Часть 4 Лисс

Примечание автора: Глава поменьше, проходная. Дальше у нас начнут закручиваться интриги. Валирийский как всегда выделен жирным шрифтом.  Напомню - Маэрис говорит только на высоком валирийском. Образованный неуч ) Но это пока что. Глава 4 Лисс Тень Кэлиракс скользила по виноградникам, обгоняя процессию. Маэрис видел её краем глаза — тёмная точка высоко в утреннем небе, крылья распахнуты, неподвижны. Через связь шло удовольствие, густое, сытое — от ветра, от высоты, от собственного тела в полёте. Он задрал голову, улыбнулся ей, и в этот момент лошадь переступила через выбоину в дороге. Мир резко дёрнулся. Маэрис потерял оба стремени, ударился пахом о переднюю луку и вцепился в гриву — лошадь продолжала шагать как ни в чём небывало, а он болтался на её шее, елозя животом по седлу, пытаясь нашарить хоть одно стремя ногой и не находя. Правое нашлось первым. Левое — через три мучительных секунды, в течение которых он видел мостовую очень близко и успел подумать, что летать на драконе, оказывается, безопаснее, чем сидеть на этой проклятой трясущейся животине в полутора метрах от земли, с риском свернуть шею от любой кочки. Когда выпрямился — уши горели. Раттаро, ехавший впереди, смотрел прямо перед собой с таким старательным безразличием, что было ясно — видел всё. Хотя бы хватило такта не потешаться. У коня Раттаро в хвосте болтался репей, сухой, бурый, колючий; покачивался при каждом шаге. Маэрис смотрел на него какое-то время. Третий час в седле. Он уже успел раз и навсегда решить для себя, что кони — явно не его. Бёдра саднило, задница, кажется, стёрлась до кости. Копчик при каждом шаге отдавал в позвоночник тупой горячей болью. На Кэлиракс тело знало всё само — мышцы под чешуёй перекатывались, хребет изгибался, и бёдра, поясница, колени двигались в ответ, не спрашивая голову. Здесь четыре лошадиных ноги работали каждая сама по себе, невпопад, без предупреждения. Кэлиракс спикировала неожиданно. Резко, со свистом рассечённого воздуха — тень мазнула по паланкину Лисандро, и четвёрка носильщиков сбилась с шага. Передний споткнулся, задние налетели на него, паланкин качнулся, из-за занавеси донеслось сдавленное ругательство. Маэрис не разобрал слов, но интонация в переводе не нуждалась. Через связь шло веселье. Ей понравилось, как носильщик споткнулся. Хотелось ещё. Занавесь отодвинулась. Лисандро выглянул — лицо помятое, в поту, прядь прилипла ко лбу. Маэрис ожидал раздражения, но магистр посмотрел вверх, на тёмную точку, которая набирала высоту, потом — на Маэриса, и заговорил мягко, с округлыми лиссенийскими согласными: — Āeksio Maerys, skoros ñuhyz tīkunyz va morghe ozūndessā, nyke aōt rȳbāgon jaelā — ziry sōvēs aderī. Iā sȳrī gīmigon — ziry ñuhor dārilaros issa, se morghe ziry ūndessā… daor ērinnon. (Господин Маэрис, если мои носильщики не должны умереть от страха, я Вас очень попрошу — пусть она летает выше. Вам-то хорошо известно — она величественное создание, но люди, которые видят её вблизи… не все справляются с впечатлением.) Улыбнулся — тепло, легко, будто просил передать соль. Маэрис мысленно хлопнул себя по лбу. Он настолько привык к Кэлиракс — к её тени над головой, к морде, которая утыкалась ему в бок, к крыльям, закрывавшим полнеба, — что совершенно упустил очевидное. Двадцать метров чешуи, когтей и пламени. Для людей, которые не росли с ней рядом — не подруга. Ужас, падающий с неба. Послал Кэлиракс укор через связь. Вернулось ворчание — капризное, тягучее. Не понимала, почему нельзя. Но послушалась, со взмахом крыльев уйдя выше. Тень на виноградниках уменьшилась и пропала. Лисандро не задёрнул занавесь. Маэрис думал, что магистр на этом закончит, но тот задержал взгляд — задумчиво, оценивающе, как отец смотрел на свитки, в которых встречалось что-то новое. — Ziry aōt rȳbās. (Она Вас слушает.) — Daor, (Нет.) — ответил Маэрис. — Ziry ūnda. Sīr — jaelās. (Она понимает. Сейчас просто захотела поиграть, но согласилась на мою просьбу.) Глаза Лисандро не двигались. Маэрису показалось, что магистр смотрит не на него, а куда-то сквозь — туда, где слова пересчитываются во что-то другое. — Tubī ziry daor jaelā? (А когда не захочет?) Маэрис пожал плечами. Не потому, что не знал — потому что ответ был не для чужих ушей. Когда Кэлиракс не хотела, она не слушала. И он её не заставлял. Связь всадника и дракона не работала как повод и уздечка. Она работала как разговор двоих, где никто не главный. Иногда приходилось договариваться. Лисандро кивнул, будто сделал нужные выводы, и задёрнул занавесь. Ехали. Утренняя прохлада давно ушла. Солнце поднялось выше, жар наваливался густо, незнакомо — на Ридале ветер с моря не давал воздуху загустеть, а здесь ветра не было, и рубаха липла к спине. Мул в хвосте процессии фыркал, мотал головой; Маэрис слышал, как позвякивает сбруя, и