Часть 6

Анна начала медленно спускаться с лесистого холма, забирая широкую дугу влево, чтобы подойти к замеченным постройкам со стороны наиболее густых зарослей. Каждый шаг вниз по крутому склону отдавался тупой болью в стертых пятках, а тяжелый рюкзак неприятно давил на воспаленное плечо. Холодный осенний воздух постепенно густел, заполняя низины белесым туманом, который поднимался от влажной земли по мере того, как солнце скрывалось за верхушками высоких сосен. Она двигалась предельно осторожно, стараясь не тревожить сухие ветки под ногами и постоянно сверяя направление с едва виднеющейся сквозь деревья крышей старого дома. Спустившись к основанию холма, она нашла удобную позицию в густых зарослях дикой малины, откуда открывался хороший обзор на весь внутренний двор фермы. Анна опустилась на корточки, положила тяжелый термос рядом с собой на землю и достала из кармана раскрытый складной нож. Она собиралась провести в этом укрытии столько времени, сколько потребуется для полной оценки ситуации, даже если наступающие сумерки грозили окончательно заморозить ее уставшее тело. Ферма представляла собой классическое уединенное хозяйство, отгороженное от остального мира покосившимся деревянным забором с облупившейся краской. Центральное место занимал одноэтажный бревенчатый дом с высокой двускатной крышей, на которой не хватало нескольких листов потемневшего шифера. Справа от дома располагался длинный дощатый сарай с распахнутыми настежь воротами, а слева виднелся небольшой яблоневый сад, плавно переходящий в заросшее бурьяном поле. Во дворе стоял старый ржавый трактор со спущенным передним колесом, вокруг которого в беспорядке валялись гаечные ключи, масляные канистры и какие-то металлические детали. Анна внимательно изучала каждый квадратный метр этого пространства, выискивая малейшие признаки присутствия людей или зараженных. Из кирпичной трубы над домом не шел дым, стекла в двух окнах на фасаде были разбиты, а на натянутой между яблонями веревке сиротливо висело забытое белье, которое слабо трепал вечерний ветер. В самом центре двора находились сваренные из металлических труб качели с деревянным сиденьем, раскачивающиеся с едва заметной амплитудой под порывами осеннего сквозняка. На крыше сарая тихо поскрипывал заржавевший железный флюгер в форме петуха, и этот монотонный металлический звук был единственным нарушителем абсолютной, мертвой тишины, накрывшей ферму. Слишком глубокая тишина всегда казалась Анне самым плохим из возможных признаков. Она перебирала в уме возможные сценарии, методично анализируя увиденные детали. Лучшим вариантом было бы полное отсутствие людей, которые могли в спешке собрать вещи, сесть во вторую машину и уехать в сторону ближайшего города в первые часы начала хаоса. Гораздо хуже, если хозяева остались внутри и пополнили ряды тех существ, которые теперь бродили по лесам и дорогам, превратив свой собственный дом в закрытую ловушку для любого случайного путника. Самым опасным вариантом оставалось присутствие на ферме других живых и напуганных людей, готовых выстрелить в любого незнакомца из-за банки консервов или просто от невыносимого нервного напряжения. Она сидела в кустах больше часа, чувствуя, как ледяной холод постепенно пробирается под чужой шерстяной свитер, заставляя мышцы спины непроизвольно напрягаться. Ночевать в лесу с воспаленной раной на плече и без возможности развести нормальный костер было верным способом заработать сильную лихорадку к утру. Ей была необходима крыша над головой, крепкие стены и возможность найти в хозяйских запасах хоть какие-то медикаменты для обработки пореза. Долгие минуты ожидания вытащили из памяти старый, давно заученный урок отца, который он преподавал ей в длинном коридоре их собственного укрепленного дома. Отец тогда стоял перед закрытой дверью в спальню, держа в руках тяжелый охотничий карабин, и его голос звучал по-военному сухо и