Часть 3 Земля

Примечание автора: фразы на валирийском выделены жирным шрифтом. Маэрис пока не знает другого языка. Со временем, он начнет говорить на других языках. Но пока что, только на валирийском. Понимаю что может быть тяжело читать - но такова моя логика. Как всегда - рад критике и публичной бете. Глава 3 Земля Ридала уходила медленно. Сначала она была камнем — тёмным, знакомым, с белой каймой прибоя вокруг подножия. Потом силуэтом. Потом пятном. Дымка Дымного моря приняла её в себя, растворила, забрала, и на том месте, где всю жизнь Маэриса стоял остров, осталась серая пустота, от которой болели глаза. Он оглянулся один раз. Один — потому что второй раз означал бы слабость, а слабости он не мог себе позволить. Не здесь, не на высоте, где ветер вышибает дыхание и руки немеют на ремнях. Впереди лежало море, о котором он знал только из свитков и из голоса отца: Дымное море, могила Валирии. На деле оно оказалось проще и страшнее — водой, над которой дышит земля. Столбы пара поднимались из глубины. Одни — тонкие, белые; другие — широкие, тяжёлые, с желтоватыми прожилками серы, от которых першило в горле даже через ткань, которой Маэрис замотал лицо. Некоторые стояли неподвижно, как колонны, и Кэлиракс огибала их плавно, чуть заваливаясь на крыло. От других тянулись рваные хвосты, и воздух в них был горячим, дрожащим, ненадёжным. Маэрис быстро научился различать: белый пар — можно, жёлтый — обходить. Кэлиракс знала это раньше него. Она летела так, будто путь был ей знаком, — хотя лететь ей было некуда и неоткуда: она родилась на Ридале, выросла на Ридале и никогда не видела ничего, кроме камня и моря. Но в её теле жила уверенность, которую Маэрис не мог объяснить ничем, кроме крови. Широкие круги на восходящих потоках. Экономные взмахи. Долгое скольжение, при котором слышно только ветер и поскрипывание кожи седла. Она несла его — не спрашивая, не замедляя. Маэрис вжимался в переднюю дугу, переставлял затёкшие ступни в петлях и следил за ремнями, потому что больше ничем полезен быть не мог. К вечеру первого дня он перестал чувствовать пальцы. Ветер на высоте — не тот, что у поверхности. Сухой, режущий, с холодом, который не кусает, а обдирает. Куртка Гороса держала тело, но кисти торчали наружу; кожа на костяшках потрескалась до крови, бурые полоски засохли в складках суставов. Маэрис засунул руки под куртку, к рёбрам, где лежал журнал. Тепло возвращалось медленно — сначала болью, потом покалыванием, потом пальцы снова стали его пальцами. Скала, на которой они провели первую ночь, торчала из воды обломком зуба — чёрная, с жёлтым налётом серы по краям. Кэлиракс свернулась на ней тяжело, подобрав лапы, свесив хвост в воду. Маэрис лёг, прижавшись спиной к её боку, и слушал: глубокое дыхание, от которого воздух становился влажным, пах дымом и солью. Дважды за ночь она соскальзывала с края скалы — тяжело, с плеском, — и возвращалась с рыбой в зубах, цепляясь когтями за мокрый камень. Ела жадно, роняя куски в воду. Чешуя на её горле блестела от брызг. Ей было хорошо. Ей было всё равно, где она, пока есть рыба и есть небо. Прежде чем уснуть, Маэрис достал журнал и уголёк. Писал на колене, криво, при свете, который давала чешуя Кэлиракс — слабом, рыжеватом, едва достаточном, чтобы различать буквы: «Первый день. Дым в горле. Кисти потрескались, больно сжимать ремни. Кэлиракс ест местную рыбу — тёмную, крупнее ридальской, с зеленоватой чешуёй. Ночуем на скале. Камень тёплый снизу, будто что-то дышит из глубины. Созвездие Кузнеца сдвинулось к югу на два пальца.» На второй день дым стал гуще. Кэлиракс опустилась ниже сама — без команды, без колебания. Не к воде, но ближе к ней: наверху потоки рвали воздух, швыряли из стороны в сторону, а внизу, под слоем дыма, было хотя бы ровно. Потоки были рваными, горячими; воздух дрожал, пах серой так плотно, что Маэрис дышал только через мокрую тряпку, и глаза слезились, несмотря на то что он щурился до боли в скулах. К полудню дым расступился — просвет, узкий, как щель в двери, — и Маэрис увидел вертикали. Не на горизонте — ближе, может в двух-трёх милях, тёмные на фоне серого. Они стояли далеко, но были слишком прямыми для скал и слишком высокими для деревьев. Две, три, может пять — на расстоянии друг от друга, и одна обломана на середине. Между ними угадывалось горизонтальное: арка? стена? мост? Дым закрыл всё раньше, чем он успел разобрать. Но в животе осело тяжёлое и холодное — камень, который он проглотил, не жуя. Он никогда не видел этих руин. Но знал о них: из свитков, из голоса отца, из того, как мать замолкала — резко, на полуслове, — когда речь заходила о старом мире. Кэлиракс сместилась западнее — плавно, без рывка. Не обход. Отказ. Что-то в ней, глубже инстинкта, в крови, в кости, в памяти, которая не принадлежала ей одной, говорило: туда не надо, там нечего искать. Вторую ночь провели западнее, где дым был реже, а воздух пах уже не серой, а просто морем. Перед сном Маэрис записал: «Второй день. В дыму — башни. Или кости башен. Разглядеть не успел. Кэлиракс уводит в сторону — спокойно, но твёрдо. Не буду спорить.» Маэрис уснул быстрее, чем ожидал. Проснулся от того, что Кэлиракс подняла голову и смотрела на запад — неподвижно, долго. Гребень лежал ровно, дыхание было спокойным. Она не тревожилась. Она ждала. На третий день дым отпустил. Не кончился — отпустил: расступился, посветлел, истончился до прозрачности, и сквозь него проступил цвет. Зелёный. Маэрис знал это слово. На Ридале была зелень — скудная, жёсткая, упрямая трава на восточном склоне, мох на северных валунах. Хватало, чтобы знать слово. То, что лежало впереди, словом не описывалось. Остров. Он поднимался из моря тёмным горбом — большой, гораздо больше Ридалы, весь покрытый зеленью такой густой, что казалось, будто кто-то вылил краску на камень и она потекла к берегам, заливая каждую складку, каждый овраг, каждую расщелину. Берега — рыжие от песка на западе, скалистые и белые на севере. Между зеленью и берегом — полоса возделанной земли: поля, виноградники, рощи, расчерченные так ровно, что с высоты они походили на ткань — клетчатую, цветную, живую. Дороги вились между ними белыми нитками. Дома стояли кучками, как грибы после дождя — то пять, то десять, то три, — и от каждой кучки тянулся дымок. А на северной оконечности острова, на пологом мысу, обнятом двумя бухтами, лежал город. Кэлиракс набрала высоту тремя взмахами и зависла, и Маэрис увидел его целиком — от молов до садов, от гавани до дальних стен, — и у него перехватило дыхание. Не от страха. От масштаба. От того, что это существует. Гавань шла полумесяцем. Два каменных мола — длинных, массивных, с башнями на концах — обнимали воду, как две руки, и внутри этих рук стояли корабли. Десятки. Сотни. Маэрис не умел считать так много — бросил на третьем десятке. Мачты стояли так тесно, что сверху казались щетиной; между ними мелькали паруса — свёрнутые, развёрнутые, рыжие, белые, полосатые, один — ярко-синий, и этот синий почему-то запомнился, врезался. На молах двигались люди, крошечные отсюда, муравьиные. За гаванью поднимался город. Стены — невысокие, белые, скорее обозначение границы, чем крепость. А за ними... Маэрис не знал, куда смотреть. Всё одновременно. Белые дома с плоскими крышами — тысячи, лепились друг к другу, теснились, как люди в толпе, и между ними вились улицы, узкие, кривые, видные сверху тёмными трещинами. Кое-где улицы расширялись в площади, и площади были цветными — навесы, лотки, тряпьё, люди. Башни поднимались тут и там — не одинаковые, не в ряд, а вразнобой: одна приземистая, квадратная, с зубцами; другая тонкая, круглая, с блестящим шпилем; третья — недостроенная, в лесах. На крыше самой высокой болтался флаг, но цвета Маэрис не разобрал — далеко. Сады. Их было много, больше, чем он ожидал, — тёмно-зелёные пятна среди белизны, обнесённые стенами, с деревьями, которые отсюда выглядели круглыми шапками. Один сад, огромный, занимал целый склон холма в центре города; деревья в нём были высокими, старыми, и между ними блестела вода — пруд или фонтан, Маэрис не мог разобрать. Рядом с садом стояло здание, непохожее на остальные — длинное, низкое, с колоннадой и широкой лестницей, ведущей к воде. Восточная часть города была другой. Дома крупнее, расставлены свободнее, с собственными садами и дворами. Улицы шире. На одной крыше Маэрис разглядел что-то голубое — то ли мозаику, то ли бассейн, он не понял, — и рядом, на соседней крыше, двигались фигуры: прислуга, развешивающая ткань. На самом краю мыса, отдельно от города, на скале, которая вдавалась в море, стоял маяк. Приземистый, круглый, из