этот звук уже начинал раздражать — мерный, тупой, бесконечный. Дорога петляла через виноградники. Ряды за рядами, тяжёлые от мелких тёмных гроздей, по склонам холмов. Маэрис разглядывал незнакомое растение — ничего похожего на Ридале не росло. Между рядами двигались люди — согнутые, в одинаковых серых рубахах, руки среди листвы, проворно обирали тёмные грозди. Маэрис считал их машинально, привычка от отца — и сбился на третьем десятке, потому что фигуры были слишком похожи: одинаковые спины, одинаковые движения, одинаковый ритм. Один выпрямился, посмотрел на процессию из-под ладони. Загорелое лицо, тёмные волосы, мокрые от пота. На щиколотке — железное кольцо, тусклое, с короткой цепочкой, прикреплённой ко второму кольцу выше. Потом парень поднял взгляд — выше процессии, выше дороги. На небо. Туда, где минуту назад была Кэлиракс. Маэрис не успел разобрать выражение на его лице — крикнули из виноградника, коротко, резко, и парень дёрнулся, вернулся к лозам. Пот тёк по его виску, и Маэрис вдруг вспомнил мать — мокрый висок, прилипшая прядь, тяжёлое дыхание после подъёма с вёдрами по нижней тропе. Мелькнуло и ушло. — Skoriot issa bona? (Что это?)— обратился он к занавеси паланкина. — Skoros? (Что именно?) — в голосе Лисандро мелькнуло недоумение. — Tīkun' gōntan haedar. Rūklon. (Железо у них на ногах. Кольца.) Лисандро ответил не сразу. — Dohaeriros, āeksio. Bantāzma ezīmagon, hegnīr. Se heglie — syt issa botagon. Kesrio sȳndror — sȳrī ilagon, verdagon, ābrazȳrī massigon. Dōron daor issa — dīnilūks issa, hae tolvie. (Рабы, мой друг. Долговые, в большинстве. А железо — чтобы не бежали. Разумный хозяин хорошо кормит, лечит, даёт семью. Это не жестокость — это порядок, как и всё остальное.) Помолчал и добавил мягче: — Tolvie Ēssosie issa. Dōre mirre nūmāzma. (Так устроен Эссос. Старше любого из нас.) Маэрис кивнул. Слово «dohaeriros» он знал. Из свитков прадеда, из записей отца. Валирия держала рабов тысячами — в копях под Четырнадцатью Огнями, на виноградниках Фригольда, в мастерских. Предки писали об этом между строк о кладках и линьке: «восемь рабов на расчистке гнездовья, двое погибли от ожогов». Строчка. Цифра. Часть порядка. Он читал это не раз и никогда не задумывался — слово было таким же привычным, как «камень» или «огонь». Виноградник перед ним мог быть виноградником Фригольда — те же лозы, те же согнутые спины, то же железо. Ничего не изменилось. Только в свитках у рабов не было лиц. Человек с мокрым от пота лицом, который выпрямился и смотрел на процессию, — не строчка. Ему было примерно столько же, сколько Маэрису, или чуть меньше — трудно сказать, загар и худоба старили. Маэрис думал об этом, пока лошадь несла его мимо виноградных рядов. Слова Лисандро были разумны. Ложились одно к другому, гладко, как камни в хорошей кладке. Долги надо отдавать. Не отдал — отработай. Логично. Объяснение, в которое можно сесть и ехать дальше. Он и ехал. Но в животе сидело что-то, чему он не знал названия. Не несогласие — слова магистра были логичны. Не жалость — он не знал этого человека. Мелкое, тянущее, похожее на занозу, которую не видно, но которая напоминает о себе при каждом движении. Виноградники кончились. Дорога пошла вниз, к побережью, и между холмами открылся Лисс. Белые стены Лисса поднимались из зелени, как кость из травы. Маэрис ожидал чего-то другого — сам не знал чего. Крепости, может быть. Угрюмых башен, тёмного камня. Ридала была чёрной — базальт, вулканическая порода, стены поместья, впитавшие столетия соли и ветра. Здесь всё было белым. Стены, ворота, дорога, вымощенная светлым камнем, который слепил на солнце. Он сощурился и какое-то время ехал, не видя ничего, кроме белых пятен перед глазами. У ворот толпилась и галдела очередь. Десятки повозок, мулов, людей пешком с тюками, животных на привязях. Коровы, свиньи, клетки с птицей — Маэрис разглядывал их украдкой, стараясь не таращиться. На Ридале из живности были только козы, и те — тощие, злые, вечно жующие штаны, если зазеваешься. Одна корова — бурая, широкая, с тяжёлым выменем — стояла прямо у обочины, лениво обмахиваясь хвостом. Одна такая — и Кэлиракс наелась бы на три дня. А то и на четыре, если бы не обгладывала кости, а она обгладывала всегда. На мгновение прикрыв глаза, он послал подруге через связь ощущение — тёплое, живое, большое, запах шкуры и молока, мясо. По связи пришла волна горячего любопытства. Он не сомневался, что Кэлиракс сможет добыть себе пропитание. Правда, даже не догадывался, в какую проблему для фермеров это выйдет — драконице понравится мясо коров. Но это в будущем. Пока он просто радовался — нашёл для подруги что-то новое. Даже деревня на побережье не готовила к тому, что ждало за воротами — столько людей в одном месте, и это были только ворота. Процессия Лисандро проехала мимо, не