отрывисто. Он объяснял двенадцатилетней Анне базовые принципы зачистки закрытых помещений, которые большинство людей совершают инстинктивно неправильно, полагаясь на ложное чувство безопасности внутри зданий. — Любая закрытая дверь представляет собой смертельную ловушку для того, кто пытается ее открыть, — говорил отец, указывая стволом на дверную ручку. — Ты никогда не знаешь, что находится по ту сторону деревянной панели, а деревянная панель не остановит ни пулю, ни бросок чужого тела. Никогда не стой прямо напротив дверного проема, потому что в момент открытия ты превращаешься в идеальную, подсвеченную коридорным светом мишень. Он показывал ей правильную стойку, прижимаясь плечом к стене со стороны дверной ручки, чтобы оставаться в слепой зоне для любого, кто мог находиться внутри комнаты. — Подходишь к стене сбоку, слушаешь пространство за преградой, затем резко толкаешь дверь внутрь и сразу же делаешь шаг назад, — отец демонстрировал каждое движение с пугающей плавностью профессионала. — Ты даешь себе секунду на оценку ситуации, позволяя потенциальной угрозе обнаружить себя, и только потом заглядываешь внутрь, опустившись как можно ниже к полу. Твоя главная и самая фатальная ошибка в таких ситуациях — это спешка, потому что лишние пять минут на внимательный осмотр углов и слепых зон обязательно спасут тебе жизнь. Анна моргнула и вновь щелкнула пальцами, отгоняя воспоминание, и снова сфокусировала взгляд на потемневшем дворе фермы. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, лес погрузился в густые сумерки, и очертания построек стали терять свою четкость, сливаясь в серые, размытые массивы. Наступило идеальное время для перемещения, когда человеческий глаз уже не может различить мелкие детали в тенях, а полная ночная темнота еще не успела скрыть под ногами возможные препятствия. Она поднялась из кустов, закинула термос в боковой карман рюкзака, покрепче перехватила рукоять туристического ножа и быстро перебежала открытое пространство от кромки леса до покосившегося забора. Перемахнув через низкую изгородь, Анна сразу же прижалась спиной к шершавым доскам сарая, сливаясь с густой тенью от свеса крыши. Дыхание стало частым, но она заставила себя успокоиться, прислушиваясь к звукам внутри постройки. Двустворчатые деревянные ворота сарая были приоткрыты, образуя широкую черную щель, из которой тянуло стойким запахом прелого сена, старого коровьего навоза и пролитого машинного масла. Анна осторожно приблизилась к краю проема, заглядывая внутрь темного помещения. Внутри было пусто. Вдоль стен стояли сложенные друг на друга мешки с какими-то химическими удобрениями, в углу валялись ржавые вилы и лопаты с обломанными черенками. Ее взгляд зацепился за глубокие, свежие борозды на внутренней стороне закрытой створки ворот, расположенные примерно на уровне человеческой груди. Дерево было изодрано так сильно, словно кто-то долго и в полном отчаянии пытался процарапать себе путь наружу голыми руками или крупными когтями. Эта деталь заставила ее внутренне подобраться, но само помещение определенно было пустым, не представляя текущей угрозы. Она покинула укрытие у сарая и начала пересекать внутренний двор, двигаясь короткими, бесшумными перебежками от одного крупного объекта к другому. Сначала она укрылась за большим колесом брошенного трактора, пахнущего нагретой за день резиной и соляркой. Затем скользнула к высокой поленнице аккуратно наколотых дров, чувствуя под ногами предательский хруст сухих щепок, который казался ей оглушительно громким. До крыльца дома оставалось всего несколько метров открытого пространства. Анна преодолела их одним быстрым рывком и прижалась к стене рядом с деревянными ступенями. Входная дверь была приоткрыта на ладонь, она криво висела на одной верхней петле, а нижняя часть косяка была покрыта темными, уже засохшими пятнами неясного происхождения. Из темного коридора тянуло