28:22

      — Это стены? Забор? Леви аж дёргается. Поднимает взгляд исподлобья — та розоволосая девчонка, что всё утро носилась с Фрэнком, как с писаной торбой, решила, видимо, найти себе новую жертву, и нашла, видимо, в его лице. Разумный выбор, на самом деле: незнакомцу будет проще мертвеца разговорить, чем Фрэнка, но вот чем она руководствовалась, положив глаз на его столик в самом углу? Точно не здравым смыслом. Если бы он так жаждал общения, то играл бы остальными в «Монополию». Если она так жаждет общения — её там примут с распростёртыми объятиями. Ему вообще не нравятся ни эти посиделки, ни эта дурацкая игра, в которой хрен разберёшь что надо делать. Лучше бы в карты играли — Кенни научил его и техасскому холдему, и блэкджеку и бриджу, — но когда появилась Николь, то забрала карты объявив их дурновлияющими на поведение: «Это всё азартные игры», — говорила она. «Здесь нет места азартным играм» — так она сказала, а они покивали — всё равно спорить с Николь не было смысла. Теперь поиграть в карты можно только ночью с Кенджи, и только тогда, когда на ночной смене кто-то из лояльных медсестёр.       — А это птицы? — спрашивает девчонка, даже не дождавшись ответа на свой предыдущий вопрос. Леви двигает листок ближе к себе, чтобы перестала подглядывать, и стучит кончиком карандаша по столику.       — Это глазницы, — всё же отвечает он нехотя. — Я просто не дорисовал. Это череп, в котором спрятаны птицы. Они опасны для общества, — добавляет он. Она, глупо моргнув, снова пытается заглянуть в рисунок и говорит:       — У тебя красиво получается. Леви закатывает глаза. Девчонка даже не попыталась польстить ему каким-то более изящным способом: получается у него полный бред и вообще ему это всё не всралось. Просто миссис Синклер просила не рассказывать, как он себя чувствует, а зарисовывать, и пусть может её и перевели куда-то там, у них всё равно был уговор, а значит — он должен сделать этот дурацкий рисунок сегодня. Вопреки надежде, что девчонка потеряет интерес и свалит, та продолжает сидеть и пялиться на него, как на какую-то диковинку. Леви незаметно опускает взгляд, проверяя — может он просто странно выглядит? — но ничего особенного, что могло бы привлечь чьё-то внимание, не находит. «Ну и хрен с тобой, — думает он, возвращаясь к рисунку, — день и так дерьмо полное, хуже не будет». Мало того, что на ужин было рыбное суфле, так ещё и Оскар, которому можно незаметно спихнуть тарелку, и он бы с радостью всё съел, вдруг решил, что сегодня он самостоятельно ужинать не будет, и сидел за отдельном столом среди «свинов» (или, ласково, «свинок») — так медсёстры и санитары называли тех, кто вместо нормального поглощения пищи просто размазывали всё по столу или лицу, — чтобы его кормил Мэтт. По вторникам на ужин рыбное суфле и манная каша. Как будто они не люди, а форель. Даже Мэтт честно признался, что не стал бы жрать такое в добром здравии. А перед этим, ему ещё и полдника не досталось.       — А почему они спрятаны? — раздаётся голос Ханджи. Леви снова поднимает взгляд — Ханджи он не видел с обеда, и готов поклясться, что связано это было с незабываемым опытом коллективного мытья под надзором, после которого та приходила в себя у себя в палате: он видел, с каким ошеломлённым лицом она выходила из отделения, но, с её впечатлительностью, ожидал худшего: как минимум, сейчас она не привязана и не обколота, так что, скорее всего, послушалась его предупреждений и не устраивала истерик.       — Почему они прячутся? — повторяет она, тоже садясь за столик, но только рядом, а не напротив.       — Они не прячутся. — Леви качает головой. — Их там спрятали, а они хотят вырваться наружу.       — А зачем их спрятали? — лукаво спрашивает Ханджи, подпирая ладонью голову. Двигает рисунок чуть ближе к себе и проводит указательным пальцем по силуэту ворона. Она сидит так близко, что почти прикасается к его плечу, — и к сожалению, больше никакого цитруса и цветов. Дегтярное мыло, конечно, не пощадило даже флёр от запаха с её волос.       — Я же говорю, — раздражённо выдыхает Леви, — потому что они опасны для общества. Птиц надо держать в клетке или они запрут в клетке людей. Если их выпустить, то начнётся… — Он заставляет себя замолчать и трясёт головой. — Короче, не важно. Предвестники смерти. Видела воронов?       — В Нью-Йорке много воронов, — говорит Ханджи, улыбаясь, — особенно в Бруклине. Они по утрам сбиваются в кучи, и иногда кажется, что ты в фильме Хичкока.       — В Бронксе тоже, — кивает розоволосая. — Очень красивая птица. И умная! Леви отмахивается:       — Нечистая птица по закону. Диавольская. И проклятая. Ной проклял её, знаешь? Вместо того, чтобы искать землю, ворон выклёвывал глаза у трупов в воде. Видела, в какие стаи они иногда сбиваются? — Поворачиваясь к Ханджи, он поднимает перед собой руку с отставленными указательным и средним пальцами. — Вот в такие. У нас на ферме постоянно такие пролетали. — Он вздыхает. — А один залетал прямо в дом.       — Это же просто суеверия. — Розоволосая пожимает плечами и снисходительно улыбается. — Не бойся их так, они на самом деле не вредят людям.       — Чушь не неси, — цедит Леви сквозь сжатые зубы. — Никакие это не суеверия. Суеверия — это мерзость пред Господом. А так в Библии сказано.       — Библия и есть книга суеверий, — говорит она. — Она была написана людьми в то время, когда все следовали суевериям и мнению авторитета. Тебе правда не стоит так переживать из-за этого. Она добавляет:       — В конце концов, в Библии много ошибок.       — Твой атеизм — такое же суеверия, — фыркает Ханджи, скрещивая руки на груди. — Не думаю, что тебе бы понравилось, если бы я начала убеждать тебя в этом.       — Нет-нет, я вовсе не имею ничего против религий, — говорит розоволосая, лихорадочно качая головой. — Каждый может верить во что угодно, это часть нашей культуры, я просто хотела немного его успокоить.       — Он, вообще-то, сидит прямо здесь. Леви кажется, что его органы, передавленные солнечным сплетением, сейчас размажутся по всем внутренним стенкам. Он сидит, уткнувшись в листок, и бросает на неё незаметные взгляды, отслеживая мимику и жесты. «Это какая-то проверка?» — думает он, постукивая пальцем по листку, и старается медленно дышать в такт этим звукам. Леви подтягивает колено к груди, опирается на колено подбородком и как бы невзначай спрашивает:       — В Библии много ошибок, говоришь? Ханджи раздражённо вздыхает. Розоволосая всё так же улыбается ему, но уже натянуто и не слишком уверенно, а руки её, сложенные на столе, теперь сомкнуты в плотный замок. Она говорит:       — Её просто столько раз переписывали, что уже никто не помнит, что там было изначально. Но это всё не важно на самом деле, Ханджи права, я не должна была так говорить. Чувствуя, как узел в груди начинает ослабевать, а сердце медленно замедляться, Леви отвечает: «Вот как». Ханджи говорит, что разговоры о религии о политике, вообще-то, дурной тон, и к ним подходит Оскар. Он садится рядом, между ним и розоволосой, и та тут же немного двигается на стуле в сторону Ханджи. Оскар берёт в руки рисунок, с минуту разглядывает его, а после, уверенно кивая, кладёт обратно и ложится щекой на стол. Леви, ощущая восторженное удовлетворение, возвращается к прорисовке глазниц.       — Заебался? — спрашивает он у Оскара. Тот в ответ один раз моргает. — Терпи, полчаса где-то осталось. Иначе Николь выклюет твои яйца. Оскар тяжело вздыхает.       — А после отбоя ничего нельзя делать? — Ханджи заглядывает в рисунок, чуть ли не кладя голову ему на плечо. Леви замирает, стараясь случайно не задеть её при движении. — Я вот вообще спать не хочу.       — Я тоже, — встревает розоволосая. Леви косит на неё взгляд. Он, конечно, хотел бы рассказать это только Ханджи, но они всё равно рано или поздно все узнают. Остаётся только надеяться, что не припрутся сюда всей палатой.       — Не, — говорит он, осторожно качая головой, — если совсем не получится, сможешь посидеть тут же или поболтать с сестричкой. Главное не шуметь. Ну и только если на дежурстве Чарли или Дороти. Но у Николь, если она в хорошем настроении, сможешь выпросить снотворное.       — Пиздец, — тихо выдыхает Ханджи. Леви переводит на неё заинтересованный взгляд, но та лишь отмахивается и опускается подбородком на стол. — Я Ханджи, а тебя как зовут? Это она спрашивает у Оскара. Тот пытается поднять глаза так, чтобы посмотреть на неё, при этом не двигаясь, но продолжает молчать. Ханджи всё равно ждёт ответа, и Леви, сжалившись, говорит:       — Его зовут Оскар. Обычно он не разговаривает. Попробуй в следующий раз, когда рядом никого не будет. — Поморщившись, тут же поправляет себя: — Хотя нет, попробуй, когда рядом не будет никого, кроме меня. Оскар переводит на него сердитый взгляд, на что Леви только вздёргивает бровь — он его, конечно, при всех позорить и не собирался, но и устраивать Ханджи шокирующую подлянку тоже, сколько бы Оскар на него не зыркал.       — Ты меня понимаешь? — спрашивает Ханджи. Рассчитывает, видимо, что на односложные вопросы тот сможет кивать, но после вечерних колёс Оскар заебётся просто представлять у себя в голове, как кивает.       — Всё он понимает, очкастая, — говорит Леви. — Если захочет, то ответит. Иногда он немного завидует Оскару. В голове как-то даже появлялась соблазнительная мысль притворяться немым, чтобы никто его лишний раз не трогал и не пытался разговорить, но Леви не настолько хороший и терпеливый актёр — спалился бы через пару минут из-за раздражения.       — А чё, кстати, за фильм? — спрашивает Леви.       — Чего? — переспрашивает Ханджи, выпрямляясь. — Ты о чём?       — Ты же сама сказала. — Леви подозрительно щурится. Карандаш замирает над листком, от чего на бумаге появляется несколько размашистых линий поверх рисунка, и, цокая, Леви раздосадованно откладывает его в сторону. — «Иногда кажется, что ты в фильме Хичкока». Ханджи несколько мгновений задумчиво смотрит на него, а потом, резко оживившись, точно только что вспомнила, говорит:       — Точно! «Птицы», фильм про внезапные нападения птиц на Калифорнию. — Её руки совершают странные движения в воздухе, словно это нападение она пытается показать буквально. — Не знаю даже, как ещё описать.       — А, — говорит Леви и трёт глаз. — Наведу на вас меч, и разрушу высоты ваши. — Чуть погодя добавляет: — Я не смотрел, но видел в одном ролике на Ютубе. Про эсхатологические пророчества в кинематографе. И тишина. Леви переводит взгляд с одной на другую, и они ничего не говорят, только озадаченно и удивлённо разглядывают его в ответ, словно видят в первый раз в жизни. Он смотрит на Оскара, но Оскар лежит с закрытыми глазами и наверняка уже спит, поэтому Леви трясёт его за плечо, а у них, до сих пор молчащих подобно рыбам, раздражённо спрашивает:       — Чё я такого сказал? Ханджи опускает взгляд на свои руки, лежащие на столе, и, начав медленно ковырять заусенцы, отвечает:       — Тут иногда забываешь, что у всех была какая-то жизнь, ну… — она делает в воздухе круг пальцем, и снова возвращается к разглядыванию ногтей, — …до этого места. Больницу она продолжает презрительно называть «это место» и никак иначе. Розоволосая медленно кивает на её слова.       — У меня и так есть какая-то жизнь, очкастая, — язвит Леви. В коридоре раздаются голоса и топот ног по полу: вечерняя и дневная смена, закончив обсуждать все сплетни в отдельной комнатке, наконец-то расходится по местам — кто домой, а кто по рабочим зонам, и Леви, обернувшись, пытается загипнотизировать распахнутую дверь, проговаривая в голове: «Сегодня смена Чарли, сегодня смена Чарли». Или, хотя бы, Дороти. Когда они пришли, Леви напросился к Мэтту на вечернюю уборку сортира и никого не видел, оставаясь до сих пор в тревожном неведении: хоть он знал, что Николь точно уйдёт домой, есть кое-что гораздо хуже Николь, и это «кое-что» висит над ним дамокловым мечом. Это «кое-что» — Фанни Берг, и она одновременно и пизда, и задница. Перемирие англо-американских войск.       — Кого ты там высматриваешь? — спрашивает Ханджи, тоже обернувшись. Леви на неё шикает, прижимает к губам указательный палец, и, зачем-то переходя на шёпот, говорит:       — Смотрю, кто сегодня будет на ночной смене из старших сестёр. Ханджи тоже зачем-то шепчет:       — Ждёшь кого-то конкретного?       — Скорее не жду кого-то конкретного. Когда в комнату отдыха входит, а скорее-таки вплывает Чарли, с семенящим за ней следом Кенджи, Леви не сдерживает облегчённого выдоха. Ханджи почему-то протяжно говорит: «Ну да, ну да-а», закидывая ногу на ногу, и скрещивает руки на груди. Леви говорит:       — Чё? На что Ханджи только качает головой, посмеиваясь. Чарли — или Шарлотта Робертс — такая сучка, но каждый из них доверяет и любит её больше всех. Её выкрашенные в блонд волосы всегда собраны в высокий конский хвост, ростом она такая, что даже он смог бы поцеловать её в лоб, не поднимаясь на носочки, а юбка чаще всего короче медицинского халата, который она никогда не застёгивает. И она никого из них не боится: когда Николь или Фанни отшатываются в ужасе, словно от заразы, стоит подойти к ним слишком близко, Чарли тоже отшатывается, но морщит маленький носик и говорит: «Фи, и сколько ты уже не мылся», что, хотя бы, справедливо и человечно, а потом она ругается на больничный график с еженедельным мытьём. Другие постоянно говорят так: «несоответствие эмоциональной реакции раздражителю» — когда кто-то плачет; или «нездоровая тяга к еде» — если попросить дополнительную порцию; или «неконтролируемая агрессия» — стоит только повысить голос, либо начать задавать вопросы про, например, собственное лечение. А если произносится хоть какое-то из этих слов, дальше обычно в сторону санитара говорится: «отведи его в палату и привяжи, я скоро подойду с успокоительным». Чарли — или мисс Робертс — никогда не произносит «нездоровая эмоциональная реакция» или «чрезмерная агрессивность». Если кто-то плачет, то Чарли говорит: «И чего сопли тут развёл? Ни одна девка на тебя не посмотрит, если увидит». Или, например, если кто-то требует третью порцию (вторую она всегда даёт), то Чарли говорит так: «Ну и куда тебе? И так распух на этих таблетках, кто ж за тебя потом выйти согласится?» И это почему-то работает, хотя никаких девок, помимо неё, тут нет. Вернее, не было, так что сейчас, скорее всего, все речи Чарли станут ещё эффективнее — примерно так же она комментирует и всё остальное. Тоже увидев Чарли, Артур, играющий в «Монополию», немедленно поднимается с места.       — Рыбка моя, — говорит он. — Знаешь, что возбуждается палочкой Коха? Чарли улыбается и говорит: «Нет, ты мне скажи», Леви закатывает глаза, все остальные замирают в ожидании. Артур единственный из оставшихся, кто не теряет надежды склеить Чарли, помимо Кенджи, хотя никто и не понимает, как он может в серьёз на это рассчитывать. И почему-то в качестве флирта он использует самые тупые и мерзкие шутки, какие только знает, а знает он их очень много. Раньше этим занималась половина отделения — попыткой добиться её милости, — но быстро просекли, что дело это бесполезное. К тому же, каким-то магическим образом, маленькая и хрупкая — несмотря на огромные сиськи — Чарли может скрутить тут практически любого, кто попробует проявить настойчивость. Один раз Чарли скрутила Райнера, но Леви, который этого не видел, предпочитает верить Райнеру, утверждающему, что он просто не сопротивлялся. Если маленькая хрупкая Шарлотта Робертс с большими сиськами в состоянии скрутить бывшего морпеха, то у Леви плохие новости для армии США. Несмотря на это, Райнер до сих пор мечтательно говорит: «Женюсь на ней», но уже как-то без особых надежд, чисто ради приличия.       — Макает использованный тампон в кипяток, — говорит Артур, смеясь хлопает себя по колену, а потом резко останавливается и говорит: — Бля. Трагедия Артура в том, что в голове у него всё перепутано, и он не может вспомнить, как кончается именно та шутка, которую он начал говорить.       — Потому что шахматная доска напоминает пол на кухне? — пробует Артур ещё раз, а потом, плюнув, добавляет: — Ой, иди нахуй. — И расстроенно садится обратно за стол.       — Туберкулёз и жена Коха, — тихо говорит Леви для Ханджи, на случай, если ей было интересно. Эта одна из любимых шуток Кенни, которую тот вычитал в какой-то книге, и Леви слышал её тысячу раз. Чарли сочувственно говорит: «Ничего, в другой раз повезёт», и начинает вместе с Кенджи сгонять всех по палатам. Леви, наклоняясь к Ханджи, говорит ей на ухо:       — Минут через тридцать после отбоя приходи сюда. Расскажешь про свой план. Скажешь Чарли, что не можешь уснуть, и она тебе сама предложит здесь посидеть. Всё поняла?       — А как я пойму, что прошло тридцать минут? — спрашивает Ханджи.       — Не знаю, очкастая, как-нибудь разберёшься, — отвечает Леви, и к ним подходит Чарли. Сегодня у неё опять чёрное платье с высоким воротником и лакированным поясом. Иногда Леви кажется, что она состоит в каком-то шабаше, но к ней не получается относиться с подозрением.       — Ну что, Аккерман, будешь пробовать ложиться? — А потом, обращаясь к Кенджи, добавляет: — Проводи дам до палаты. Чарли всегда так у него спрашивает: она знает, что он засыпает с огромным трудом и ближе к утру, а от любых снотворных не может проснуться и встать с постели даже при малых дозах, поэтому позволяет никуда не уходить, если ему так хочется. Но Леви, в качестве жеста благодарности, всегда соглашается «попробовать». А ещё она почему-то всегда обращается к нему по фамилии — только к нему, — но Леви не против: это напоминает времена колледжа, и даже позволяет на пару мгновений забыть, где он находится.       — Буду, — привычно отвечает Леви, немного подумав поднимает карандаш и спрашивает: — Дашь с собой взять? По кислому лицу Чарли и так понятно, что не даст, и Леви понуро кладёт его обратно.       — Ой, да не дуйся, — говорит она. — Тебе бы я разрешила, но у Райнера в карточке прописано в запрещёнке на наличие в палате: колюще-режущие предметы, иглы, ножницы, пилки для ногтей, а также предметы конструктивно схожие с холодным оружием, — цитирует она.       — А карандаш, блять, это конструктивно схожий с холодным оружием предмет?       — Не недооценивай карандаши, — сурово отвечает Чарли. — Джон Уик убил в баре трёх человек одним карандашом. Леви, вставая, пытается представить, как Райнер, который не поднимается с постели девяносто процентов времени, убивает трёх человек одним карандашом, но решает, всё же, не спорить с ней. Всё же, Чарли как раз и правда могла бы это сделать, и карандаш, в отличие от Райнера, у неё есть.       — А почему бы не распределить их по палатам так, чтобы в одной были пациенты с одинаковыми запретами на хранение? — встревает Ханджи и подходит обратно к ним, оставляя розоволосую и Кенджи утомлённо вздыхать в ожидании.       — Потому что у нас только одна двуместная палата, мисс Зоэ, — говорит Чарли. — Один не спит, второй просыпается десять раз за ночь, тут либо их вместе, либо не спать будет всё отделение. «Значит, она не замужем», — думает Леви, а потом поднимает переполненный предательством взгляд на Чарли: раньше по фамилии она называла только его. Чарли его мастерски игнорирует. Говорит:       — Ещё вопросы? — не дожидаясь ответа добавляет: — Нет? Вот и славно. Идите, я пока займусь Оскаром. Фраза «займусь Оскаром» из уст Чарли заставляет Оскара немедленно взбодриться и оживиться. Леви сжимает ему плечо на прощание и идёт в свою палату, заговорщически кивнув Ханджи напоследок. По вторникам на ужин рыбное суфле и манная каша, а на полдник должна была быть запеканка, но ему не досталась.       — Спишь? — спрашивает Леви, когда заходит в палату, и окидывает взглядом Райнера. Тот привычно лежит, отвернувшись к стене, и почти не дышит, если не присматриваться. Не спит.       — Мне кажется, я тебя где-то видел, — говорит Леви, садясь на кровать. Простыни у них у всех одинаковые, стерильно-белого цвета, как и наволочки. Такие же стерильно-белые простыни даже в палате, где лежат те, кто срёт под себя. Этот факт многое говорит о нашем обществе.       — Выглядишь знакомо, — сдаётся Райнер, переворачиваясь на спину.       — Мы точно не встречались раньше?       — Я был бы рад, если бы мы не встречались и сейчас, — признаётся Райнер, кладя на лицо подушку.       — Так давно тебя не видел, уже и забыл, как ты выглядишь, — говорит Леви, снимая халат, и забирается к стенке, облокачиваясь на неё спиной. — Ты пропустил анекдот от Артура.       — Про евреев? — Леви в ответ качает головой. — Про пидоров? — Снова качает головой. — Про женщин?       — Ну, — задумывается Леви, — пятьдесят на пятьдесят. За последние несколько недель Райнер вообще практически перестал выходить из палаты и вставать с кровати, если того не требует распорядок дня. Он ходит на приёмы пищи, лекарства, а всё оставшееся время разглядывает стены и пропёрживает матрац. Леви уверен, что подобный график действует на него губительно, но он ничего не может сделать с этим, сколько бы не пытался, а те, кто могут, не видят в этом особой проблемы и кладут на него хуй.       — Не велика потеря, — отвечает Райнер, снова отворачиваясь к стене. В дверном проёме появляется Чарли и, сверкнув идеально белыми, как простыни, никогда не бывавшие на кроватях у лежачих, зубами, говорит:       — Мальчики, свет, — щелкая выключателем. Представь, что ты стоишь в торговом центре в День святого Валентина или Рождества, вокруг снуют семьи с детьми, которые безостановочно орут, иногда падают на пол, требуя купить им очередную игрушку, уставшие после работы мужики, не сдерживаясь, начинают орать вслед за ними, и, может, тоже падают и катаются по полу, пока женщины плачут, глядя на эту картину, пытаясь понять, кто будет нести до машины многочисленные пакеты. Ты пытаешься пробиться через эту толпу, иногда тебя хватают за руки, и пытаются предложить купить по скидке букет из роз, а иногда спрашивают, нет ли скидочного купона на жаренную курицу. Ты не слышишь ни одного внятного слова или осмысленного предложения, пытаясь самостоятельно додумать контекст из контекста, жестов и мимики, и каждый раз лажаешь, или, тебе кажется, что ты лажаешь — нет никакого способа узнать правду. Представь это отчётливо, каждую отдельную секунду, а потом представь, что слышишь это, находясь в аквариуме, заполненном холодной водой, откуда невозможно выбраться и вздохнуть, а весь этот шум происходит за стеклом и толщей воды. Примерно это слышит Леви в темноте, разрезаемой только тонкой линией света между дверью и полом, и полной тишине комнаты. «Ты знаешь, как с этим справиться», — думает он. «Ты знаешь, что нужно сделать», — думает он. «Ты знаешь, что сделать». «Ты знаешь, что раз Господь вложил в твою голову эти мысли, значит они правильные».