останавливаясь. Стражник в бронзовом нагруднике поднял руку, и очередь расступилась — привычно, без ропота, с поклонами. Кто-то глянул и на самого Маэриса, но мельком, без интереса. Он понял, что напрягся — сжатый повод, каменные плечи, стиснутые зубы. Ждал чего-то. Враждебности? Окрика? Рук, преграждающих путь? Толпа смотрела сквозь него, как сквозь ещё одну повозку в свите магистра. Маэрис выдохнул и разжал пальцы на поводе. Ворота были широкими, тройными, с потемневшей бронзовой решёткой, поднятой до половины. Створки покрыты резным рельефом — переплетённые лозы, грозди, женские фигуры с кувшинами, стёртые временем до тусклого золота. Под аркой — тень и прохлада, мгновенные, глубокие. Тело вздохнуло, плечи опустились сами. Потом арка кончилась, улица пошла вниз — и он увидел город. С воздуха тот был картой — крыши, стены, точки людей. С земли оказался совсем другим. Крыши не лежали ровно, они громоздились, лезли друг на друга, между ними проваливались тёмные щели улиц. Купола, которые сверху казались аккуратными пятнами, вблизи были огромными — позеленевшая бронза, слепящее золочение, и шпили храмов поднимались над ними тонкими хищными копьями. Всё это громоздилось к морю по склону, и море блестело внизу за мачтами, но отсюда, снизу, среди стен, оно не манило, а давило вместе с городом, с крышами, с людьми, с гулом, которому не было края. Звуки обрушились, когда лошадь ступила на главную улицу — крики торговцев, стук колёс по камню, визг какого-то неизвестного ему инструмента, скрип, лязг, собачий лай, и над всем этим гул голосов, сотни голосов одновременно, тёплый рокот без ритма и без конца. Голова загудела. Потом пришли запахи — рыба, жареное мясо, специи, что-то сладкое и тяжёлое, от чего першило в горле, моча, цветы, горячий камень, и ещё что-то пряное, густое, почти осязаемое. Воздух города имел вкус, и менялся каждые десять шагов лошади. Улица вела вниз, к огромному порту. Камень под копытами был гладким, отполированным тысячами ног, с жёлобом по центру, в котором текло что-то мутное. По обе стороны — дома в два, три этажа, с балконами, увитыми чем-то ползучим; мелкие белые цветы и тёмно-зелёные листья. Белый камень отбрасывал солнце обратно в глаза, тени между домами лежали чёрные, резкие, без полутонов. Голова вертелась сама — не успевал охватить. Бельё на верёвках между домами. Что-то яркое мелькнуло слева, он повернулся, ожидая вывеску или фонарь, но это оказался попугай, зелёный с красным, на жёрдочке у входа в лавку. Птица наклонила голову и посмотрела на него одним глазом. Повозка вывернула из переулка прямо перед ним резко и неожиданно, изза-чего лошадь шарахнулась. Маэрис рывком ухватился за луку, но колено впечаталось в чей-то прилавок, кувшины звякнули, хозяин лавки заорал что-то быстрое и злое. Маэрис не понял ни слова, но тон не требовал перевода. Он поднял руку, извиняясь и поехал дальше, чувствуя как горит ободранное колено. Людей было столько, что от них рябило. В лёгких тканях — жёлтых, терракотовых, лазурных. Голые плечи, открытые руки, кожа всех оттенков — от молочной до густо-коричневой. И волосы — серебряные, белые, светлое золото — не у одного, не у двух, а у каждого третьего, каждого четвёртого встречного. Маэрис смотрел и не мог оторваться. Сбоку прошла женщина — серебряная коса до пояса, светло-сиреневые глаза, на запястьях браслеты, которые звенели при каждом шаге. Она прошла и не обернулась. Маэрис обнаружил, что не дышит. Выдохнул, уставился на гриву лошади и какое-то время смотрел только туда, потому что уши горели и он не хотел, чтобы Раттаро это заметил. В тени стены старик продавал что-то с лотка — что именно, не разглядел, но запах шёл оттуда масляный, горячий, и живот свело от голода так резко, что он на секунду забыл про саднящие бёдра. Тут же вспомнилось — он ведь толком не ел со вчерашнего дня. Утром не лезло, нервничал. Раттаро ехал впереди, как и прежде, молча. Лисандро задёрнул занавесь ещё у ворот, и его паланкин покачивался в толпе — люди расступались перед ним загодя, с поклонами, как перед чем-то, чему лучше не мешать. Вывески на домах пестрели буквами — знакомыми, валирийскими, но слова складывались чужие; с грехом пополам разбирал, что написано, запинаясь на каждом втором. Лавки с товаром, выставленным наружу — шёлк, стекло, кувшины с росписью, что-то медное, блестящее. Мозаика на стене дома заставила придержать лошадь — бирюзовый морской змей с разинутой пастью, выложенный из сотен мелких плиток, искрившихся на солнце. В параллельном проулке показалась громада храма — белые колонны, распахнутые двери, внутри полумрак и огоньки, много огоньков, и запах чего-то горелого, сладкого, от которого голова чуть поплыла. В просвете между домами снова блеснуло море, теперь уже ближе — мачты и корабли виднелись чётче, слышался