потемневшего камня — единственное строение, которое выглядело по-настоящему старым. Огонь в нём не горел — день, — но Маэрис увидел на площадке наверху людей и что-то, похожее на большую жаровню. Дым поднимался над городом — не одним столбом, а множеством: кузни, очаги, бани, красильни. Запах ударил снизу — рыба, смола, горячее железо, пот, навоз, пряности, цветы, гниющие фрукты, жареное мясо, что-то сладкое, что-то кислое — всё разом, одной плотной волной, и у Маэриса на мгновение потемнело в глазах. На Ридале пахло морем, камнем и серой. Три запаха. Здесь их были сотни, и каждый кричал. Кэлиракс фыркнула. Пар из ноздрей, короткий, недовольный. Ей тоже ударило в нос — но иначе: она вычленяла запахи по одному, раскладывала, пробовала. Рыба — знакомое, понятное. Железо — настороженность. Люди — много, слишком много, плотный гул чужого, от которого гребень на загривке встал торчком и не ложился. Маэрис вцепился в переднюю дугу обеими руками. Он мог бы полететь к городу. Часть его хотела — та часть, которая столько лет читала о городах по буквам, по штрихам, по тусклым рисункам в свитках. Но Маэрис был сыном своей матери. Мать учила: сначала осмотрись. Потом покажись. Город — тысячи глаз. Правила, которых он не знает. Случайности, которые убивают быстрее врагов. Ему нужно начать с малого. С лиц, которые можно пересчитать. С голосов, которые можно расслышать по отдельности. Он развернул Кэлиракс к югу, вдоль побережья. Она пошла легко, охотно — прочь от тяжёлого запаха, прочь от гула, ближе к морю и ветру. Воздух стал чище, гуще; сладковатый аромат белых цветов вдоль берега лёг на язык. Маэрис повёл её вдоль рифов, к подветренному участку, где вода ломалась о камни и песчаная коса вдавалась в море. Там стояла деревня. Полторы дюжины домов — деревянных, с соломенными крышами, кривых. Лодки на песке. Сушильные рамы. Верёвки с тканью. Место, где люди живут рыбой и умирают рыбой, и ничего кроме рыбы не знают и знать не хотят. Кэлиракс села на косу. Песок принял её тяжело — просел под лапами на две ладони, поехал. Кэлиракс замерла. Вытянула шею. Голова пошла влево, вправо, влево — медленно, как у совы. Ноздри раздувались. Гребень дрожал мелко и быстро. Птицы — новое. Стрекот в кустах — новое. Листья шуршат — новое. Где-то далеко кричит человек — совсем новое, совсем непонятное. Она пробовала каждый звук, как пробуют еду: осторожно, одним краем. Маэрис сполз с седла. Ноги подломились. Просто — подломились, и он упал на четвереньки в тёплый светлый песок. Бёдра горели. Колени не гнулись. Поясницу свело так, что он зашипел сквозь зубы. Три дня в седле — а седло не кресло, седло давит, режет, трёт, и тело запоминает каждый час. Губы потрескались до крови. Кожа на скулах горела — обветренная, стянутая. Глаза саднили от серного дыма: он моргал, и моргать было больно. Какое-то время он просто стоял так. На четвереньках. В песке. Земля не качалась. Не двигалась. Не уходила из-под рук. После трёх дней в воздухе это ощущалось неправильным — слишком твёрдое, слишком неподвижное, будто мир заклинило. Позже — у колодца крайнего дома — он увидел своё отражение в воде. Обветренное лицо. Запавшие щёки. Красные белки. Волосы грязные, свалявшиеся, торчащие. Не сразу понял, что смотрит на себя. Но это было позже. Сейчас он поднялся, разогнул спину со скрежетом в пояснице, дошёл до кустов, росших у скального выступа на краю косы, и завороженно сорвал один из белых цветков. Лепестки тонкие и мягкие, совсем не похожие на жёсткую ридальскую траву; он поднёс цветок к лицу. На Ридале вещи пахли морем, камнем или дымом. Три запаха. Здесь — четвёртый: сладкий, густой, ни на что не похожий, не нужный для выживания. Просто красивый. Просто так. У Маэриса защемило в груди, и он не понял — от чего. Кэлиракс ткнулась мордой ему в спину. Нетерпеливо. Требовательно. Так, что его мотнуло вперёд на шаг, и он едва устоял на больных ногах. Она слышала рыбу. Рыба была ближе цветов и понятнее. — Kelītīkso, (Подожди)— сказал он, положив ладонь ей на нижнюю челюсть. Чешуя нагретая, знакомая — единственная знакомая вещь на этом берегу. — Nyke urnēbagon. Arlī māzīlāt. (Я посмотрю. Вернусь.) Не звук — давление в груди, привычное, спокойное. Она легла. Тяжело, с выдохом, от которого песчинки взлетели облачком. Голова на лапы. Один золотой глаз прищурился. Маэрис пошёл к деревне, оставляя Кэлиракс у сушильных рам. Сто шагов, может сто двадцать — достаточно близко, чтобы вернуться к ней бегом; достаточно далеко, чтобы люди увидели сначала человека. Деревню он увидел, обогнув последний выступ берега: дома, низкие, кривые, жмущиеся друг к другу вдоль воды. Между домами — верёвки с развешанной тканью, бегающие дети, куры, клюющие что-то у порогов. Собака, привязанная к столбу, грызла рыбий хребет и плевать хотела на всё остальное. Женщина вытряхивала из сети рыбу, мелкую, серебристую; рыба прыгала на песке. Мужчина строгал весло — стружка падала к ногам, белая, завитая. Двое мальчишек бежали куда-то, толкаясь локтями, один орал что-то неразборчивое, второй орал в ответ. Звуки ударили волной — голоса, смех, скрип уключин, плеск воды о борта, стук топора по дереву. На Ридале было тихо. Всегда. Здесь мир шумел, и шум этот был живым, бессмысленным, прекрасным, и Маэрис стоял на холме с открытым ртом, как дурак, и слушал. Его заметил рыбак у воды. Поднял голову. Взгляд задержался — не на лице. Ниже. Сабля за спиной. Куртка Гороса — не рыбацкая, не местная, слишком тёмная, слишком тяжёлая. Сапоги. Потом — вверх, к волосам. Светлые волосы в Лисе не чудо. Валирийская кровь здесь разбавлена, но не исчезла: пепельные пряди, льняные, выгоревшие. Волосы Маэриса — другие. Платина. Почти белые на солнце, с блеском, который не даёт ни солнце, ни соль. Только кровь. И глаза — густое индиго, тёмное, тяжёлое, — рыбак увидел их, когда Маэрис подошёл ближе, и отступил на полшага. Не от страха. От непонимания. Маэрис остановился в десяти шагах. Поднял руки ладонями вперёд. Пустые. Рукоять сабли торчала из-за плеча — рыбак покосился, — но руки пусты, и Маэрис надеялся, что этого хватит. — Nyke māzis daoriot iemnȳ, (Я пришёл без злого умысла.) — произнёс он ровно, отчётливо, с полными гласными и правильными окончаниями, которым учил отец. — Ñuhys brōzi se jāhor ilagon. Nyke lēkia sagon kostā. (Мне нужны вода и пища. Я могу заплатить.) Слова легли на деревню тяжело. Рыбак понял — или понял половину. Но главное услышал сразу: язык звучит не так. Слишком ровно. Слишком чисто. Гласные, которые здесь давно перестали произносить целиком. Рыбак открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Ответил — быстро, глотая окончания: — Olvie? Kostā… ēza hēnkā toliot? (С корабля? Откуда у тебя… такой язык?) «Такой язык.» Не любопытство. Растерянность. Маэрис хотел ответить. Не успел. В груди сдвинулась тяжесть. Знакомое. Кэлиракс. Поднялась. Он почувствовал это раньше звука — за секунду, может две. Она не ослушалась. Она не умела ослушиваться, потому что не умела слушаться. Просто перестала понимать, зачем лежать одной на песке, когда рядом пахнет рыбой и шумят незнакомые существа, а её человек ушёл туда, где она его не видит. Терпение Кэлиракс — терпение к камню и морю. Люди — новое. Новое тянет. — Daor… (Нет…)— выдохнул Маэрис. Себе. Тень. Она легла на деревню справа налево. Люди подняли головы — волной: сначала те, кто на открытом, потом те, кто у домов, потом те, кто внутри, — они вышли на порог, потому что свет изменился. Тень слишком большая для птицы. Слишком ровная для облака. За тенью — звук: тяжёлое хлопанье перепонок, удар воздуха, от которого ткань на верёвках рванулась, захлопала, и чья-то рубаха сорвалась и полетела по ветру белой тряпкой. Кэлиракс прошла над домами низко. Ниже, чем Маэрис хотел бы. Ниже, чем стоило. Ветер от крыльев прижал траву к земле. Она была длиннее любой из лодок на берегу. Тень от крыла накрыла три дома разом. Приземлилась за деревней, у сушильных рам. Лапы ушли в песок. Рамы покачнулись. Одна лодка сдвинулась от удара хвоста — поехала по песку с тихим скрежетом. Кэлиракс сложила крылья. Вытянула шею к сушёной рыбе. Принюхалась. Гребень дрожал мелко. Людей не боялась. Рыба была интереснее. Деревня замерла. Не молчание — отсутствие. Голоса, скрип, плеск, стук — всё, разом, как будто кто-то отрезал звук ножом. Остались волны. Дыхание Кэлиракс — глубокое, медленное. Густой пар из ноздрей. Женщина у дома прижала ребёнка к бедру так, что тот пискнул. Двое мужчин у рам отступили — не побежали, нет, отступили, шаг за шагом, не отводя глаз. У одного багор. У другого нож для рыбы. Руки тряслись у обоих. Старик стоял ближе всех. Шагах в десяти. Седой, согнутый, в рубахе, которая когда-то была белой, а теперь была цвета старой кости. Не двигался. Не отступал. Стоял и смотрел, рот приоткрылся, глаза стали большими, морщины на лбу разгладились — будто лицо забыло собственный возраст. Потом ноги подогнулись, и он сел. На песок. Тяжело. Как мешок с песком. — Zaldrīzes, (Дракон)— сказал он. Тихо. В мёртвой тишине хватило. — Настоящий zaldrīzes. Маэрис шагнул вперёд. Встал между Кэлиракс и людьми. Спина под курткой мокрая, хотя утро прохладное. — Ziry daor ōdrikagon. (Она не причинит вреда.) Его валирийский звучал посреди рыбацкой деревни дико. Тяжело, старо, неуместно. Обещание на языке, которым здесь не говорил никто уже несколько столетий. Кадык рыбака дёрнулся. — Ao… Targārien? (Ты…Таргариен?) Маэрис знал это имя. Из свитков. Один из сорока домов — не самый великий, не самый древний. Ушли на запад, на Драконий Камень, до Рока. Что с ними стало после — свитки молчали. Свитки кончались там, где кончилась Валирия. — Daor. (Нет.)