Часть 4

Анна шла сквозь густой лес, монотонно переставляя тяжелые ноги в армейских ботинках, которые уже просто стали частью ее тела. Адреналин, бурливший в крови во время боя на поляне, давно схлынул, оставив после себя оглушающую пустоту и всепоглощающую физическую усталость. Теперь ее тело начало методично предъявлять счета за пережитое напряжение. Руки были покрыты засохшей бурой коркой чужой крови. Она чувствовала, как стягивается кожа, как под ногтями засохли мелкие частицы чужой плоти. Порванная на плече фланелевая рубашка отца липла к телу, пропитанная липкой смесью ее собственного пота и брызг крови зараженных. Запах ржавого металла и чего-то тошнотворного преследовал ее при каждом вдохе, въедаясь в сознание. Рана на плече перестала быть просто царапиной и превратилась в горячий, пульсирующий очаг боли. Каждый взмах руки отдавался глухим, ноющим эхом под лопаткой. Ноги налились свинцом. Она знала, что натертые еще утром мозоли на пятках давно лопнули, и теперь она идет, опираясь на саднящие, кровоточащие раны. Несмотря на выпитую воду из фляги туриста, во рту снова стояла сухость. Анна остановилась, тяжело оперевшись ладонью о ствол старой сосны. Кора была холодной и шершавой. Она закрыла глаза и заставила себя дышать ровно. Вдох на четыре счета. Короткая задержка. Выдох на четыре счета. Еще раз, и еще. Ее взгляд упал на руки. На эти чужие, грязные руки, которые полчаса назад разбивали черепа. Руки убийцы. «Не убийцы, — поправила она себя мысленно. — Выжившей. Они уже были мертвы. Я просто… закончила процесс». Но эта мысль не приносила облегчения. Она помнила, как хрустнула кость под стальным дном термоса. Помнила, как теплые брызги ударили ей в лицо. «Не сейчас. Разберусь с этим дерьмом позже, — приказала она себе. — Сначала вода. Нужно смыть все это». Она вспомнила совет отца. В детстве, во время их вылазок в лес, он учил ее не только драться, но и слушать. «Лес никогда не молчит, — говорил он, заставляя ее сидеть с закрытыми глазами на поваленном дереве. — Ручей — это постоянный, ровный шум. Он не прекращается, он просто течет. Не путай его с ветром. Ветер всегда порывистый. Научись отделять один звук от другого. Закрой глаза. Слушай». Анна послушно закрыла глаза сейчас, посреди этого чужого, враждебного леса. Она отключила зрение и обратилась в слух. Ветер в кронах деревьев шумел неровно, порывами. Где-то высоко отрывисто перекликались птицы. И сквозь все эти звуки, где-то слева от нее, едва слышно пробивалось ровное, монотонное журчание. Она открыла глаза и пошла на звук. Всего через несколько минут она вышла к небольшому лесному ручью. Вода была неглубокой, прозрачной и быстро бежала по гладким, покрытым зеленым мхом камням. По берегам росли плакучие ивы, склонившие свои ветви к самой воде. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, играя яркими бликами на поверхности. Здесь пахло сыростью, прелыми листьями и чистотой. Впервые за прошедшие сутки вокруг не было ни криков, ни запаха крови, ни ощущения погони. Анна стояла на берегу, слушая только журчание воды, и почувствовала, как напряжение, сжимавшее ее плечи стальным канатом, начало медленно отпускать. И она тут же разозлилась на себя за эту минутную слабость. Нельзя расслабляться. Никогда, и особенно сейчас. Она опустилась на колени у самой воды, положив рюкзак и нож рядом, в пределах досягаемости. Затем она погрузила руки в ледяной поток. Холод обжег кожу, заставив ее зашипеть сквозь зубы. Она смотрела, как бурая корка крови на ее руках размокает, расплываясь в прозрачной воде розовыми разводами, которые тут же уносило течением. Она терла руки друг о друга, жестко, почти до боли, вычищая грязь и кровь из-под ногтей, соскребая ее с кожи. Она терла так, словно пыталась содрать не только чужую плоть, но и само воспоминание о том, что она сделала. Наконец руки стали чистыми. Красными от холода, но без следов ее прошлых действий. Пришло время заняться раной. Она расстегнула пуговицы на рубашке и осторожно стянула ее с плеч, морщась от боли. Тонкая хлопковая майка под ней была влажной от пота. Самодельная повязка из разорванной