пронзительный крик чаек. Процессия выехала на круглую площадь, в центре которой разместился фонтан. Позеленевшая медная женщина лила воду из кувшина, и вода падала в чашу, выложенную изнутри голубой плиткой — так что казалось, будто чаша полна неба. Вокруг сновали люди, лошади, повозка с клеткой, в которой дремали куры. Через связь Маэрис потянулся к Кэлиракс — проверить, далеко ли. Она была высоко, кружила над побережьем, и от неё шла волна азарта. Охотилась. На краю фонтана сидел невысокий мальчишка. Маэрис заметил его не сразу — сначала увидел спину. Худую, тёмную от загара, голую. Мальчишка зачерпывал воду ладонями и лил себе на шею. Вода текла по спине, и взгляд зацепился за полосы — розовые, чуть припухшие, четыре или пять, ровные, параллельные, от лопатки до поясницы. Не старые. Свежие настолько, что края ещё лоснились. Мальчишке было лет десять. Может, одиннадцать. Руки натянули повод раньше, чем он успел подумать. Лошадь остановилась, мотнула головой. Он смотрел на полосы, на мокрую худую спину, на лопатки, торчащие как у цыплёнка, и внутри поднималось что-то горячее, незнакомое, для чего у него не было слова. Не жалость — он не знал этого ребёнка. Что-то другое. Как будто мир, минуту назад пёстрый и жадно-интересный, треснул по шву, и в трещину полезло то, от чего хотелось отвернуться, но не получалось из-за невовремя сжавшегося горла. Раттаро обернулся. Не сказал ничего — только посмотрел, коротко, и чуть качнул головой. Маэрис понял. Отпустил повод, тронул лошадь, поехал дальше. Мальчишка даже не поднял головы. Площадь осталась позади. Какое-то время город шёл мимо, а Маэрис его не видел. То есть видел — дома, люди, вывески, всё то же, — но оно скользило, не цепляя, как вода по стеклу. Перед глазами стояли полосы на худой спине и лопатки, торчащие под кожей. Потом лошадь оступилась на стыке камней, Маэрис качнулся в седле, и город вернулся — разом, со всеми звуками. Кэлиракс спикировала снова — не над городом, но близко, над прибрежными холмами. Через связь шло нетерпение: густое, горячее. Она хотела к нему. Или хотела, чтобы он — к ней. Разница стиралась, когда расстояние росло. Лисандро ещё на дороге упомянул место, где дракон мог спокойно отдыхать. Каменистая бухта в получасе езды к югу от города, безлюдная, с пресной водой из ручья. Козьи тропы, скалы, никакого жилья. Для дракона — годится. Маэрис послал Кэлиракс ощущение: камень под лапами, вода, тишина, ожидание. Вернулось недовольство, тягучее, капризное — но она послушалась. Тень развернулась и ушла на юг вдоль берега. Связь натянулась, истончилась, стала глуше — не оборвалась, но чуть тише, как будто заложило ухо. Под рёбрами, слева, заныло — не сильно, но тупо, постоянно, как ушиб, который не проходит. Впереди Раттаро свернул. Паланкин качнулся за ним. Маэрис тронул лошадь пятками, и та, слава всем богам, послушалась с первого раза. Вилла открылась за поворотом — не сразу, постепенно. Сначала стена — высокая, из того же белого камня, но глаже, чище, без трещин и лишайника. Потом деревья над стеной — тёмно-зелёные кроны, подстриженные так ровно, что Маэрис не сразу поверил, что они настоящие. Потом ворота — кованые, с гербом: лиса, обвивающая виноградную лозу, бронза на чёрном железе. За воротами дорога пошла вверх, мощёная, с бордюром из тёмного камня, и по обе стороны — сад. Не дикий, не заросший — каждое дерево на своём месте, каждый куст подрезан. Цветы, которых Маэрис не знал, — крупные, бледно-розовые, тяжёлые. Их запах был таким густым, что перебивал даже лошадиный пот. Между деревьями стояли статуи — женщины, мужчины, полуобнажённые, из белого мрамора, в позах, которые Маэрис не вполне понимал. Он отвёл глаза. Сам дом стоял наверху — двухэтажный, широкий, с колоннадой вдоль фасада и плоской крышей, на которой что-то зеленело. Не башня, не крепость — дом, который мог себе позволить не прятаться. На Ридале их поместье жалось к скале, прятало окна от ветра. Здесь окна были огромные, распахнутые, и белые занавеси шевелились в них лениво. Двор перед домом был вымощен светлым камнем. Фонтан — не городской, не медная фигурка, а целая стена из полированного камня, по которой вода стекала сплошной пелёной, почти бесшумно. За водой — мозаика: зелень, золото, лазурь, переплетённые так, что рисунок менялся в зависимости от того, где стоишь. У колоннады уже ждала прислуга — четверо или пятеро в одинаковых светлых хитонах, выстроившиеся ровно, с поклонами. Маэрис сполз с лошади. Именно сполз — правая нога онемела, левая подогнулась, и он повис на стремени, упираясь лбом в мокрую от пота лошадиную шею. Кровь толчками возвращалась в мышцы — больно, частыми горячими уколами, от которых он зашипел сквозь зубы. Постоял, пережидая, вцепившись в седло. Раттаро подошёл и молча взял повод. Маэрис разжал пальцы с таким