— Nyke Maerys hen lentor Zaldrȳon. (Я Маэрис из дома Залдрион) Имя легло в воздух. Ничего не изменилось. Рыбак моргнул. Для него — ни монеты, ни корабля, ни сабли. Мальчишка в чужой куртке с именем, которое ничего не весит. Но дракон за его спиной был настоящим. Когда первый шок улёгся — когда люди снова стали отдельными, каждый со своим страхом — Маэрис понял, что стоит и ждёт. Ждёт, пока кто-нибудь решит, что с ним можно разговаривать. Четыре знакомых лица за всю жизнь. Четыре. Этого не хватает, чтобы стоять перед двадцатью чужими и быть для них чем-то средним между чудом и угрозой. Староста вышел последним. Мужчина лет пятидесяти — коричневый от солнца, сухой. Руки — всю жизнь тянули сети, и сети вырезали в ладонях борозды, которые уже не разгладятся. Ногти обломаны до мяса. Он посмотрел на Маэриса. На Кэлиракс. На рыбу, рассыпанную по песку. Лицо не выразило ничего — стало плоским, гладким, как камень, облитый водой. — Gēlion. (Гость.) — Не вопрос, а решение; после короткой паузы добавил: — Ao ipradā? (Ты голоден?) Маэрис кивнул. Миска — глиняная, тяжёлая, с трещиной по краю. Похлёбка внутри: куски рыбы, что-то белое, скользкое, пахнущее животным, тёмная маслянистая жидкость с красными точками. Хлеб рядом — тёплый, с коркой, которая хрустнула. На Ридале хлеба не было. Лепёшка из муки — жёсткая, пресная. Годная, чтобы не умереть. Не чтобы есть. От самого Маэриса несло. Он знал, потому что рыбак, севший было рядом, дёрнул носом и молча пересел. Три дня без воды. Куртка мертвеца. Верхом на драконе. Пот, сера, и что-то звериное — драконье, — въевшееся в кожу, в ткань, в волосы. Он попробовал похлёбку. Глаза распахнулись. Рот открылся. Звук вышел из горла — не слово ни на одном языке. Жжение взяло язык мгновенно, жёстко — полезло в нос, в глаза, в уши. Слёзы хлынули сами. Маэрис закашлялся, хватая ртом воздух, но воздух над миской тоже был острым, и стало хуже. Мальчишка с царапиной засмеялся первым. Звонко, запрокинув голову. Тут же — подзатыльник от матери, от которого клацнули зубы. Но за мальчишкой хрюкнул кто-то у рам. Женщина, давшая подзатыльник, сама прикрыла рот ладонью, потому что Маэрис пытался одновременно вытереть слёзы, отодвинуть миску и не уронить хлеб — и все три дела проигрывал. Масло перца. Козий сыр. Травы. Он не знал ничего из этого. На Ридале еда не нападала. Здешняя — напала и победила. Женщина подошла тихо. Немолодая, широкобёдрая, с руками, красными от стирки, она опустилась рядом и протянула кружку с белым, густым. Сказала негромко, просто: — Limmā. Sȳz ūndas. (Молоко. Полегчает.) Маэрис взял обеими руками. Глотнул. Прохладное, жирное — легло на горящий язык повязкой. Жжение не ушло, но отступило. Он дышал над кружкой. Тело возвращалось к нему по частям. Женщина улыбнулась. Не насмешливо — как улыбаются тому, кого хочется накормить. Похлопала по плечу. Встала. Ушла. Он вернулся к похлёбке. Осторожнее. С хлебом, который впитывал жидкость, смягчал удар. Жжение приходило волнами, но под ним обнаружилось другое. Вкус. Не «еда», не «сытость» — вкус. Рыба — сладковатая, плотная. Масло — густое, обволакивающее нёбо. Кислота — резанула, потом расчистила рот так, что захотелось следующую ложку. Травы — аромат белых цветов, но глубже, гуще, приправленный чем-то тёмным. На Ридале еда была обязанностью. Тело требовало — ты давал. Здесь еда оказалась чем-то другим, чему Маэрис не знал названия, и от этого стало страшно — мелким, постыдным страхом, который сидел в животе: его можно купить миской похлёбки. Доел до дна. Провёл пальцем по глине, собирая остатки масла, слизнул. Обнаружил на губах улыбку — чужую, непрошеную. Стиснул зубы. Убрал. Староста сидел рядом на перевёрнутой лодке. Молчали. Маэрису молчание привычнее слов, и староста это понял — не торопил, сидел, щурился на море. Потом спросил: — Skorkydoso jemēles? (Откуда?) — Rīdala. (Ридала) — Увидел, что слово ничего не говорит. — Tēgon Ēdrulȳr. Hāre tubissa pār. (Остров в Дымном море. Три дня полёта.) «Полёт» — староста не повторил. Не переспросил. Но слово прошло по его лицу медленно, тяжело, оставляя след. — Mēre? (Один?) — Sīr. (Теперь — да.) Кивнул. Не переспросил. «Теперь» — значит, были другие. «Да» — значит, нет. Рыбаки умеют слышать то, что стоит между словами. Море учит. Маэрис достал из-под куртки кожаный мешочек. Развязал. Высыпал на ладонь несколько монет. Старое золото — валирийское, довроковое, привезённое предками на Ридалу. Тусклое от времени, с профилем дракона на аверсе, с надписью, которую здесь не прочитал бы никто. Протянул одну. — Mēri brōzi se jāhor. (За воду и еду.) Староста посмотрел на монету. Долго. Как смотрят на вещь, которая может обжечь. Взял двумя пальцами. — Bisy jāhor… Hāre ñuhor gierion massitas. (Этого… хватило бы на половину наших лодок.) Маэрис не знал. На Ридале золото — металл в сундуке, наследство, которое некому тратить. Он убрал остальные. Свитки объясняли историю, войны, кровь, драконов. Свитки не объясняли, сколько стоит миска похлёбки. Мальчишка с царапиной подобрался ближе. Присел на корточки в пяти шагах — как присаживаются рядом с чужой собакой, которая может укусить. Смотрел. Жадно. Впитывая. Не выдержал: протянул руку и тронул волосы Маэриса. Одним пальцем. Быстро — как трогают горячее. Платина скользнула между пальцев. Мальчишка отдёрнул руку. Нахмурился. Потрогал свои — льняные, тусклые. Посмотрел на Маэриса с обидой. Почему у тебя так, а у меня нет? Маэрис замер. Чужое прикосновение. Первое за два года. Прошло по коже разрядом. В груди поднялось плотное, тесное, горячее — руки матери на лбу, когда болел; Горос, трепавший по затылку; Маэлла, заплетавшая волосы и дёргавшая слишком сильно. Всё кончилось. Кожа забыла. А сейчас вспомнила — от грязного тёплого пальца рыбацкого мальчишки. Он не шевельнулся. Мальчишка убежал. Староста вернулся через час. С ним — подросток лет четырнадцати, жилистый, босой. — Nyke jāhor dīnilūks Lȳs. (Отправлю гонца в Лис.) Помолчал. Добавил тише, глядя не на Маэриса — на Кэлиракс: — Lȳs gīmāzma. Mirre. Bē, tolī ōdrikagon. (Пусть город знает. Иначе хуже.) Кивнул. Камень уже летел. Парень сорвался с места — побежал по тропе, уходящей в зелень. Легко, быстро, босыми ногами по утоптанной земле. Маэрис смотрел, пока тот не исчез за холмом. Слово бежало к городу. Одно слово — дракон. И от этого слова зависело всё. До вечера Маэрис ходил по деревне. Не потому, что искал — потому что не мог остановиться. Ноги несли. От дома к дому, от берега к рамам, от колодца к лодкам. Каждый шаг — новое. Звук, запах, форма, цвет. У третьего дома от берега росло дерево. Маэрис стоял перед ним. Долго. Запрокинув голову. Ветки уходили вверх и в стороны — в десятки сторон, — и на каждой листья, десятки, сотни листьев, тёмно-зелёных, с зубчатым краем. Между ними — плоды. Мелкие. Жёлтые. Пахнущие так, что заныло под скулами. На Ридале деревьев не было. Куст на восточном склоне — один, чахлый, кривой. Этот жил иначе. Этот не извинялся за то, что занимает место. Мальчишка с царапиной подошёл снова. Видимо решил: раз не съели — обойдётся. Встал рядом. Задрал голову. Посмотрел на дерево. На Маэриса. Опять на дерево. Пожал плечами. — Hōnōs, (Лимон.)