футболки насквозь пропиталась кровью и сукровицей, присохнув к коже. Анна размотала ткань. Рана выглядела хреново. Края пореза воспалились и покраснели, кожа вокруг припухла. «Твою ж мать», — прошептала она, понимая, что без антисептика дело может кончиться плохо. В рюкзаке убитого туриста, как она помнила, не было полноценной аптечки. Только еда и одежда. Единственное, что она могла сделать — это промыть рану. Она зачерпнула ледяную воду ладонью и плеснула на плечо. Боль была такой острой, что у нее потемнело в глазах. Она стиснула зубы и повторила процедуру еще несколько раз, пока вода, стекающая по ее руке, не перестала окрашиваться розовым. Затем она достала из рюкзака остатки своей второй летней футболки и разорвала ее на чистые полосы для новой повязки. Закончив с раной, она достала из рюкзака мужской шерстяной свитер. Он был большим, темно-зеленым, грубой вязки. Он пах чужим человеком, дымом костра и чем-то еще, неуловимо-знакомым, может быть, стиральным порошком. Она натянула свитер поверх своей майки. Рукава оказались слишком длинными, и она небрежно закатала их. Тепло. Впервые за эти страшные сутки ей стало по-настоящему тепло. Но в этом тепле было что-то неправильное, что-то сворованное. Она сидела на берегу ручья, кутаясь в одежду мертвеца, чью семью она видела на фотографии. В кармане рубашки до сих пор лежал этот глянцевый прямоугольник с улыбающимися лицами. Она не стала его доставать. Пока не могла. Ей нужно было поесть. Нужно было развести огонь и приготовить горячую еду, чтобы восстановить силы. Нужно было двигаться дальше, пока светло. Но пока она просто сидела и смотрела на текущую воду, позволяя себе эту короткую, украденную у нового мира минуту тишины. Анна решила, что может позволить себе часовую остановку. Восстановить силы было так же важно, как и двигаться вперед. Отец всегда говорил, что измотанный боец — это мертвый боец, и сейчас она понимала его слова как никогда. Она встала и отошла от ручья, выискивая место для костра. «Огонь — это тепло и еда, но еще и яркий маяк для всех в радиусе километра. Для друзей и для врагов. Думай, прежде чем зажигать», — снова всплыл в памяти его голос. Она огляделась. Вокруг был густой, старый лес. До ближайшей дороги или поселения, судя по всему, было далеко. Риск был, но она оценила его как приемлемый в данной ситуации. Горячая еда была важнее. Она нашла небольшую ложбинку между корнями двух старых елей. Место было скрыто от ветра, и дым от небольшого костра должен был рассеяться в густых ветвях, не поднимаясь столбом к небу. Анна быстро собрала сухие ветки, сосновую кору для растопки и немного мха. Ее руки двигались уверенно и слаженно — еще один навык из детства, который казался бессмысленным в ее прошлой жизни за компьютером. Она достала из рюкзака непромокаемый контейнер с охотничьими спичками. Чиркнула одной о коробок, и пламя с шипением вспыхнуло на ветру. Она бережно поднесла огонь к растопке, раздувая его. Маленький костер неохотно загорелся, но через несколько минут уже весело потрескивал, отбрасывая на ее лицо и руки живое, танцующее тепло. Запах дыма, странно успокаивающий и домашний, наполнил воздух. Анна придвинулась ближе, протягивая онемевшие пальцы к огню. Она достала из рюкзака банку тушенки и свой новый нож. Лезвие легко пробило тонкую жесть крышки. Она сделала несколько надрезов и отогнула металл, стараясь не порезаться. Затем поставила банку на большой плоский камень у самого огня, чтобы она нагрелась. Через несколько минут над банкой заклубился пар, и по лесу поплыл густой, сводящий с ума запах горячего мяса и жира. Анна не стала ждать. Она подцепила ножом первый кусок и отправила его в рот, обжигая язык. Мясо было жестким, волокнистым и пересоленным. Это была самая вкусная еда в ее жизни. Она ела быстро, почти не жуя, доставая куски ножом прямо из горячей банки. Жир стекал по ее подбородку, и она вытирала его тыльной стороной ладони, не отрываясь от еды. Желудок, сведенный голодными спазмами, с благодарностью принимал пищу. Тепло от костра снаружи и от еды внутри начало разгонять кровь по замерзшему телу. Она