Часть 5

Анна проснулась от резкого порыва ледяного ветра, который пробрался под ее укрытие из вывороченных корней. Ночь прошла в тяжелой, беспокойной дреме, прерываемой каждым шорохом и треском веток. Она несколько раз просыпалась в холодном поту, сжимая в руке наполненный водой из ручья стальной термос, но тревога оказывалась ложной. Вокруг была только глубокая, равнодушная тишина осеннего леса. Солнце едва пробивалось сквозь плотные кроны деревьев, но его света было достаточно, чтобы разогнать ночной мрак. Она села, чувствуя, как затекшие мышцы спины и ног отзываются тупой болью. Первая мысль была о плече. Рана под повязкой горела монотонным, неприятным жаром. Анна осторожно дотронулась до свитера в районе пореза и поморщилась. Кожа была горячей и припухшей. «Инфекция, — констатировал холодный голос в ее голове. — Твою мать, конечно, инфекция. Промыть грязную рану в таком же грязном ручье — гениальная идея». Ее цель мгновенно скорректировалась. Теперь это был не просто долгий путь домой, в безопасный бункер. Теперь это был квест с промежуточной точкой. Ей нужна была аптека. Спирт, перекись, антибиотики, стерильные бинты — все, что могло остановить заражение, пока оно не перешло в сепсис. Она слишком хорошо помнила, как быстро такие раны могут убить человека, даже в мире с работающими больницами. Она достала из рюкзака последнюю банку консервов — фасоль в томатном соусе. Открыв ее ножом, она начала есть холодную, склизкую массу прямо из банки, заставляя себя глотать безвкусную еду. Это было топливо, не более того. Запив завтрак глотком ледяной воды из фляги, она почувствовала, как в теле появляется подобие энергии. Она встала, размяла затекшие ноги и закинула рюкзак на плечи. Куда идти? Движение по лесу было хоть и медленным, но относительно безопасным. Однако в лесу не было аптек. Ей нужно было выходить к цивилизации, к дорогам и поселениям. Эта мысль вызвала внутри неприятный холодок, не связанный с утренней прохладой. Анна шла несколько часов, двигаясь на юго-запад, ориентируясь по солнцу и мху на деревьях. Лес постепенно редел, старые сосны сменились молодой порослью берез и осин. Стало светлее, и сквозь деревья уже можно было разглядеть просветы. Конец лесного массива был близко. Она замедлила шаг, двигаясь теперь от дерева к дереву, от укрытия к укрытию. Память подкинула очередной урок из прошлого. Ей тринадцать. Они с отцом идут по такому же редкому лесу, и впереди, за полосой кустарника, виднеется серая лента асфальтовой дороги. — Дороги — это артерии, — сказал он тогда, останавливаясь и указывая на трассу. По ней изредка проносились машины. — По ним течет жизнь: грузовики с едой, люди, припасы. Но запомни, Анна: когда тело болеет, по артериям течет зараза. В момент, когда все рухнет, дорога станет самым опасным местом на земле. По ней побегут все: и овцы на убой, и волки, которые на них охотятся. Она тогда посмотрела на его суровое, обветренное лицо и спросила: — А мы кто, папа? Овцы или волки? Отец долго молчал, глядя на проносящиеся машины. Его взгляд был тяжелым, ушедшим в себя. — Мы — те, кто сидит в кустах и смотрит, как волки едят овец, — наконец ответил он, не глядя на нее. — И мы решаем, когда выйти. Или не выйти вовсе. Запомни это на всю жизнь: никогда не иди по дороге. Всегда иди вдоль нее. Прячься, наблюдай... и жди. Анна щелкнула пальцами, тут же возвращаясь в настоящее. Она вышла на самый край леса и замерла, притаившись за густым кустом боярышника. Перед ней лежала старая, заброшенная проселочная дорога. Асфальт потрескался, и сквозь него пробивались пучки жесткой травы. По обочинам разросся бурьян. Но эта дорога больше не была пустой. Она превратилась в молчаливого свидетеля недавнего хаоса. Метрах в пятидесяти от нее стояла старая синяя машина. Все четыре двери были распахнуты настежь, как крылья подбитой птицы. На заднем сиденье виднелось пустое детское кресло. Анна наблюдала за машиной минут десять, прежде чем решиться подойти. Никакого движения, никаких звуков, кроме шелеста ветра. Она вышла из леса, держа нож в правой руке. Она двигалась быстро, низко пригибаясь к земле, готовая в любой момент упасть и откатиться в сторону. Внутри машины было пусто, на полу валялись фантики от конфет и пустая пачка из-под сока. Бензобак был открыт — кто-то уже слил отсюда остатки топлива. Анна открыла бардачок. Разбросанные документы на имя какого-то Мартина, старые чеки с заправок, истрепанная карта области, ничего ценного. Она пошла дальше по дороге. Каждые несколько метров ей попадались следы поспешного бегства. Раскрытый чемодан, из которого вывалилась яркая женская одежда — платья, блузки, нижнее белье. Рядом