облегчением, что чуть не погладил Раттаро по руке. Лошадь фыркнула ему в плечо напоследок, обдав тёплым мокрым дыханием, и Маэрис подумал — ясно и отчётливо, — что если ему когда-нибудь снова предложат сесть верхом, он лучше пойдёт пешком. Хоть до Валирии. Занавесь паланкина откинулась, и Лисандро вышел — одним плавным движением, словно всё утро не трясся по дороге, а ждал выхода на сцену. Носильщики подхватили шесты, отступили. Лисандро огляделся — быстро, привычно, как человек, который проверяет, всё ли на своих местах, — и направился к Маэрису. Остановился рядом. Маэрис смотрел на него сверху вниз — магистр был на полголовы ниже, и вблизи, стоя рядом, это было заметнее, чем в деревне при первой встрече. Но ощущения, что он смотрит на кого-то маленького, не возникало. Лисандро занимал пространство не ростом — чем-то другим. — Jēdaro māzigon nūmāzma (Дорога утомляет), — сказал он. Голос мягкий, ровный, обволакивающий. — Hae ondoso, lo dōrior daor (Особенно верхом, если нет привычки). Nyke, ivestragon, drējior nūmor ēdrusi — jēda rūsa āeksiot iksos (Я, признаться, давно предпочитаю паланкин — годы учат ценить удобство). Yn gīmigon, se ānogar lēda hēnkor jaelā (Но понимаю, что молодая кровь требует другого), — лёгкая улыбка. — Ondoso dōrior kostōba issa, hae embāro dōrior. Ñuhoso tubissa, se mērī gūrogon mōrī (К седлу привыкаешь, как к морской качке. Первые дни кажется, что тело больше не твоё. Потом отпускает). Он повернулся к старшему из слуг — пожилому мужчине с аккуратной бородой, который стоял ближе других, — и голос его стал другим, деловым, чётким. Язык тоже — лисийский, быстрый, привычный. Маэрис разобрал отдельные слова: «покои», «второй», «купание», «одежда», что-то про рыбу и вино. Остальное ускользало — окончания съедены, слова сливались, незнакомые обороты проскакивали мимо. Гарро поклонился и ушёл. Лисандро снова повернулся к Маэрису. Шагнул ближе, и голос опять сменился на тёплый, негромкий, словно слова предназначались только для них двоих: — Ñuha lenton aōha lenton iksis, ñuha raqiros, tolī aōha kesīr bēvilza (Мой дом — это и ваш дом, мой друг, пока вы здесь). Tubissa, nūmāzma daor, bēvilinnon daor (Сегодня — ни о чём не думайте, ни о чём не беспокойтесь). Aōt jurnegon ēdrus, ānogrose, rūsor (Вас отведут отдохнуть, искупаться, восстановить силы). Se bantī, lo aōha kessa syt sytilībagon, nyke rhaenagon aōt hae ñuha prūmior lēdūs (А вечером, когда придёте в себя, я буду рад, если вы разделите со мной трапезу), — он чуть склонил голову. — Ūndessīn rūhossa. Bona aōt, bona Lȳs, bona nyke sagon aōt arlī kostōba (Поговорим не спеша. О вас, о Лиссе, о том, чем я могу быть вам полезен). Jēda hen īlōn, kirimvose, gaomagon istan (Времени у нас, хвала богам, достаточно). Маэрис хотел ответить что-нибудь достойное, что-нибудь такое, что сказал бы отец — благодарность, формула вежливости, правильные слова в правильном порядке. Но в голове было пусто от усталости, и единственное, что вышло: — Kirimvose, magister (Благодарю, магистр). Лисандро кивнул и пошёл к дому. Слуги двинулись за ним. Гарро уже ждал у входа в колоннаду и сделал Маэрису приглашающий жест — сюда. Маэрис пошёл за ним на деревянных ногах. Через колоннаду — прохладная тень, мрамор под ногами, бело-серый, с тёмными прожилками. Вестибюль — просторный, гулкий, свет падал сверху через проём в потолке, и в этом свете плавали пылинки. Гобелены на стенах — Маэрис успел заметить крыло дракона, золотое на бордовом, прежде чем Гарро свернул к лестнице. Вверх. Коридор с высокими окнами, сквозь которые тянуло тёплым воздухом и запахом тех же цветов из сада. Маэрис считал повороты — два, три, — и сбился, потому что коридор разделился, и Гарро взял левый без заминки, и стало ясно, что запомнить дорогу с первого раза не получится. Гарро открыл дверь и отступил в сторону. Комната была больше, чем весь второй этаж поместья на Ридале. Потолок — высокий, сводчатый, побелённый, с тёмными деревянными балками. Пол — плитка, терракотовая, тёплая под ногами, не холодная, как мрамор внизу. У дальней стены — кровать, широкая, на резных ножках, с пологом из лёгкой ткани, собранным и перехваченным шнуром. Напротив — два кресла с подушками у низкого столика, тёмное дерево, гладко отполированное. Полка с книгами в нише у окна — Маэрис дёрнулся к ней и заставил себя остановиться. Потом. Ещё одна полка, пустая, рядом с сундуком из светлого дерева. Зеркало в бронзовой раме — большое, в полный рост, у стены напротив окна. Два окна — высокие, с деревянными ставнями, распахнутыми настежь. Маэрис подошёл, выглянул. Внутренний двор, густая зелень, стена, за стеной верхушки городских крыш. Красивый вид. Закрытый со всех сторон. Посреди комнаты уже стояла бадья — большая, деревянная, обитая медными полосами. Двое слуг таскали вёдра с горячей водой, пар