— ткнул пальцем в плод. — Hōnōs, — повторил Маэрис. Прыснул. Полез на дерево — ловко, босыми ногами по коре. Сорвал. Бросил вниз. Маэрис поймал неуклюже, двумя руками. Плод тёплый от солнца. Шершавая кожура. Маслянистый запах, от которого рот наполнился слюной. Мальчишка спрыгнул. Забрал. Разрезал ногтем пополам. Протянул половину. Маэрис откусил. Кислота. Резко, чисто, светло. Скривился — глаза сощурились сами. Мальчишка засмеялся. На этот раз подзатыльника не было — мать стояла в дверях и тоже смеялась, тихо, в ладонь. — Kessa, kessa, — показывал: ешь, ешь. Откусил от своей половины. Лицо не дрогнуло. Маэрис попробовал ещё. Кислота не слабела. Но за ней — свежесть. Холодок на языке. Что-то яркое, чистое. Доел до белой горькой шкурки. — Ao skoroso gīmī? (Ты ничего не знаешь?) Не обиделся. Мальчишка сказал то, что видел. — Daor. Nyke tēgonot māzis. (Нет. Я с острова.) Кивнул — серьёзно, без тени сомнения, как будто драконы и незнакомцы, не знающие лимонов, случаются каждый вторник. Убежал. Вернулся через минуту с горстью чего-то мелкого, коричневого. Высыпал Маэрису в ладонь. — Kēla. (Попробуй.) Орех. Сладковатый, маслянистый, с привкусом дыма. Ничего общего ни с лимоном, ни с перцем. Третий вкус за один день. Мир за Ридалой — не просто большой. Бесконечный. И у бесконечности вкус, и вкусов хватит на жизнь. К полудню Кэлиракс перебралась ближе к домам. Маэрис почувствовал это раньше, чем услышал: сдвиг тяжести в груди, ленивый, сытый. Она наелась рыбы — он знал по ощущению, тёплому и тугому, как набитый мешок, — а теперь ей стало скучно на берегу, потому что из деревни тянуло интересным: дым, козы, незнакомые существа, ещё рыба — сушёная, копчёная, пахнущая иначе. Шла по песку медленно, переваливаясь, волоча крылья по бокам; хвост оставлял за ней широкую борозду. Деревня замерла — снова, как утром: женщины подхватили детей, мужчины отступили к стенам. Но замерла тише, короче. Привыкали. Кэлиракс добралась до ближнего дома — того, что стоял с краю, белёный, с соломенной крышей, — остановилась и вытянула шею. Голова поднялась выше конька; ноздри раздулись, принюхиваясь к соломе. С крыши посыпалась труха. Кэлиракс чихнула — коротко, резко, с искрой, мелькнувшей в ноздре и тут же погасшей. Пучок соломы на краю крыши задымился. Маэрис кинулся к ней, споткнулся о чью-то лодку, выругался по-валирийски — длинно, с ударением на последнем слоге, как ругался отец. Хозяин дома уже выскочил на порог с ведром, плеснул на крышу. Зашипело, пар поднялся, запахло палёным. — Daor! (Нет!)— Маэрис схватил её за нижнюю челюсть обеими руками и потянул вниз. Она сопротивлялась — не зло, а с тупым упрямством сытого зверя, которому мешают исследовать новое. Потом уступила; голова опустилась, золотой глаз уставился на Маэриса. Он прочитал без труда: скучно, почему мешаешь. — Līrinon, (Осторожнее.)— сказал тихо и твёрдо. Хозяин дома стоял у порога мокрый по пояс, с пустым ведром в руке. Смотрел на дымящуюся крышу, на Маэриса, на Кэлиракс — в такой последовательности, дважды. Маэрис полез за мешочком с монетами. Хозяин замотал головой — быстро, решительно — и ушёл в дом, закрыв дверь. За ней зашептались двое. Маэрис повёл Кэлиракс от дома — мягко, рукой на нижней челюсти, как водил всегда, когда нужно было направить, не приказывая. Она шла нехотя, оглядываясь на интересную крышу, но шла. Он привёл её к открытому пятачку между крайними домами и берегом — утоптанный песок, перевёрнутые лодки, сушильные рамы, пахнущие рыбой и солью. Места хватало: Кэлиракс улеглась, поджав лапы, между двумя лодками, хвост вытянулся вдоль борта третьей. Положила голову на песок, прикрыла глаза. Рамы с копчёной рыбой стояли в трёх шагах от её морды, и запах тянулся к ноздрям — Маэрис чувствовал через связь, как она перебирает его лениво, сыто, без голода. Собака, привязанная к столбу у ближнего дома, до этого момента грызла свой хребет и не обращала внимания ни на что крупнее мухи. Теперь подняла голову, увидела Кэлиракс — и взорвалась. Рванулась на верёвке, захрипела, залилась лаем — яростным, надрывным, захлёбывающимся; верёвка натянулась, столб скрипнул. Три шага отделяли её от драконьей головы. Собака лаяла, задирая морду, роя песок задними лапами, — бесстрашно, отчаянно, как лают на вещи, которые не понимают. Кэлиракс открыла один глаз. Посмотрела на собаку — долго, с тем ленивым, немигающим вниманием, с каким наблюдала за крабами на ридальском берегу. Не как за добычей — как за явлением. Голова чуть повернулась влево, вправо, будто пробуя звук с разных сторон. Собака не умолкала. Хрип, лай, хрип, лай, снова хрип. Она фыркнула. Не выдох — короткий плевок воздуха через ноздри. Одна искра, мелкая, оранжевая, выскочила из левой ноздри, пролетела три шага и села собаке на кончик носа. Собака взвизгнула — тонко, пронзительно, — дёрнулась назад так, что верёвка лопнула, и кинулась прочь: за угол дома, за бочки, мимо сушильных рам. Визг удалялся, перешёл в скулёж, затих где-то далеко за деревней. Кэлиракс положила голову обратно на лапы. Загудела. Маэрис знал этот звук — низкий, вибрирующий, идущий не из горла, а из груди, оттуда, где жар и воздух встречаются. На Ридале она гудела, когда ловила особенно крупную рыбу, или когда волна обрушивалась на скалу красиво, или когда он чесал ей под нижней челюстью в правильном месте. Гул означал одно: довольна. Весело. Хорошо. Маэрис смотрел на неё, чувствуя, как в груди поднимается зеркальное, тёплое. Она веселилась. Дракон, чихнувший на чужую крышу и напугавший собаку, — веселился. Ему стало смешно тоже, впервые за долгое время, просто и глупо, и он прикусил губу, чтобы не рассмеяться вслух, потому что деревня смотрела. Мальчишка с царапиной стоял в пяти шагах — рот приоткрыт, глаза круглые. Рядом девочка лет шести, босая, в перешитой рубахе до колен, с копной льняных волос и пальцем во рту. — Kostā… kostā ūndagon? (Можно… можно потрогать?) — спросил мальчишка, не отрывая взгляда от дракона. Голос севший, хриплый от возбуждения. Маэрис посмотрел на него, на девочку, на свою подругу — та лежала спокойно, гул затихал, глаза полуприкрыты. Через связь послал вопрос — не словом, ощущением: чужие руки, маленькие, тёплые, прикосновение. Кэлиракс шевельнула гребнем — не враждебно, но настороженно. Чужие. Не его. — Nyke jorrāelza, (Подожди.) — сказал Маэрис мальчишке, показав ладонью: стой. Подошёл к драконице, положил обе руки ей на морду, провёл вдоль челюсти — медленно, привычно, от подбородка к уху. Она выдохнула длинно и тепло, пар лизнул ему запястья. Расслабилась. Он почувствовал: напряжение ушло, осталось доверие — густое, привычное, как запах. Обернулся к мальчишке. Поманил. Тот шагнул — и замер. Маэрис подошёл к нему сам, протянул руку, взял его ладонь. Грязные пальцы, тёплые, дрожащие мелко. Подвёл к ней — шаг за шагом, медленно. Положил его ладонь на свою, а свою — на чешую. Так, чтобы Кэлиракс чувствовала сначала его руку, а через неё — чужую. Чешуя под ладонью — тёплая, гладкая, с одной стороны, шершавая, если вести против роста. Мальчишка затаил дыхание; Маэрис ощущал его пульс через подушечки пальцев — быстрый, бешеный, как у пойманной рыбы. Кэлиракс не шевельнулась. Через связь — спокойствие, привкус любопытства: мелкое, тёплое, не опасное, пахнет его рукой. Маэрис убрал свою ладонь. Ладонь мальчишки осталась на чешуе — одна, без посредника. Секунда, вторая, третья. Драконица не дёрнулась. Мальчишка выдохнул — всем телом, громко, будто не дышал целую вечность, — и обернулся к Маэрису. Не нужен был никакой язык. Лицо горело. Девочка подошла сама — молча, решительно, как ходят шестилетние, когда решили. Встала рядом. Маэрис повторил: взял её ладошку — крошечную, липкую от чего-то сладкого, — положил на свою, свою на чешую. Девочка не затаила дыхание. Сказала тихо, серьёзно: — Sȳz. (Хорошо.) Маэрис не убирал руку дольше — Кэлиракс шевельнула ноздрёй, потянула воздух, принюхиваясь к ребёнку. Через связь пришло что-то новое, для чего у Маэриса не было названия — не слово, не образ, а тепло, мягкое, похожее на то, как Кэлиракс прижимала морду к его груди ночами на Ридале, когда ветер выл и скалы стонали. Он убрал руку. Девочка погладила чешую сама — кончиками пальцев, осторожно. Потом развернулась и ушла, так же молча, так же решительно. Мальчишка побежал за ней, захлёбываясь словами на ходу. Маэрис сел на песок, привалившись к боку Кэлиракс. Она дышала ровно, глубоко, гребень лежал ровно. Он смотрел, как дети убегают к домам, и думал: мать не предупреждала об этом. Свитки не описывали. Война, кровь, огонь, величие — описывали. Грязные детские ладони на драконьей чешуе после обеда — нет. Женщина, давшая молоко, подозвала жестом перед закатом. Стояла у очага, помешивала что-то в котле — не для него, для своих. Но когда Маэрис подошёл — зачерпнула, протянула миску. Не спросила. Не попросила денег. Просто дала. Маэрис взял. Сел у очага. Женщина опустилась рядом — сбоку, близко. В котле булькало. Пахло дымом и рыбой. Солнце садилось за море, и небо стало красным — ярким, тяжёлым, незнакомым. На Ридале темнело сразу, без промежуточных цветов. Здесь закат длился, тянулся, менял оттенки — красный, рыжий, розовый, лиловый, — будто небо никак не могло решиться уйти. Женщина посмотрела на Кэлиракс — та лежала на песке, сверкая лазурью и золотом в закатном свете. — Ziry… ābrazȳrys? (Она… добрая?) Маэрис открыл рот. Закрыл. «Добрая» — странное слово для дракона. Кэлиракс ловила рыбу, грелась на камнях, толкала мордой, когда хотела внимания. Кэлиракс могла сжечь лодку одним выдохом. Ни то ни другое не называлось «добрая». Продолжаю точно с места обрыва: Попробовал объяснить. Медленно. Спотыкаясь о чужой диалект, подбирая знакомые корни, надеясь, что окончания сложатся во что-то похожее на смысл: — Ziry… daor ābrazȳrys. Daor… bantis. (Она… не добрая. Не… злая.) — Замолчал, нахмурился, потёр переносицу — слова были тупыми, неповоротливыми, не вмещали.