затхлым воздухом, в котором запах старой домашней пыли смешивался с отчетливым, резким ароматом прокисшего молока и испорченных продуктов. Никаких звуков изнутри не доносилось. Анна, вспомнив отца, сразу встала сбоку от дверного проема, плотно прижавшись спиной к наружной обшивке дома. Она осторожно просунула лезвие складного ножа в образовавшуюся щель и с силой толкнула деревянную створку внутрь. Дверь поддалась с протяжным, жалобным скрипом ржавой петли и ударилась о внутреннюю стену коридора, полностью открывая проход. Она мгновенно отступила на шаг назад, затаив дыхание и сжимая рукоять ножа мокрыми от холодного пота пальцами. «Ну же, тварина, выходи, если ты там», — пронеслось в ее напряженном до предела сознании. Она мысленно досчитала до десяти, вслушиваясь в темноту дома. Никто не бросился на нее из коридора, не раздалось ни шагов, ни утробного рычания или человеческого голоса. Только скрип качелей во дворе за ее спиной продолжал отмерять секунды уходящего дня. Анна медленно опустилась на одно колено и заглянула внутрь коридора. В слабом свете сумерек она разглядела скомканный ковер на полу, опрокинутую деревянную тумбочку для обуви и распахнутые двери в соседние комнаты, поглощенные густым мраком. Она глубоко вдохнула спертый воздух чужого жилища, поднялась на ноги и сделала первый бесшумный шаг через высокий порог, полностью погружаясь в пугающую неизвестность заброшенной фермы. Переступив порог, Анна оказалась в полной темноте. Она тут же прикрыла за собой тяжелую деревянную дверь, насколько это позволяла сломанная петля, и нащупала в коридоре опрокинутый стул. Она подперла им дверь изнутри, создавая хлипкое, но дающее хоть какое-то психологическое успокоение препятствие. Нож в ее правой руке был холодным и тяжелым. Она не стала включать фонарик на телефоне, чтобы не демаскировать себя, и дала глазам несколько минут привыкнуть к почти полному отсутствию света. Постепенно она начала различать контуры предметов. Справа от нее находился проем, ведущий в большую комнату, слева еще одна дверь, а прямо по коридору виднелась крутая деревянная лестница на второй этаж. Воздух в доме был спертым, тяжелым, пахнущим пылью, остывшей печью и чем-то неуловимо кислым, как прокисшее молоко. Первым делом она заглянула в комнату слева. Это оказалась просторная кухня. Здесь было немного светлее за счет большого окна, выходящего на задний двор. На обеденном столе застыла картина внезапно прерванной жизни. Три тарелки с засохшими остатками яичницы и недоеденными тостами. Три чашки с остывшим, покрывшимся пленкой кофе. На одной из тарелок роились жирные черные мухи, лениво переползая с места на место. Их жужжание было единственным звуком в мертвой тишине дома. Анна заставила себя отвернуться от стола и принялась методично обыскивать кухонные шкафы. За первой же дверцей ее ждала удача. На полках стояли плотные ряды стеклянных банок с домашними соленьями: огурцы, помидоры, маринованные грибы. На другой полке она нашла несколько пакетов с мукой, сахар, соль и несколько пачек макарон. Ценные, жизненно необходимые калории. Она отложила в сторону пачку макарон и банку с солеными огурцами, решив, что это будет ее ужин. Но настоящим джекпотом стала белая пластиковая коробка с красным крестом, аптечка. Анна дрожащими от нетерпения пальцами открыла защелку. Внутри, среди бинтов, пластырей и таблеток от головной боли, она нашла то, что искала. Почти полный пузырек с йодом и большой флакон медицинского спирта. Она чуть не рассмеялась от облегчения, но вовремя сдержалась, издав лишь тихий, судорожный выдох. Теперь у ее раны был шанс не превратиться в гангрену. Следующей была комната справа гостиная. Здесь царил беспорядок: журнальный столик был перевернут, на полу валялись осколки разбитой фарфоровой вазы и разбросанные газеты. Это были следы борьбы или просто панической спешки? На стене, над старым диваном с выцветшей