поднимался и таял под потолком. Гарро отдал приказ слугам, повернулся к Маэрису. Лисийский, медленный, с расстановкой — Маэрис разобрал «ēdrus» (купание), «skora» (скоро) и «riñītsos» (девушки). Кивнул, надеясь, что кивок значит здесь то же самое. Гарро чуть наклонил голову и вышел. Слуги заполнили бадью и тоже ушли. Маэрис остался один. Сел на край кровати — мягкая, глубокая, тело провалилось, и он едва удержался, чтобы не лечь, — но заставил себя встать, потому что бадья парила, и горячая вода ждала, а он был покрыт потом и дорожной пылью с головы до ног. Дверь открылась без стука. Вошли две девушки. Обе молодые, темноволосые, смуглые. Хитоны на них были тонкие, из ткани, которая на свету становилась почти прозрачной — Маэрис видел изгиб бедра у первой, тёмные соски сквозь ткань у второй, и длинные голые ноги у обеих, когда они переступали порог. Лисс не стеснялся своих женщин, это он уже понял. Первая несла корзину с полотенцами, склянки, губки; вторая — гребни и что-то в мешочке, пахнущее маслом и цветами. Первая подняла глаза на Маэриса — и остановилась. Корзина чуть качнулась в её руках. Вторая выглянула из-за её плеча, и на лице у неё медленно проступило выражение, которое Маэрис видел у Кэлиракс, когда она ловила особо вкусную рыбину. Первая сказала что-то второй — быстро, вполголоса. Маэрис разобрал «ōñossa» — слово с корнем «глаза» — и ещё что-то, произнесённое с придыханием, нараспев, как произносят что-то вкусное. Второе слово он не разобрал совсем, но по тому, как вторая девушка прикусила нижнюю губу и окинула его взглядом с головы до ног, догадка не требовала перевода. — Ēdrugon, — сказала первая. Купание. Лисийский — тягучий, мягче, чем высокий валирийский, гласные сдвинуты, окончания проглочены, но корни те же, и Маэрис понимал. — Īlva gaomilā. Rūbagon (Мы помогать. Раздеваться). Маэрис стянул сапоги — Горосовы, стоптанные, потрескавшиеся, левый застрял, и пришлось дёргать, упершись пяткой в пол, что вряд ли выглядело достойно. Рубаху стянул через голову. Штаны снимал, отвернувшись, чувствуя на спине два взгляда, от которых кожа покрывалась мурашками. Забрался в бадью. Вода обожгла. Он втянул воздух сквозь зубы, но через секунду тело начало привыкать, и жар перестал быть болью и стал чем-то другим — тяжёлым, обволакивающим, от чего мышцы отпускало одну за другой, будто развязывали узлы. Маэрис откинулся на край бадьи и закрыл глаза. Руки легли ему на плечи — тёплые, скользкие от масла, с неожиданно сильными пальцами. Он дёрнулся, открыл глаза. Первая девушка стояла за его спиной, уже намыливая что-то пахучее между ладонями. Хитон на ней промок от пара — ткань липла к телу, и Маэрис торопливо отвёл взгляд, но не сразу. — Līrinon, — сказала она. Маэрис узнал корень — «lī» — спокойствие. Спокойно. — Līrinon. Īlva sȳrī gaomilā (Спокойно. Мы делать хорошо). Она начала разминать ему плечи — сильно, с нажимом, и там, где пальцы давили на узлы, было больно, остро, а потом отпускало, и становилось так хорошо, что Маэрис выдохнул со звуком, который, пожалуй, не стоило издавать при посторонних. Девушки переглянулись и прыснули. Вторая намылила ему голову, длинные пальцы прошлись по коже, надавили за ушами, на затылке — мягко, кругами, и Маэрис окончательно перестал сопротивляться. Он сидел в горячей воде, чужие умелые руки мяли ему шею, плечи, разминали каждый позвонок. Потом первая опустила руки ниже, под воду, взяла его ступню и начала тереть шершавой губкой, и от этого по ноге вверх прошла волна, от которой он вздрогнул и подобрал колени к груди, потому что тело реагировало на всё это тепло, и близость, и прикосновения так, как реагирует тело восемнадцатилетнего парня, который никогда не был с женщиной, и это было… заметно. Девушки заметили. По их лицам было видно, что заметили. Первая отвела взгляд с выражением преувеличенной серьёзности, вторая уткнулась лицом в полотенце, и плечи у неё тряслись. — Kostōbā iksis, — сказала первая, не поднимая глаз. Маэрис разобрал: «нормально это». И добавила: — Lenton... zōbrī (Вода... горячая). — Lenton, (Вода.)— подтвердил Маэрис хрипло. — Issa. Lenton (Да. Вода). Вторая издала придушенный звук в полотенце. Маэрис сидел по подбородок в воде и думал, что если существует способ умереть от стыда, то он только что его нашёл. И одновременно — где-то на краю этого стыда — было что-то другое, тёплое и незнакомое, от их рук и голосов и смеха, от мягкого света через мокрую ткань на их плечах и бёдрах, от запаха масла и горячей воды. Ему было хорошо. Ему было ужасно стыдно. Одно другому, как выяснилось, совершенно не мешало. Когда стыд чуть отступил, он сказал — сам не зная зачем: — Aōha ondossa sȳrī issa (У вас ловкие руки). Прозвучало, наверное, слишком торжественно для голого человека в бадье, но другого способа он не знал. Первая подняла