одинокая детская туфелька с блестками. А чуть поодаль, в пыли на обочине, лежал плюшевый мишка с оторванным ухом. Это была застывшая картина недавней паники. Семья, ехавшая в этой машине, остановилась и побежала, бросая все. Куда? Почему? Ответа не было, были только вещи. Анна смотрела на детское кресло, на маленькую туфельку и плюшевого мишку. Эти предметы давили на нее сильнее, чем вид растерзанных тел. Это были символы прерванной нормальной жизни. Жизни, которой у нее самой почти не было, но о которой она иногда позволяла себе мечтать. Мысль о семье, которая здесь была, снова ударила по ней, как фотография туриста вчера. Она заставила себя отвернуться. «Их больше нет, — жестко сказала она себе. — Есть только вещи. Полезные или бесполезные. Этот мишка бесполезен. Этот чемодан тоже». Она вспомнила слова отца. Никогда не иди по дороге. Она отошла от брошенного чемодана и снова скрылась в кустах на обочине. Она будет идти вдоль дороги, придерживаясь кромки леса. Так она сможет видеть все, что происходит на открытом пространстве, и в любой момент сможет быстро спрятаться. Она шла так около часа. Вокруг стояла мертвая тишина. Только ветер шелестел в сухой траве и ее собственные шаги шуршали по опавшей листве. Дорога делала плавный поворот, огибая небольшой холм. И за этим поворотом она услышала голоса. Не крики ужаса или стоны боли, а обычный разговор. Два или три человека, живые. Анна мгновенно упала на землю, вползая в густые заросли шиповника. Колючки впивались в ткань свитера, но она не обращала на них внимания. Она замерла, прижавшись к земле и сжимая в руке рукоять ножа так, что костяшки пальцев побелели. Ее сердце забилось ровно и тяжело. Она была готова кажется ко всему. Анна лежала в колючих кустах шиповника, стараясь не дышать. Ветер доносил до нее обрывки голосов, искаженные расстоянием и шелестом листьев. Она медленно, сантиметр за сантиметром, отползла к краю зарослей, откуда открывался вид на дорогу. Там, у обочины, метрах в тридцати от нее, сидела группа из трех человек. Они расположились у старого, покрытого мхом валуна, похожего на могильную плиту. Анна замерла, превратившись в наблюдателя. Ее взгляд методично сканировал каждого из них, оценивая, анализируя, взвешивая уровень угрозы. Первым был мужчина лет сорока пяти. Широкоплечий, с хмурым, уставшим лицом и недельной щетиной. На нем была простая рабочая куртка и выцветшие джинсы. Он сидел на корточках, положив на колени тяжелую монтировку. Его поза выражала напряжение и готовность к действию. Он был лидером, защитником этой маленькой, разваливающейся на глазах группы. Рядом с ним, беспокойно перебирая пальцами край своей кофты, сидела женщина примерно того же возраста. Ее лицо было бледным, под глазами залегли темные тени. Она постоянно оглядывалась по сторонам, ее движения были резкими, нервными. Паникер, слабое звено. Третьим был подросток, лет шестнадцати-семнадцати, вероятно, их сын. Он сидел на земле, прислонившись спиной к валуну. Его лицо было землисто-серого цвета, губы сухие, бескровные. Его трясло крупной, неконтролируемой дрожью, несмотря на плотную куртку. На штанине джинсов, чуть выше колена, виднелась рваная рана, небрежно перевязанная куском какой-то грязной ткани. Ветер донес до Анны их разговор. — Мы не можем здесь сидеть, Алек! — голос женщины был высоким и срывался на визг. — Они могут вернуться! Или придут другие! — Куда мы пойдем, Кристина? Куда? — мужчина, Алек, не повышал голоса, но каждое его слово было налито тяжелой, свинцовой усталостью. Он кивнул в сторону сына. — Он не может идти. Смотри на него. — Это просто царапина! Он сам говорил, что его только задело! — женщина вскочила на ноги, заламывая руки. — Он просто устал, ему нужно отдохнуть, и мы пойдем дальше! Алек медленно поднял на нее тяжелый взгляд. — Ты видела, что оно сделало с ними, — тихо, но с ледяной злостью произнес он. — Это тоже началась с «просто царапины». Мы просидели там полдня, пока оно не… Он не договорил. Он просто махнул монтировкой в сторону леса, и этот жест был красноречивее любых слов. Подросток открыл глаза. Его взгляд был мутным, расфокусированным. — Пап, я в порядке… — прохрипел он, пытаясь улыбнуться, но вместо улыбки получился болезненный, пугающий оскал. — Просто холодно… я немного посплю… Он закрыл глаза и откинул голову назад, его дыхание стало прерывистым и шумным. Анна лежала неподвижно, как камень. Ее мозг холодно обрабатывал информацию. Подросток был заражен и это было очевидно. Лихорадка, озноб, бледность — все классические симптомы, которые отец описывал, читая вслух распечатки с конспирологических форумов. Вопрос был только во