съела всю банку, выскребая остатки ножом, пока не порезала язык об острый край крышки. Вкус собственной крови смешался с вкусом тушенки. Сытость и тепло сделали свое дело. Броня, которую она выстроила вокруг своего сознания, начала давать трещины. Мысли, которые она так старательно гнала от себя, начали возвращаться. Она вспомнила свою мать. Ей одиннадцать. Мать уже сильно больна, но еще держится. Она сидит на кухне их маленького дома и учит Анну обрабатывать раны. На столе — пузырек с перекисью, вата, бинт. Отец в очередной раз вернулся со своих «учений» в лесу с глубоким порезом на руке, и мать, тяжело вздыхая, снова все ему обработала. — Смотри, — говорит она Анне, когда отец уходит в свою комнату. Ее голос тихий, а прохладные пальцы перевязывают содранную Анной коленку. — Сначала всегда промыть чистой водой. Потом — антисептик. Перекись, йод, что угодно. Потом — чистая повязка. Запомни это, Аня. Отец не всегда будет рядом, чтобы о тебе позаботиться. — Мам, а почему папа так часто уходит в лес? — спросила она тогда, глядя на худые, почти прозрачные руки матери. Мать замолчала. Ее пальцы на мгновение замерли на бинте. — Потому что лес — единственное место, где он чувствует себя в безопасности, — наконец ответила она, не глядя на дочь. — Война сломала его, Аня. Он видит угрозы там, где их нет. Но он любит тебя. По-своему. — А ты? Ты тоже боишься? Мать подняла на нее глаза, и в них была такая глубокая, вселенская усталость, что маленькой Анне стало страшно. Мать улыбнулась, но улыбка не коснулась ее глаз. — Я боюсь только одного. Что меня может не быть рядом, когда ты вырастешь. Анна моргнула, возвращаясь в настоящее. Банка из-под тушенки остыла в ее руках. Она смотрела на пляшущие языки пламени. Мать умерла через год после того разговора. Рак не спрашивал разрешения. Она не плакала на похоронах. Она не плакала даже потом. Слезы в их с отцом семье были непозволительной роскошью. Анна достала из кармана мертвый телефон. Черный экран не отражал ничего, кроме ее собственного лица в отсветах костра. Последнее сообщение Мари. Она помнила его наизусть. «Привези ракушку. Иначе выпотрошу тупым ножом». Где сейчас Мари? Жива ли она? Анна представила бар, где работала подруга — тесное, шумное, задымленное помещение. Идеальное место для быстрого распространения любой заразы. Она отогнала эту мысль. Мари сильная, та еще стерва. Такие выживают. Она должна была выжить. «Я найду тебя, — подумала Анна, глядя на темный экран. — Сначала дорогу домой. Потом тебя». Ее пальцы нащупали в другом кармане еще кое-что. Она достала фотографию семьи туриста. Улыбающиеся лица. Мужчина, женщина, двое детей — мальчик и девочка. Надпись на обороте детским почерком: «Папе от нас. Возвращайся скорее». Этот человек тоже шел домой. Он нес в своем рюкзаке еду и теплые вещи. Он хотел вернуться к своей семье, но не вернулся. Его кишки сейчас переваривали два мертвеца на поляне. А его свитер грел ее. Должна ли она чувствовать вину? Благодарность? Она не чувствовала ничего. Только глухую, звенящую пустоту и усталость. Она спрятала фотографию обратно в карман. Она не знала, зачем взяла ее. Может, чтобы помнить, что мертвые когда-то были живыми. Что у них были семьи, мечты и дурацкие просьбы привезти уродливую ракушку. А может, чтобы напомнить себе, что она не хочет стать такой же фотографией в чужом кармане. Да и в чьем кармане, семьи у нее больше нет. Анна поднялась на ноги. Час прошел. Она тщательно затушила угли костра, разбросала их и засыпала влажной землей, чтобы не оставить следов. Она подняла свой потяжелевший рюкзак, проверила нож на поясе. Солнце уже клонилось к закату. Нужно было найти укрытие на ночь, пока не стемнело окончательно. Но сначала — идти. Всегда идти, домой, в убежище. Она сделала первый шаг в сторону юго-запада. Двести двадцать километров до дома. Минус сколько-то. Она уже не считала. Она просто шла вперед. Где-то там, впереди, был ее бункер, ее стены и ее территория. Где-то там были ответы на вопросы, которые она боялась себе задавать. Но сначала нужно было пережить эту ночь. И следующую, и все остальные. В одиночку.