бровь. — Issa īlva sylutys (Это правда), — добавил он, понимая, что лучше не стало. — Kirimves, (Спасибо,) — сказала она серьёзно. Потом добавила что-то второй, и та наконец убрала полотенце от лица — глаза у неё были мокрые от смеха. — Zirȳ ūndē — ao sȳz arlī, — перевела вторая, Маэрис разобрал не сразу, а потом разобрал и покраснел: «Она говорит — ты тоже красивый». И добавила уже от себя, тише, на: — Tala (Очень). Маэрис открыл рот, закрыл, и решил, что самым безопасным будет просто молчать до конца купания. Вода остыла. Он вылез из бадьи сам, полотенце принял. Потом — чистая одежда: лёгкий хитон, мягкий, прохладный на распаренном теле. Штаны из тонкой ткани. Всё его размера. — Sindilībagon (Сесть,) — сказала первая девушка и показала на табурет перед зеркалом. Маэрис сел. Она встала за его спиной с гребнем — костяным, тонким. Начала расчёсывать — от кончиков, разбирая пальцами колтуны, терпеливо, не дёргая. Было больно, но терпимо, и постепенно гребень пошёл легче. Вторая нанесла на волосы что-то масляное, запахло кедром и чем-то сладковатым. — Sȳrī hāros— сказала первая, перебирая пряди. Маэрис разобрал: красивые волосы. — Hae... — она поискала слово, не нашла, спросила вторую по-лисийски. Та ответила что-то длинное. Первая покачала головой, попробовала иначе: — Hāedar tolmiot (Лунный камень)? Пальцы в его волосах разделяли пряди, скручивали, переплетали. Быстрые, привычные движения — они явно делали это не впервые. Когда первая отступила, Маэрис повернул голову и увидел в зеркале косы — две тонкие, от висков, уходящие назад, вплетённые в свободные волосы. Валирийские. Он видел такие на рисунках в отцовских книгах, на гобеленах внизу в вестибюле. — Bē issa dārilaros valyrio dōrī (Так носить валирийские лорды,) — сказала первая с заметной гордостью, будто показывала собственную работу на ярмарке. Маэрис смотрел на себя в зеркале. Чистый, причёсанный, в одежде, которая сидела так, словно была сшита для него. Косы меняли лицо — убирали волосы со лба, открывали скулы и белую полосу шрама на левой щеке, делали взгляд темнее. Тёмно-индиговые глаза смотрели на него из зеркала — материнские, глубокие. Вчера в корыте, перед отлётом, он видел размытое отражение. Зеркало было другим — безжалостно чётким. Худой, скуластый, обветренный. Но не жалкий. Не сейчас. Девушки собрали грязную одежду, губки, склянки. — Havor skoro daor (Еда скоро,) — сказала вторая от двери. Улыбнулась — ему, и в этой улыбке было обещание, которое он не умел прочитать, но от которого снова стало жарко. — Ēdrurās (Отдыхать.) Дверь закрылась. Через четверть часа принесли еду. Поднос — большой, медный, с чеканкой. Маэрис сел за стол, расправил на коленях салфетку — мать учила, что к столу садятся чистыми и с прямой спиной, даже если стол — это камень у костра, — и какое-то время просто смотрел. Хлеб. Белый. Он видел ржаной — вчера, в деревне, впервые в жизни. Этот был другим: мягкий, с хрустящей золотистой коркой, от которого шёл запах тёплый и сладковатый. Маэрис отломил кусок — отец говорил, что хлеб ломают, а не режут, когда едят без церемоний, — и положил в рот. Мягкий. Тающий. С привкусом масла и чего-то орехового. Он прожевал медленно, проглотил и отломил ещё. Сыр — три вида, и ни один не похож на козий с Ридалы, хотя козьего-то он тоже не пробовал, потому что на Ридале коз не доили, а ели. Первый — бледно-жёлтый, солоноватый, с резким вкусом, от которого свело язык; он решил, что этот ему нравится. Второй, мягкий и белый, пах травами и таял на языке. Третий — твёрдый, рассыпчатый, с ореховым послевкусием, которого он не ожидал и которое заставило его вернуться за вторым куском, а потом за третьим. Рыба — холодная, розовая, нарезанная тонко, с ломтиками лимона и травами. Нежная, кисловатая, таяла во рту. Не как вяленая скумбрия, которую Горос коптил на камнях, — совсем другое, будто другая еда из другого мира. Виноград — зелёный, крупный. Ягоды лопались на зубах, сладкие, прохладные, сок тёк по подбородку. Маэрис промокнул его салфеткой и съел ещё горсть. Вино не тронул — налил воды из второго кувшина. Ел долго, пробуя всё, возвращаясь к хлебу, потом к сыру, потом снова к рыбе. Когда поднос опустел наполовину, откинулся в кресле и обнаружил, что впервые за два дня не чувствует ни голода, ни тревоги, ни боли в натёртых бёдрах. Только тяжёлую, сытую лень, которая разлилась от живота до кончиков пальцев. Послеполуденное солнце лежало на стене тёплой полосой, тени от ставен расчертили пол. Где-то в доме хлопнула дверь, кто-то засмеялся — далеко, приглушённо. Связь с Кэлиракс тихо лежала под рёбрами тёплой ниткой — подруга была далеко, сытая, спокойная, свернувшаяся на камнях у моря. От неё шла дремота. Он перешёл на кровать. Лёг. Матрас принял его, мягкий и глубокий, и это было так непохоже на жёсткий соломенный