— Ziry… ziry issa. Gīda… gīda lenton issa, ñuhon. (Она… она есть. Как… как дом, мой.) Женщина смотрела на него, наклонив голову. Маэрис попробовал иначе. Показал на себя. На Кэлиракс. Снова на себя — жестом, круговым, замыкающим. — Mēre ēmā. Mēre glaeson. (Одно целое. Одна жизнь.) Прижал ладонь к груди — к тому месту, где чувствовал её. Постоянно. Как второе сердце. — Kesā… ūndas? (Ты… понимаешь?) Женщина помолчала. Посмотрела на Кэлиракс. На Маэриса. На его ладонь, прижатую к груди. Кивнула — медленно, серьёзно: — Ñuha riña. Mēre. (Мой ребёнок. Тоже.) Маэрис не нашёлся, что ответить. Женщина и не ждала ответа — встала, забрала миску, ушла к дому. В дверях обернулась, посмотрела не на Маэриса, а на дюну, где лежала Кэлиракс, потом куда-то вбок, туда, откуда доносился голос её ребёнка. Улыбнулась коротко, одними губами, и скрылась за дверью. Маэрис остался у чужого очага. Угли гасли. Небо темнело. Кэлиракс дышала ровно — он чувствовал её, не ушами, глубже: мерное, спокойное, как второе дыхание рядом с его собственным. Достал журнал. Уголёк. «Третий день. Земля. Остров — огромный, зелёный, болят глаза от зелени. Город на севере — лес мачт, белые стены, сады, башни, маяк на скале. Не полетел. Сел у деревни на рифах — Талиса. Люди светловолосые, говорят на валирийском, но другом — быстром, мягком, глотают окончания. Похлёбка с красным перцем — рот горел, глаза текли. Женщина дала молоко. Мальчишка показал лимон и орехи. Впервые — вкусно. По-настоящему вкусно. Кэлиракс спокойна, лежит на дюне, слушает ветер. Отправили гонца в город. Скоро придут те, кто решает. Не знаю, чего захотят. Не знаю, что могу дать. Назад дороги нет.» POV Лисандро Рогар В тот вечер Лисандро Рогар, магистр вольного города Лиса, один из девяти человек, чьи подписи стоили дороже армий, готовился к войне. К той единственной войне, которую Лис признавал: войне цифр. Завтра в полдень — совет Триархии. Пошлины на Ступенях. Мирр требует увеличить свою долю с четверти до трети. Аргументы у Мирра — такие, какие бывают у людей, построивших за три года сорок боевых галер: тяжёлые, деревянные, с железными таранами. Тирош, как обычно, намерен сидеть посередине и ждать, кто предложит больше. Лис должен сказать «нет» — но так, чтобы прозвучало «давайте подумаем». Прямое «нет» в Триархии — не отказ. Объявление войны. Только без трубы. Лисандро готовился неделю. Цифры лежали в голове ровными столбцами: корабли через Ступени за год — сколько мирийских, сколько лисийских, сколько пошлины в казну, сколько в карманы. Три капитана готовы под присягой подтвердить, что мирийские сборщики обсчитывали лисийских купцов. Подкупленный тирошийский делегат — обошёлся в стоимость небольшой виллы, зато обещал «воздержаться» в нужный момент. Камень к камню. Монета к монете. Осталось — вечер с мирийскими красильщиками и лечь спать. Кабинет на втором этаже пах корицей, воском и апельсиновыми корками. Корки лежали в медной чаше у окна. Привычка, не украшение. Они напоминали о первой сделке — закрытой в шестнадцать лет, когда он купил три мешка сушёных корок у капитана, который не знал, что в Волантисе их берут втрое дороже. Не талисман. Напоминание: каждый человек чего-то не знает. Тот, кто знает больше, — тот и ест. Мирийцы оказались тяжёлыми. Два брата-красильщика привезли индиго. Хотели получить за него столько, сколько индиго не стоил уже третий сезон — не потому что товар стал хуже, а потому что Тирош начал возить свой, дешёвый, и рынок просел. Братья не признавали этого. Упрямо. С обидой. С ощущением, что мир им должен. Лисандро слушал. Подливал вина. Трогал образцы ткани, подносил к свету, цокал языком. «Превосходно, — говорил. — Превосходно.» Слово за словом, глоток за глотком — цена опускалась так, что братья не замечали. К концу — согласились на его условия с выражением победителей. Лисандро проводил до двери. Похлопал старшего по плечу. Пообещал ужин. Закрыл дверь. Улыбка ушла. Под ней — усталость. Тяжесть в пояснице. Раздражение — мелкое, привычное, как песок в сандалии. Потянулся к кувшину. Налил. Выпил стоя, не смакуя. Левой рукой непроизвольно надавил на поясницу — знакомая точка, тупая, горячая. Не помогло. Никогда не помогало. Раттаро стоял у стены. Когда вошёл — Лисандро не слышал. За двенадцать лет перестал удивляться. Раттаро появлялся в нужном месте в нужный момент — бесшумно, как сквозняк. Лисандро платил ему вдвое больше, чем начальнику охраны, и ни разу не пожалел. — Ну? — нетерпеливо спросил Лисандро, ставя кубок; вино плеснуло ему на пальцы. Раттаро не шагнул ближе. Ждал, пока магистр повернётся сам. — Из Талисы прибежал мальчишка, господин. Рыбацкий, лет четырнадцати. Добежал до восточных ворот к закату. Кричал так, что стража сбила его с ног, прежде чем разобрала слова. — Что кричал? — Одно слово, господин. Zaldrīzes. Тишина. Другая тишина — плотнее, гуще. Лисандро услышал собственное сердце. Отчётливо. Как стук по столу. — Повтори, — сказал он, и голос прозвучал ровно, но руки выдали: пальцы, мокрые от вина, сжали край стола. Он заметил — разжал, медленно, по одному. Раттаро повторил — тем же тоном, без ускорения. Zaldrīzes. Побережье у Талисы. гонец из деревни. Стража перехватила, допросила. Человек Раттаро в страже записал и принёс. Лисандро взял записку — бумажку, сложенную вчетверо, исписанную торопливым прыгающим почерком, — развернул, прочёл, поднял голову, прочёл снова. Записка была короткой: Талиса, берег у рифов, зверь крылатый, всадник светловолосый, имя длинное, похожее на валирийское. — Что значит «говорит непонятно»? — Мальчишка — рыбак, господин. Разбирает наш язык и портовый. Всадник, по его словам, говорил чисто. Слишком чисто. Мальчишка подобрал слово: «как молитва». — Высокий валирийский. — Не спросил. Произнёс вслух, чтобы услышать. — Думаю, да, господин. Записка легла на стол. Рядом с кубком. Рядом с чашей корок. Рядом с цифрами для завтрашнего совета — теми, которые он строил неделю и которые вдруг стали тем, чем были. Бумагой. Мыслей не было — впервые за долгие годы в голове пустота, холодная и звонкая. Потом пустота лопнула: рот пересох, пальцы стали холодными, под рёбрами сжалось коротко и плотно, как перед ударом, которого не видишь. Первая мысль пришла картинкой. Огонь, падающий сверху. Гавань. Его корабли. Его склады. Горят. — Таргариен, — сказал хрипло. — Это Таргариен. Чего им нужно? Порт? Заложники? Ступени? Раттаро не ответил сразу. Подождал, пока магистр выговорится. Пока страх примет форму слов и перестанет быть просто холодом в животе. Только тогда: — Гонец запомнил имя, господин. Не целиком. Но стражник переспросил дважды, и мальчишка оба раза сказал одно. Залдрион. Не Таргариен. — Гонец — мальчишка, который задыхался от страха. Мог услышать что угодно. — Мог. Но имя повторил одинаково оба раза. И ещё — стражник спрашивал: рыбаки интересовались, Таргариен ли всадник. Что тот ответил — бегун передать не смог. Не расслышал или забыл. Но имя запомнил. — Почему? — Потому что красивое, господин. Тишина. Если не Таргариен — тогда кто? В Эссосе драконов не было. Нигде не было, кроме Вестероса, где Таргариены сидели на своих чудовищах и жгли непокорных. Порядок мира: невозможное принадлежит одному хозяину. Чужой дракон — дыра в этом порядке. Лисандро не знал, что с дырой делать. Подошёл к карте на стене — подробной, дорогой, нарисованной тирошийским картографом. Провёл пальцем по западному побережью. Талиса — на рифах, далеко от порта, далеко от торговых путей. Туда не ходят купцы. Туда идут те, кто не знает, куда идти. — Если бы это был Таргариен, — медленно, — он бы сел в порту. На площади. На крыше магистрата. Они не прячутся. — Нет, господин. — А этот сел у рыбаков. На рифах. Отошёл от карты. Сел в кресло — тяжело, с выдохом, который