обивкой, висели семейные фотографии в деревянных рамках. Улыбающийся мужчина, женщина с добрыми глазами, маленький мальчик. Те же лица, что и в любом другом доме в любой другой стране. Эта универсальность чужой трагедии делала ее еще более страшной и обыденной. Анна не стала задерживаться в гостиной. Она вернулась в коридор и начала медленно подниматься по скрипучей деревянной лестнице, держа нож наготове. Каждая ступенька издавала протяжный, жалобный стон, от которого у нее по спине пробегал холодок. Наверху было две двери. Первая вела в спальню родителей. Большая кровать не была заправлена, одеяло скомкано и сброшено на пол. Дверцы массивного платяного шкафа были распахнуты, на полу валялась разбросанная одежда. Люди явно собирались впопыхах, хватая первое, что попадалось под руку. Вторая дверь вела в детскую. И эта комната оказалась самой страшной. У окна стояла маленькая деревянная кроватка с аккуратно заправленным одеяльцем в синюю клетку. На полу были разбросаны яркие пластиковые кубики и несколько игрушечных машинок. На стене, прикрепленный кнопками, висел детский рисунок, выполненный цветными карандашами. Желтое улыбающееся солнце, зеленый дом с красной крышей и три неуклюжие фигурки, держащиеся за руки. Под ними было подписано печатными буквами: «МАМА, ПАПА, Я». Анна застыла на пороге этой комнаты. Она смотрела на этот наивный рисунок, на пустую кроватку и забытую на полу машинку. Внезапно она вспомнила свое собственное детство. У нее не было такой комнаты. Не было ярких игрушек и рисунков на стенах. Ее детство прошло в сером, аскетичном доме, больше похожем на военный бункер, где стены были увешаны картами и схемами эвакуации. Ее игрушками были пустые гильзы, а вместо сказок отец читал ей на ночь выдержки из армейских уставов. «Они уехали, — подумала она, глядя на пустую кроватку. — Успели уехать. Или нет?» Мысли о семье, жившей в этом доме, смешались с мыслями о семье туриста с фотографии и о семье, которую она видела на дороге. Мир был полон таких оборванных историй. Она почувствовала себя мародером, осквернителем чужого горя, вторгшимся в чужую жизнь после того, как занавес упал. Но она тут же задавила в себе это чувство. «Выживание не бывает чистым», — сказала она себе мысленно, повторяя одну из любимых фраз отца. Она нашла то, что искала: еда и медикаменты. Теперь нужно было найти безопасное место для ночлега. Оставаться на втором этаже было глупо — в случае опасности пути к отступлению были бы отрезаны. Она спустилась вниз. На кухне, при свете тусклого фонарика на телефоне, она устроила себе импровизированный медпункт. Стянув свитер и майку, она села за стол. Открыв флакон со спиртом, она глубоко вздохнула и плеснула ледяную, обжигающую жидкость прямо на воспаленную рану. Боль была такой острой, что она зашипела сквозь стиснутые зубы, вцепившись пальцами в край стола. Слезы выступили на глазах, но она не позволила им пролиться. Она терпела, пока жжение не начало стихать, сменяясь ощущением холода. Затем она обработала края раны йодом и наложила новую, чистую повязку из найденного в аптечке стерильного бинта. Закончив с раной, она съела горсть холодных, твердых макарон прямо из пакета, запивая их водой из термоса. Горячая еда была бы лучше, но разводить огонь в чужом доме было слишком рискованно. Для ночлега она выбрала небольшую кладовку без окон на первом этаже, расположенную под лестницей. Это была самая защищенная комната в доме. Она затащила туда старый матрас из гостиной и несколько теплых одеял. Затем она плотно закрыла дверь и забаррикадировала ее изнутри тяжелым комодом, который с трудом сдвинула с места. Здесь, в полной темноте и безопасности, она наконец позволила себе расслабиться. Усталость, накопленная за последние дни, навалилась на нее всей своей тяжестью. Она закуталась в колючее шерстяное одеяло, положила рядом с собой нож и термос и закрыла глаза. Сон пришел почти мгновенно.