времени. Час? Два? Может быть, меньше. Этот мальчик был бомбой с часовым механизмом, и его родители сидели прямо на ней. Она оценила их ресурсы. Два небольших рюкзака, лежащих у камня. Скорее всего, там была еда и вода. Возможно, аптечка. Антисептики. Антибиотики. Все, что ей было так необходимо для обработки собственной раны. Но чтобы добраться до этих рюкзаков, ей нужно было пройти через них. Через отчаявшегося мужчину с монтировкой и обезумевшую от горя женщину. Она могла бы им помочь. У нее в рюкзаке оставались чистые полосы ткани от разорванной футболки. У нее была вода во фляге. Но это ничего бы не изменило. У нее не было лекарств, способных остановить то, что уже начало пожирать мальчика изнутри. «Если я выйду, — подумала она, — у меня будет два варианта. Первый: они решат, что я угроза, и этот Алекс проломит мне череп своей монтировкой, чтобы забрать мой рюкзак. Второй: я попытаюсь им что-то объяснить, они потратят драгоценное время, мальчик обратится, и мы все умрем здесь, на этой дороге». Был еще третий вариант. Дождаться, пока мальчик обратится. Он, скорее всего, нападет на мать, которая сидит ближе всего. Отец будет в шоке, в замешательстве. В этот момент можно будет убить их всех и забрать припасы. Эта мысль была настолько холодной и чудовищной, что Анна почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она смотрела на лица этих людей, искаженные страхом и горем. Они не были хищниками. Они были овцами, загнанными в угол и обреченными на убой. Но даже загнанная овца может лягнуть, защищая своего ягненка. В ее памяти вспышкой промелькнули слова отца, сказанные им много лет назад, когда они наткнулись в лесу на раненого кабана, попавшего в браконьерский капкан. «Никогда не вмешивайся в чужую агонию, — сказал он тогда, уводя ее прочь от мечущегося зверя. — Ты не спасешь его. А вот он, в своей боли и страхе, легко может тебя убить. Уходи. Природа сама разберется». Анна приняла решение. Она не будет ни помогать, ни нападать. Она просто тихо уйдет. Она начала медленно, без единого звука, отползать назад, вглубь кустов. Каждый сантиметр давался ей с трудом. Она двигалась, как животное, пригибаясь к земле, стараясь не задеть ни одной сухой ветки, не издать ни единого шороха. Звуки их приглушенного спора, полного отчаяния и страха, становились все тише за ее спиной. Она не оглядывалась, а просто ползла, пока голоса полностью не растворились в шуме ветра. Уже далеко от того места, она снова поднялась на ноги и вышла к дороге. Она остановилась на мгновение, глядя на свои чистые, вымытые в ручье руки. Но сейчас она чувствовала на них липкую кровь. Ту, которую она пролила вчера на поляне, и ту, которую она только что позволила пролиться. Это был ее первый настоящий выбор в этом новом мире. Не инстинктивная реакция на прямую угрозу, а осознанное, холодное решение. Она выбрала себя и свою жизнь. «Отец был прав», — подумала она, продолжая свой путь вдоль дороги, но не выходя на нее. — «Люди — это гребанные проблемы, которые только ждут своего часа. И лучше находиться от них как можно дальше». Она шла еще несколько часов, пока солнце не начало клониться к закату. Дорога виляла между холмами и перелесками. Анна чувствовала, как возвращается усталость. Ноги гудели тупой болью, а рана на плече снова начала ныть под свитером. Ей нужно было искать место для ночлега, и на этот раз укрытие из корней дерева ее не устраивало. Ей нужна была крыша над головой. Стены и дверь, которую можно запереть. Она забралась на невысокий холм, с которого открывался вид на окрестности. И там, внизу, примерно в километре от дороги, она увидела то, что искала. Небольшая ферма. Старый деревянный дом с просевшей крышей, большой сарай и несколько хозяйственных построек, окруженных полуразвалившимся забором. От фермы к дороге вела едва заметная колея. Ни дыма из трубы, ни света в окнах, никаких признаков жизни. Это могло быть идеальное убежище. Место, где можно было бы запереться на ночь, съесть горячую еду, обработать рану и, возможно, найти что-то полезное. Но это так же могло быть и ловушкой. Там могли быть мертвые. Или живые, которые были ничуть не лучше мертвых. Анна достала из кармана нож. Лезвие холодно блеснуло в лучах заходящего солнца. Она не знала, что ждет ее там, внизу. Но она знала, что у нее нет выбора. Оставаться в лесу еще на одну ночь с воспаленной раной было слишком рискованно. Она начала медленно спускаться с холма, двигаясь не по прямой, а по широкой дуге, чтобы подойти к ферме со стороны леса, из слепой зоны. Солнце садилось, окрашивая небо в кроваво-красные тона. Впереди ее ждала еще одна ночь. И она собиралась встретить ее под крышей.