тюфяк на Ридале, что он хмыкнул — и заснул раньше, чем голова коснулась подушки. POV ЛИСАНДРО  Лисандро смотрел, как юноша уходит за Гарро — походка деревянная, ноги не гнутся, плечи сведены, голова всё равно вертится, цепляется за каждый гобелен. Любопытный. Измотанный, голодный, но любопытный. Это ценно. Двор опустел. Носильщики унесли паланкин, слуги разошлись, конюх увёл лошадей. Раттаро стоял у коновязи, стягивая перчатки, привалившись плечом к столбу. Лисандро подошёл к фонтану, провёл пальцами по мокрому камню. Мозаика дрожала под водой — зелень, золото. — Рассказывай, — сказал он, не оборачиваясь. Раттаро убрал перчатки за пояс. — Верхом еле держится. Седло для него — пытка, это видно. В городе шарахался от каждой второй повозки, вертел головой, чуть шею не свернул. На площади остановился — там мальчишка сидел у фонтана, битый, со следами на спине. Наш гость встал как вкопанный, я думал, слезет и пойдёт к нему. Посмотрел на меня, я головой качнул — не надо. Послушался, поехал дальше. Но не сразу. Лисандро помолчал. Потёр мокрые пальцы друг о друга — привычка, от которой ещё в юности получал от матери полотенцем. — Дальше. — Красивая баба прошла мимо — он чуть с лошади не свалился. Уши красные, в гриву уткнулся. С женщинами рядом не бывал, это точно. Но в целом — не дурак. Смотрит, запоминает. Город его придавил, но он не прячется, а впитывает. Жадный до всего нового. — Дракон? — Тут интересно. Всю дорогу что-то делал. Закрывал глаза на секунду, грудь тёр вот тут, — Раттаро показал на левое подреберье. — После этого успокаивался. А когда долго не делал — начинал дёргаться, повод перебирать. Я так понимаю, он с этой тварью как-то связан. Не знаю, как это работает, но работает в обе стороны — он ей что-то передаёт, она ему. Лисандро вытер наконец руки о край хитона. — Бухта, — сказал он. — Кесса и Морро. Пусть сядут там пастухами, возьмут коз, всё как обычно. Не лезть, не трогать. Кто появится рядом — имя, лицо, откуда, зачем. Раттаро кивнул. — Тоссо — к его двери, круглые сутки. Смена — восемь часов. Что попросит — давать. Что делает, куда ходит, с кем заговорит — всё ко мне. Но без нажима. Парень не должен чувствовать себя под присмотром. — Понял. А что говорить людям? Лисандро повернулся к нему, облокотился на край фонтана. — Дракона видел весь город. Гонфалоньер наверняка уже знает, другие магистры — тем более. Скрывать, что дракон есть, — бессмысленно, и мы не будем. Но кто на нём сидел и где этот кто-то сейчас — вот тут начинаются слухи. А слухи — штука полезная, если их много и они разные. Пусть говорят что хотят — торговец, беглец, наёмник. Чем больше версий, тем лучше. Нам нужно время, не тайна. Тайны в Лиссе не живут, а вот в путанице утонуть можно надолго. — А когда спросят напрямую? — Гонфалоньер пришлёт человека через день-два, это неизбежно. Я скажу часть правды. Юноша с островов, из старого рода, прибыл под мою защиту. Дракон его, связь подлинная. Остальное — личное дело моего гостя, и пока он под моей крышей, подробности я обсуждать не намерен. Этого хватит, чтобы выиграть неделю. Две — если повезёт. — А если не повезёт? — Тогда покажем парня раньше, чем я рассчитывал. Но покажем правильно — на моей площадке, в мой момент, на моих условиях. — Показать как кого, магистр? Мы ведь про него ничего не знаем. Откуда, чей, почему один, зачем прилетел сюда, а не в Волантис или Пентос. Лисандро чуть наклонил голову. — Вот именно. Не знаем. Всё это он расскажет сам — когда отдохнёт, отъестся и начнёт мне доверять. Сегодня вечером я пригласил его к ужину. Не допрос — беседа. Вино, еда, тишина. Пусть говорит столько, сколько захочет. Я послушаю. — А если не захочет? — Захочет. Ему не с кем больше разговаривать. Парень один в чужом городе, без языка, без денег, без единого знакомого лица, кроме моего. Когда человеку одиноко и страшно, он говорит. Это не хитрость — это природа. Раттаро помолчал, глядя куда-то мимо фонтана, в сторону конюшен. — Мягкий он, магистр, — сказал наконец. — Может, даже добрый. Из-за чужого мальчишки, которого палкой огрели, чуть коня не остановил. Это для нас хорошо или плохо? Лисандро провёл пальцем по мокрому камню фонтана, оставляя тёмную полосу. — Добрые привязываются, — сказал он. — А привязанные не уходят. Раттаро кивнул, развернулся и пошёл к конюшням. Лисандро остался у фонтана. Вода текла по камню, мозаика дрожала — зелень, золото, лазурь. Юнец с драконом. Ниоткуда. Без имени, без истории — пока без истории. Тёплые глаза. Открытые. Каждая эмоция на лице, как надпись на стене — не умеет прятать и, кажется, не знает, что нужно. Через три часа — ужин. К ужину надо подготовить вопросы. Правильные вопросы, заданные в правильном порядке, — половина любого дела. Вторая половина — терпение. Лисандро оттолкнулся от фонтана и пошёл к дому.