная фея. Грейс текучая, легкая и летящая, как сплошной шелк. Краснеет, улыбается так по-девичьи, искренне, что это заставляет улыбнуться и его. Вокруг душно, а она — прохлада в пустыне.        Грейс идёт быть его до безумия. Музыка ускоряется, диктует новый темп, и Леон, поддавшись своим демонам на пару тактов, одним слитным движением кружит Грейс, превращает её в балерину из шкатулки. Чувствуя её тело лучше, чем своё, перехватывает её, останавливая инерцию, и в ту же секунду опускает назад в глубоком, захватывающем её прогибе. Грейс ахает, вскрикивает, но звук замирает и пристыженно пропадает в потоке действия: его рука, твердая и бережная, подхватывает тонкость спины.       Он держит в своих руках изгибающегося ангела.       Вторая ладонь нежно скользит по декольте и оглаживает шею, и от этого вида — своей руки на её красивой коже, призрачной и хрупкой, — Леон сглатывает. Наклоняется к ней и ведёт носом от ямочки меж ключиц до подбородка, едва касаясь губами. Она пахнет вкусно, маняще, духами, восторгом и собой, путая мысли. Ее дрожь провоцирующая и сладкая. Он аккуратно поднимает её к себе, наконец заглядывая в глаза. В пьяном взгляде Грейс плещется подёрнутое поволокой возбуждение. Абсолютное и жадное.       И он прекрасно знает, что алкоголь здесь ни при чем.       Леон вплавляет её в себя, оставляя между ними ровно столько, сколько позволяет этикет, и сдерживает себя лишь тем, что вокруг любопытные взгляды. А он не станет кормить их своей музой.       Грейс дышит быстро и тяжело, загипнотизированная его движениями, и Леон начинает дразнить её пальцами, едва проскальзывая ими за границу платья на талии. Ощущает под ладонью её дрожащие ребра, вновь кружа Грейс по паркету, и сам почти впадает в транс от всеобъемлющего обладания ей. Он медленно изводит её, не давая того поцелуя, о котором молят приоткрытые просящие губы, и поворачивает к себе спиной, прижимая. Грейс вздрагивает всем телом, машинально прогибаясь, чувствует его возбуждение.       Леон на уровне инстинктов ощущает, как плавятся ее кости.        Она уже на грани, на которой перестаёт понимать, что происходит вокруг, поэтому Леон аккуратен и внимателен в этой изощренной пытке, направляя её бедра мягко, но настойчиво, не давая его игре стать публичной. Вновь поворачивая её к себе, он ловит себя на мысли, выжигающей в нём дыру.       Он, мудак, чтоб его, обожает, когда в ее умной, тревожной голове не остаётся ни черта от рассудка в такие моменты. Потому что он это с ней делает. Потому что ему дозволено прикасаться.       Мелодия затихает, и её шумное дыхание заполняет сознание. Леон, не выпуская её руки, ровной спиной опускается в поклоне, почтительном и коротком, лишь на секунду позволяя усмешке скользнуть по губам от её вида. Трепещущая грудь, чуть растрепанные волосы и глаза — огромные, красивые и просящие, благодарящие. Видит бог, он не хотел целовать её у всех на виду, но не может сдержать в себе собственнического порыва.       Леон притягивает Грейс к себе, оставляя мягкий поцелуй на горящей щеке, внешне безупречный в своей сдержанности. Для свидетелей этот жест полон целомудрия. Внутри же — за эти три секунды Леон мысленно ведёт языком от родинки на скуле до её виска.       Она выдыхает измученно, со стоном, больше походящим на писк, ему на ухо. Почти просит. И это безапелляционное подчинение стирает его в порошок.       Шепчет ей хрипло, заговорщически и тихо, подавая локоть:       — Сейчас, моя девочка. Пойдём отсюда.       Её лицо — сочетание фраз трахни-меня-пожалуйста и Леон-что-ты-делаешь.       О, Грейс, я ещё ничего не делаю.       Он молча подставляет локоть, давая ей опору, и блеск её глаз откликается в его покрытой копотью душе. На них смотрят с восхищением, завистью, удивлением — не разобрать, потому что это лишнее и дешёвое, а в его руках дорогое. Они выходят из зала под чей-то громкий тост, и звонкий стук бокалов скрывает их в своём пошлом перезвоне.        Джентельмен увёз бы её домой, чтобы целовать на мягких простынях и осыпать розами, ни на толику не такими нежными, как её кожа.       Но Леон нихера не джентльмен. Потому что зверь внутри голодно лижет затылок, требуя — быстрее.        Он ведёт её в пустой тёмный коридор, на периферии следя, чтобы за ними никто не последовал — в ту часть здания, куда не доберутся лапы элиты штата. Ему плевать, что подумают о нём, но не плевать, что о ней, поэтому Леон осторожен и собран настолько, насколько позволяет его чертов член.       Он отводит Грейс в самый конец, увлекает к окну и приподнимает портьеру. Выверенным движением затягивает её в темноту, скрывая их обоих от мира. Вокруг лишь тусклый свет с внутреннего двора, закрытого на время приёма, тягучая ночь, прохлада стекла и она. Её горячее дыхание, её блядский взгляд снизу вверх и закушенная щека.       Леон медленно вжимает её в подоконник, ровно настолько, чтобы она почувствовала, как он её хочет. Он нависает сверху, сжимая ладони на камне столешницы, и приказывает хрипло, в самые губы, которые хотел вытрахать языком так невыносимо долго:       — Будь тихой девочкой для меня.       И обрушивается яростным, голодным поцелуем, лишая её всякой воли. Вылизывая так глубоко, что она уже умоляюще хнычет. А он даже не коснулся.       И это охуительно.