был больше, чем вздох. Кресло скрипнуло. Поясница огрызнулась. На столе лежали цифры, корки и записка — три вещи, которые час назад были главными. Теперь главная — четвёртая. Бумажка с кривым почерком стражника. Завтрашний совет. Мирийские пошлины. Подкупленный тирошиец. Всё стало мелким. Не ненужным — мелким. Монета рядом со слитком. — Кто ещё знает? — К ночи — нижний город. Портовые уши быстрые, господин. К утру — магистры. Ваганор, может быть, уже получил свой слух. У него люди в страже. — Ваганор. — Имя прозвучало так, как звучит горло перед тем, как сплюнуть. Ваганор Малессис. Второй магистр. Тощий, быстрый. С привычкой появляться там, где пахнет чужой удачей, и уходить с набитыми карманами. Заседали в одном совете. Пили одно вино. Называли друг друга «коллега». Каждый знал, что другой перережет ему горло, если цена правильная. Если Ваганор доберётся до Талисы первым, Лисандро потеряет не сделку — потеряет то, чего ещё не имеет, но уже чувствует. Возможность. Горячую, тяжёлую, от которой дрожат руки. — Сколько до Талисы? — Верхом — три часа. Носилками — четыре, может больше, дорога могла размокнуть после вчерашнего. — Готовь носилки. Моих людей, тех, кого знаю по именам. Ни одного, кто завтра побежит рассказывать в кабаке. Раттаро кивнул и двинулся к двери, но Лисандро окликнул его на полпути, и тот замер, не оборачиваясь, — рука на дереве, спина прямая. — И ещё. — Лисандро подошёл к шкафу — тёмному, тяжёлому, с замком, ключ от которого носил на шее. Открыл. Внутри лежали вещи, которые он не продавал: редкие, для случаев, которые случаются раз в жизнь. Достал ткань — тёмно-синюю, мирийской работы, с серебряной нитью. — Возьми. Не знаю, кто он и чего хочет. Но я еду первым, и не с пустыми руками. По дороге к выходу — мимо спальни жены. Дверь приоткрыта, в щели горел свет. Мелара не спала — никогда не спала, когда он уезжал ночью, хотя делала вид. — Далеко? — спросила она, не поднимая головы от вышивки. — К утру вернусь. Может, позже. — Серьёзное? Он помедлил в дверях, и Мелара подняла голову — тёмные глаза в усталом лице, морщины у губ, которых не было двадцать лет назад, когда он женился на ней ради фамилии, а она вышла за него ради золота. С тех пор научились друг другу — без восторга, но с уважением, которое иногда, в хорошие вечера, почти походило на нежность. — Не знаю. Может — самое серьёзное в жизни. Может — враньё рыбака. Она кивнула так, как кивала всегда, когда он уезжал ночью: спокойно, с закрытым ртом, не задавая второго вопроса. За двадцать лет она разучилась задавать вторые вопросы. Лисандро постоял ещё секунду — сам не понял зачем — и пошёл вниз. Во дворе ждали носилки — четверо носильщиков при них, шестеро конных в строю, Раттаро верхом, с сумкой, в которой лежала ткань. Лисандро забрался внутрь, задёрнул занавеси; носильщики приняли его вес слаженно, привычно. Ночная дорога через виноградники пахла влажной землёй и лозой. Факелы охраны бросали рыжие пятна на листья, тени от лошадей бежали по обочине длинными рваными полосами. Лисандро лежал в темноте за занавесями и думал — сначала не о драконе, а о совете. Завтра — Мирр, пошлины, тирошийский делегат, капитаны-свидетели. Если не вернётся к полудню — кресло пустое. Ваганор заметит, а пустое кресло магистра в день голосования — слабость, которую он сожрёт, не запивая. Значит — вернуться. Значит — успеть. Потом мысли сдвинулись к дракону, стали другими — быстрыми, горячими, перескакивающими. Если дракон настоящий, Триархия изменится. Не завтра, не через неделю — но изменится. Дракон перевешивает сорок галер, перевешивает пошлины, перевешивает любые цифры, выстроенные столбцами. Аргумент, против которого нет аргумента. Мирр может строить сколько угодно кораблей — один дракон превращает их в дрова. А если этот аргумент достанется Ваганору? Мирийцам? Тирошийцам с их наёмниками? Он стиснул зубы, потому что поясница ныла на каждом ухабе, носилки покачивались, пот собирался под тканью, рубаха прилипала к спине. Немолодое тело — он тащил его через ночь по тряской дороге, потому что ждать стоило дороже. Закрыл глаза и посчитал. Не монеты — время. До Талисы — четыре часа, три с половиной, если сухо. До рассвета — пять. Сколько Ваганор потратит на раздумья? Ваганор быстрый, но осторожный; осторожность — минус час. Хватит. Лисандро лежал в покачивающихся носилках, в темноте, с болью в пояснице и потом на спине, и улыбался — узко, криво, с привкусом железа во рту. Маэрис не спал. Ночь над Талисой была тёплой — непривычно, странно тёплой, без ридальского ветра, который выстуживал кости, без дымного привкуса на губах. Воздух пах зеленью, солью, белыми цветами — густо, настойчиво, и каждый вдох казался глотком чего-то слишком щедрого. Лежал на песке, спиной к боку Кэлиракс. Слушал деревню: за стенами домов шептались люди — тихо, но ночью каждый шёпот отчётлив. Слов не разбирал, на такой скорости речь превращалась в сплошной поток. Но интонацию понимал — и слышал отдельные звуки. Шёпот жены мужу — торопливый, испуганный, с вопросительным подъёмом в конце. Плач ребёнка, которого долго не могли успокоить. Скрип кровати, тяжёлый вздох, снова тишина. Кэлиракс дышала ровно, глубоко, и от неё шло тепло волнами; песок вокруг — сухой, горячий. Один глаз закрыт, другой полуоткрыт — золотой, влажный. Зрачок медленно сужался и расширялся, ловя отблески луны. Не спала — или спала иначе: часть её слушала мир, перебирала звуки, раскладывала новое. Маэрис чувствовал её внимание — мерное, спокойное, как второе дыхание рядом с его собственным. Журнал в руках, закрытый. Думал о том, что скоро придут люди из города — не рыбаки, другие. Мать говорила: «К людям. Но помни — люди берут плату за всё, даже за доброту.» Тогда не понимал. После миски похлёбки и золотой монеты, оказавшейся половиной рыбацкого флота, — начинал. Уснул. Проснулся от звука, которого не знал: что-то тяжёлое, мерное, многоногое двигалось за холмом — шаг, ещё шаг, между шагами тихое позвякивание металла о металл. Не люди — люди ходят иначе. Здесь шло крупное, несколько крупных; ритм ровный, терпеливый, нечеловеческий. Свет — рыжий, прыгающий — пробивался из-за гребня, хотя до рассвета было далеко. Кэлиракс подняла голову раньше — гребень встал, ноздри раздулись. В груди шевельнулось знакомое: её настороженность, плотная и собранная. Она не знала этих звуков, а незнание делало её готовой. Маэрис поднялся, положил ладонь на шею — мышцы под чешуёй напряглись и расслабились. Вопрос и ответ без слов. — Lykirī, (Спокойно.)— тихо. Свет выплыл из-за холма — шесть факелов, рыжих, прыгающих, и в их свете Маэрис увидел существ, которых знал только по рисункам в отцовских свитках. Лошади. Они оказались меньше, чем он представлял, и живее — фыркали, переступали, трясли головами, пахли потом и травой. Кэлиракс приняла запах с интересом, вытянув шею и раздув ноздри. За лошадьми — носилки на плечах четверых, покачивающиеся, с тяжёлыми занавесями, и ещё двое конных замыкали. Деревня ожила суетливо и нервно: из домов посыпались люди, полуодетые, испуганные, женщины хватали детей, мужчины вытягивали шеи. Староста уже бежал по тропе, на ходу оправляя рубаху, согнувшись так, будто стал на голову ниже. Две женщины тащили скамью — единственную приличную — и обтирали тряпкой на ходу. Мальчишка с царапиной забился за бочку и смотрел оттуда одним глазом. Носилки остановились в тридцати шагах от Кэлиракс. Лошади фыркали и косились — глаза круглые, выпуклые, блестящие в свете факелов от страха. Одна попятилась, всадник осадил коротким рывком. Носильщики стояли неподвижно, с лицами, на которых не было ничего. Староста опустил колено в песок, когда занавесь качнулась, и сказал что-то быстрое, тихое — приветствие и извинение одновременно. Занавесь откинулась. Человек, который вышел из носилок, был большим — не просто полным, а объёмным, занимающим пространство так, что воздух, казалось, расступался. Вылез тяжело, с кряхтением, которое не пытался скрыть. Ткани на нём — Маэрис не мог их оценить, он не видел тканей, кроме грубого полотна, — но видел, что тяжёлые, блестящие, движутся иначе, чем одежда рыбаков: плавно, послушно. На пальцах металл, много металла; каждый перстень ловил свет факела, бросал рыжую искру. Лицо у него было широкое и загорелое, с маленькими умными глазами, которые двигались быстрее тела. Они уже осмотрели Маэриса — волосы, лицо, куртку, рукоять сабли за плечом, сапоги — прежде чем рот произнёс первое слово. Один из конных тронул свой клинок — коротко, привычно, — но толстяк качнул головой, едва заметно, и рука отпустила. Потом глаза переместились на Кэлиракс. Секунда. Что-то мелькнуло в его лице — широко, на мгновение, как трещина в стене, — тут же закрылось, но Маэрис успел увидеть: у магистра на долю секунды отвисла нижняя челюсть, как у мальчишки за бочкой. Кэлиракс лежала на дюне — огромная, тёмная в предрассветных сумерках, один золотой глаз открыт. Смотрела спокойно, внимательно, без угрозы и без любопытства — взглядом существа, которое знает, что оно самое крупное и самое опасное здесь, и которому нечего доказывать. Кэлиракс повернула голову — медленно, оценивающе. Ноздри раздулись: от этого человека пахло иначе, чем от рыбаков, — тяжелее, гуще, слаще. Что-то цветочное, что-то кислое, пот под дорогой тканью, вино. Маэрис почувствовал в груди новое — не тревогу, не враждебность, а пристальное, оценивающее внимание. Кэлиракс выдохнула коротко и негромко; пар прошёл по песку в сторону магистра. Толстяк замер на полушаге. Пар рассеялся. Кэлиракс отвернулась, положила голову на лапы. Оценка окончена. Горло толстяка дёрнулось — сглотнул. Лицо выправилось, подобралось, и на губы вернулась улыбка — широкая, привычная, обволакивающая. Он повернулся к Маэрису, и Маэрис с удивлением услышал высокий валирийский — не идеальный, с округлыми согласными и чуть смазанными окончаниями, как будто человек достал из сундука одежду, которую давно не надевал, и она почти впору, но не совсем: — Kostilus. Nyke Lysandro Rogār, magistrȳs Lȳro. Nyke aōt urnēbagon māzis. (Прошу простить за ранний час. Я Лисандро Рогар, магистр Лиса. Я приехал увидеть вас.) Магистр. Маэрис знал слово из свитков — так называли тех, кто правил в вольных городах. Не короли, а торговцы, поднявшиеся до власти, или потомки тех, кто поднялся. Свитки описывали коротко: «те, кто владеет городом, как купец владеет лавкой». Отец добавлял: «Опаснее архонтов, потому что считают». Маэрис ответил ровно, чисто, с полными гласными и правильными ударениями: — Kirimvose, magistrȳs. Nyke Maerys hen lentor Zaldrȳon. Ñuha māzīs daor iemnȳ issa. (Благодарю, магистр. Я Маэрис из дома Залдрион. Мой приход не враждебен.) У Лисандро чуть расширились глаза — тот самый взгляд, которым Кэлиракс слушала незнакомый звук. Услышал язык, оценил мгновенно. Толстяк не торопился. Сделал то, чего Маэрис не ожидал: улыбнулся широко и сел на скамью, которую принесли женщины, — тяжело, с выдохом, устроился, расправил ткань на коленях и похлопал ладонью рядом с собой. — Sindilībāt? (Присядешь?) Маэрис помедлил. Сесть рядом — что это значит? На Ридале он садился рядом с матерью, с Горосом, с Маэллой — с людьми, которым доверял. Этот человек приехал среди ночи с вооружённой охраной. Сел. Не вплотную — на расстоянии вытянутой руки. Скамья скрипнула. Лисандро кивнул. — Aōha jurnegon drējiorys issa, (Твой перелёт, должно быть, был долгим.) — сказал он. Чуть наклонил голову: — Ao ipradāt? (Тебя накормили?) — Sȳz. Tālie ēdrus issa. (Да. Деревня была щедрой.) — Ȳghāt. (Хорошо.) Помолчал — не торопил разговор, давал ему место, как дают место огню, подкладывая ветки по одной. Неторопливость была намеренной, и Маэрис не понимал зачем: зачем приезжать ночью, если потом сидеть и молчать? — Rīdala, (Ридала)— произнёс Лисандро, пробуя слово на вкус. — Nyke daor gīmigon. (Не знаю такого места.) Повернул голову, посмотрел прямо: — Skorī Rīdala? (Где?) — Ēdrulȳr. Tēgon. (Дымное море. Остров.) — Perzȳha tēgon? (Вулканический?) — В голосе что-то острое, охотничье. — Sȳz. (Да) — Se ao issa sikuda kesot? (Ты жил там один?) — Daor. Ñuha muña. Ñuha kepa. Gorōs, īlon mīsarior. (Нет. Моя мать. Мой отец. Горос, наш помощник.) Помолчал секунду, сглотнул — горло перехватило, пришлось сглотнуть ещё раз. — Ābrar morghūlis. (Они умерли.) Лисандро не отвёл глаз и не сказал «мне жаль» — Маэрис был благодарен, потому что жалость от незнакомца жжёт хуже красного перца. Кивнул. Медленно. Один раз. — Ao drēje? (Сколько тебе?) — Ampa dekā. (Восемнадцать.) Тень в лице Лисандро — быстрая, как рябь. Расчёт. Восемнадцать, один, остров в Дымном море, дракон. Магистр складывал куски один к другому — картинку Маэрис не видел, но видел процесс. —Zaldrīzes — произнёс бережно, как имя чужого бога, — skorī ziry ēdruta? (А твой дракон — откуда?) — Ziry. (Она.) Поправил. — Kelirax. Ziry ñuha issa. Rīdalot pār. (Кэлиракс. Она моя. С Ридалы.) — Aōha, (Твоя.) — повторил Лисандро тихо. Задержал, прикидывая. Потом улыбнулся шире и жестом подозвал худого, который стоял у лошадей. Худой подошёл бесшумно, протянул что-то тёмное, сложенное. Лисандро развернул — ткань, тяжёлая, тёмно-синяя, с серебряной нитью. Протянул Маэрису обеими руками. — Gēlior lēkia sagon ēza. Aōha āeksio jorrāelza. (Гость должен быть одет. В знак уважения.) Маэрис посмотрел на ткань. Красивая — видел даже при факельном свете: блеск нити, глубокий цвет. На Ридале ничего подобного. Куртка Гороса на нём — грубая, тёмная, пахнет чужим потом и горем. Не протянул руку. Не потому что не хотел — хотел, пальцы почти дёрнулись. Но внутри поднялось настороженное, холодное, тихое, без слов и без формы. На Ридале, когда Кэлиракс находила в море незнакомое — рыбу непривычного цвета, медузу на камне, — она не хватала сразу. Обходила, принюхивалась, ждала. Маэрис вырос рядом с ней и усвоил это, не заметив. — Kirimvose, magistrȳs. Yn nyke daor gīmigon mēri kostōba issa. (Благодарю. Но я не знаю, какова плата.) Лисандро моргнул — одно моргание, чуть дольше обычного. За ним — удивление. Или уважение. Или досада. — Gēlior lēkia daor kostōba ēza, (Подарок гостю не требует платы.) — не убирая рук. Улыбнулся ещё шире: — Jemēlo qopsa. Rāenȳ Lȳs. (Обычай. Традиция Лиса.) Маэрис посмотрел ему в глаза. Глаза были тёплыми. Руки — тёплыми. Голос — тёплым. Всё в этом человеке было тёплым, и от этого холод внутри не уходил, а становился отчётливее. Взял ткань — мягче всего, чего касался в жизни. — Kirimvose, (Благодарю) — повторил, и слово прозвучало иначе: тише, глуше, будто ткань в руках забрала у него часть голоса. Лисандро кивнул и перешёл к тому, за чем приехал, — плавно, осторожно, через заботу: — Maerys. Ao mēre iksā, se aōha jurnegon ērinis issa. (Маэрис.Ты один, и путь был опасным.) Наклонился ближе, голос ниже: — Lȳs hēzīr tēgon issa. Īlva ilōn ipradāt, sindāt, se ūndēsāt. Nyke aōt jorrāelagon. (Лис — богатый остров. Мы можем предложить пищу, кров и покой. Я хочу помочь.) Каждое слово правильное, каждое уместное, ни одно не звучало угрозой. Помочь. Зачем? Он чужой — без имени, без земли, без связей. Единственное, что у него есть, — Кэлиракс. Маэрис не понимал двойного дна, но чувствовал пустоту под собой: лёгкое головокружение, как на краю обрыва, когда камень под ногой ещё держит, но уже не внушает доверия. — Kirimvose, magistrȳs. (Благодарю. Магистр) — Подумал, подобрал: — Yn ñuha zaldrīzes nyke rȳbagon daor jāelza. (Но мой дракон от меня не отходит.) Не условие, не угроза — факт. Кэлиракс рядом. Так было всегда. — Bona. Ao se aōha zaldrīzes — ēmā. (Конечно. Ты и твой дракон — вместе.) Развёл руки, перстни блеснули. — Lȳs drējī āeksiot jāelza. Se nyke aōha arlī urnēptre. Mirre. (Лис уважает древние имена. И я хочу услышать твою историю. Всю.) Mirre. Тише. Медленнее. Маэрис почувствовал вес, другой, чем у предыдущих слов. Не просьба. Цена. Вот она — плата за ткань, за кров, за пищу. Не золото. История. Худой стоял рядом с носилками — почти не двигался, но взгляд цепкий, тихий, запоминающий. Этот не улыбался. У него не было необходимости. — Sȳz, (Хорошо.)— сказал Маэрис, и слово вышло легче, чем ожидал, будто решение приняло себя само. Лисандро кивнул — спокойно, без торжества, хотя Маэрис заметил, как пальцы магистра чуть сжали ткань на колене и тут же разжались. — Yn kessa, (Но сначала) — добавил Лисандро, окинув его взглядом сверху вниз и задержавшись на куртке, на грязных волосах, на бурых разводах серы и пота на вороте, — ēdrurȳ jēdri, lēkia ūndēsagon. ( Вода и отдых. Дорога подождёт.) Произнёс мягко, почти отечески, и Маэрис не сразу понял, что магистр имеет в виду его запах. Потом понял — по тому, как Раттаро чуть отвёл голову, когда ветер дул от Маэриса в его сторону. Деревенские женщины принесли воду — два ведра: одно холодное, из колодца, другое подогретое на углях, с паром, пахнущим дымом и чем-то травяным. Поставили за домом старосты, у низкой каменной стенки, отгораживающей двор от берега. Рядом положили тряпку — грубую, серую, но чистую — и кусок чего-то желтоватого, мягкого, с резким запахом. Мыло. Маэрис не знал слова. На Ридале мылись морем и песком. Он стянул куртку Гороса, и запах, который она держала в себе, вырвался наружу разом — пот, старый и свежий, сера, въевшаяся в каждую нитку, и драконий дух, тяжёлый, горьковатый, мускусный. Три дня она грела его, три дня спасала от ветра — а теперь лежала на чужих камнях провонявшей тряпкой. Горячая вода обожгла кожу. Он вздрогнул, отдёрнул руку, потом осторожно опустил снова. На Ридале горячей воды не было — холодный океан, от которого сводило мышцы, и тёплые камни у драконьего бока, на которых можно было сушиться. Эта вода была другой: она не кусала, а обнимала, кожа под ней размякала, становилась чужой, непривычно мягкой. Маэрис тёр себя мылом, мыло щипало ссадины, которых он раньше не замечал. Грязь уходила длинными серыми потёками; вода в ведре темнела. Когда он вылил последнее ведро на голову, мир изменился. Не по-настоящему — но ощущение было таким: воздух стал легче, кожа тоньше, запахи вокруг отчётливее, будто грязь была не только на теле, но и на органах чувств. Женщина принесла рубаху — не новую, штопаную, но чистую, пахнущую сушёной травой. Маэрис надел и почувствовал ткань на чистой коже — лёгкую, прохладную. На Ридале одежда была бронёй: тяжёлой, жёсткой, нужной. Эта ничего не защищала. Просто лежала на плечах. Куртку Гороса он свернул и вернувшись к драконице убрал в седельную сумку. Не бросил. Не мог. Кэлиракс ждала на дюне — голова поднята, гребень приподнят, ноздри раздуты. Учуяла перемену: он пахнет иначе. Не хуже, не лучше — иначе, и это беспокоило, как беспокоит любое изменение в том, что должно быть постоянным. Маэрис подошёл, положил обе ладони ей на морду. Она фыркнула, обдав его паром, ткнулась носом ему в грудь и глубоко втянула воздух — искала под чужим запахом мыла и травы знакомое. Нашла, потому что знакомое не смывается водой. — Nyke jālan, (Я скоро вернусь.) — сказал он тихо, прижавшись лбом к её чешуе. Через связь послал образ — не слово, а картинку: море, рыба, солнце, ожидание. Она приняла спокойно, расправила крылья — медленно, широко, так что тень накрыла полдеревни, — и поднялась тремя тяжёлыми взмахами. Песок взвился облаком, рыбаки пригнулись, мальчишка за бочкой зажмурился. Кэлиракс ушла к морю, снижаясь к воде, и через минуту Маэрис увидел, как она ударила лапами по поверхности — столб брызг, блеск чешуи — и вынырнула с чем-то крупным, тёмным, бьющимся в зубах. Ей было хорошо. Ему стало легче. Лисандро наблюдал за взлётом из-за занавеси носилок. Когда Маэрис обернулся, магистр уже улыбался — той самой улыбкой, широкой и обволакивающей, — но в глазах мелькнуло что-то, что улыбкой не было. Что-то быстрое, считающее. Дракон улетел. Мальчишка остался. Один. — Ilōn jālan, (Нам пора.) — сказал Лисандро, указав на лошадь, которую подвели к носилкам. Маэрис посмотрел на деревню. Мальчишка с царапиной стоял у бочки — не прятался за ней, стоял открыто, руки по швам, подбородок задран. Женщина, давшая молоко, замерла на пороге с тряпкой в руках; тряпка подтекала, и вода капала ей на ногу, но она не замечала. Староста стоял поодаль, у перевёрнутой лодки, на которой они сидели вчера, и щурился — не на Маэриса, а мимо, на море, будто прощание его не касалось. Маэрис хотел что-то сказать — спасибо, или прощайте, или «я вернусь», — но каждое слово, которое подбирал, звучало в голове фальшиво. Он не знал, вернётся ли. Кивнул — старосте, женщине, мальчишке — коротко, по очереди. Мальчишка кивнул в ответ, серьёзно, по-взрослому. Развернулся. Лошадь ждала в трёх шагах от носилок, привязанная к столбу. Маэрис остановился перед ней, не в силах заставить себя шагнуть ближе. Она была меньше Кэлиракс раз в десять — четыре тонких ноги, длинная голова, большие влажные глаза без тени мысли. Тупое, тёплое, терпеливое существо. Пахла потом, сеном, чем-то кисловатым — не неприятно, но чуждо. Маэрис приложил ладонь к её боку; шкура дышала теплом — живым, подвижным, совсем не похожим на ровный жар Кэлиракс. Мышца под кожей дёрнулась, лошадь переступила, Маэрис отдёрнул руку. Конюх Лисандро, приземистый, кривоногий, с лицом, на котором не отразилось ничего, подставил сцепленные руки и показал: нога сюда, руками вот так. Маэрис попробовал — лошадь шагнула в сторону, он повис на седле животом, соскользнул. Попробовал снова — лошадь мотнула головой, он промахнулся мимо стремени. На третий раз конюх придержал её за оголовье мёртвой хваткой, Маэрис перекинул ногу, и лошадь качнулась под ним — мелко, дёргано, без ритма. Он схватился за гриву обеими руками. Драконье седло двигалось с тобой; лошадиное — против тебя, мстительно и бессмысленно. Раттаро подъехал, молча взял повод его лошади и повёл. Маэрис не возражал. Первые сто шагов он сидел стиснув зубы, сжимая коленями бока лошади так, что та недовольно мотала головой. На двухсотом тело начало подстраиваться — рывками, как вода, ищущая путь по камням. Бедро влево, бедро вправо, вниз, пауза. К трёхсотому шагу он отпустил гриву и взялся за переднюю луку одной рукой. Раттаро покосился, но промолчал. Деревня уходила за спину. Маэрис не обернулся — как не обернулся на Ридалу. По той же причине: второй раз означал бы слабость. Дорога пошла через виноградники — лоза на деревянных рамах, каменные стенки между участками, утренний свет, от которого листья казались золотыми. Маэрис смотрел по сторонам так же жадно, как в деревне, только быстрее: мир двигался мимо, не давая себя разглядеть. Между виноградниками стояли домики — белые, маленькие, с плоскими крышами. У одного сидел мужчина и чинил корзину; увидел процессию, поднял голову, проводил взглядом, вернулся к корзине. У другого женщина кормила кур — высыпала зерно из фартука; куры толклись у её ног рыжими пятнами. У третьего, привязанная к столбу, стояла коза и жевала что-то, и нижняя челюсть ходила из стороны в сторону, и глаза у неё были жёлтые, с горизонтальным зрачком, плоские, совершенно пустые. Маэриса передёрнуло — зрачок похож на зрачок Кэлиракс формой, но лишён всего, что делало глаза Кэлиракс живыми. Никакой искры. Просто жуёт. Воздух между лозами пах иначе, чем белые цветы на берегу — гуще, темнее, с кислинкой. Земля была рыхлой, бурой, влажной; на Ридале земли в таком смысле не существовало — камень, тонкий слой почвы, за который дрались корни. Из-за занавесей носилок доносился ровный голос Лисандро — он говорил с кем-то из конных, негромко, на лисийском диалекте. Маэрис разбирал отдельные слова: «совет», «утро», «ждать». Остальное тонуло в глотаемых окончаниях. Виноградники кончились. Дорога вышла на ровное — широкое поле, расчерченное на полосы: зелёные, жёлтые, тёмные. Красивое с высоты, откуда всё похоже на ткань. Вблизи Маэрис увидел другое. Люди. Десятка два, может больше — согнутые, молчаливые, двигавшиеся рядами. Солнце ещё не встало над холмами, но они уже работали, и движения их были размеренными, тяжёлыми, одинаковыми — не труд, а что-то иное, от чего стало не по себе раньше, чем он понял почему. За ними верхом сидел человек с длинной тонкой палкой, похожей на хлыст. Не двигался. Смотрел. Маэрис придержал лошадь. Раттаро покосился — быстро — но ничего не сказал. Один из работающих поднял голову: молодой, худой, с запавшими глазами на грязном лице. На секунду замер, глядя на процессию, и Маэрис встретил его взгляд — что-то пустое и тяжёлое, от чего захотелось отвернуться. Он не отвернулся. Человек с хлыстом дёрнул палку — коротко, не ударив, просто показав. Молодой опустил голову, продолжил работу. Движение вернулось — размеренное, тяжёлое, одинаковое. Остальные голов не подняли. На их щиколотках блестел металл. Маэрис не знал слова «раб». Свитки отца описывали драконов, дома, войны, кровь. Мать не говорила о рабстве — на Ридале рабов не было, некого держать, не для кого. Но то, что он видел, не нуждалось в слове. Металл на ногах. Согнутые спины. Человек с хлыстом. Люди, не поднимающие голов. Заболело — не в голове, ниже, под рёбрами, там, где болело, когда умер отец. Носилки покачивались впереди на плечах четверых. За занавесями ехал тот же человек, который улыбался ему, дарил ткань, обещал кров. Те же руки, что протянули синюю ткань с серебряной нитью. Те же перстни, что блестели в свете факелов. Маэрис тронул лошадь — осторожно на этот раз, чуть сжав пятками, — и поехал дальше. В руках лежала ткань, мягкая, тяжёлая. Первый подарок от чужого человека. Он подумал о руках, которые эту ткань соткали, и о том, был ли на их щиколотках металл. За занавесями носилок Лисандро обернулся к Раттаро, который ехал рядом, наклонившись к окошку, и произнёс тихо, без улыбки: — Gīmī mirre Zaldrȳon naejot. (Найди всё о Залдрион.) Раттаро ответил так же тихо, не меняя выражения: — Se lo daor ēza? (А если ничего нет?) Занавесь качнулась на ухабе, и из-за ткани донеслось — приглушённо, но отчётливо: — Sko mērī ēza. (Тогда будет.)