Часть 12

Туман остался позади, оседая в низине грязным белым покрывалом. Анна плавно зажала тормозные ручки, останавливая велосипед на обочине трассы. Шины тихо скрипнули по мокрому асфальту. Она навалилась грудью на руль и выдохнула сквозь плотно сжатые зубы. Воздух царапнул пересохшее горло. Каждый глубокий вдох отзывался горячим, пульсирующим спазмом под левыми ребрами, где она напоролась на угол металлического стеллажа в подсобке заправки. Правое плечо тянуло тупой, тяжелой болью под слоями промокшей от пота одежды. Ноги дрожали мелкой, неудержимой дрожью, передавая вибрацию на раму велосипеда. Анна закрыла глаза, пытаясь избавиться от темных пятен, плавающих на периферии зрения. Это практически не помогло. Мир вокруг оставался мутным, выцветшим под холодным утренним светом. Оставаться на открытой трассе было идиотизмом. Асфальтовая лента тянулась вперед абсолютно голой, не предлагая ни единого укрытия от пронизывающего ветра или от тех, кто мог выбрести из леса. Выстрел Луки сработал как мощный магнит, вытянув мертвецов из чащи, и сейчас она представляла собой лишь медленную, истощенную мишень на ровном пространстве. Она чуть повернула голову, чувствуя, как засохшая кровь неприятно стягивает кожу на шее. Справа от трассы обнаружился узкий съезд. Старая, разбитая грунтовая дорога ныряла прямо в густой массив пожелтевших берез и разросшегося кустарника. На покосившемся бетонном столбе висел ржавый кусок железа, бывший когда-то указателем дачного товарищества. Буквы давно стерлись под дождями и снегом, оставив лишь бурые подтеки коррозии. Анна вытерла мокрый лоб тыльной стороной грязного рукава куртки. Ей требовалось укрытие. Место, где можно сойти с открытой линии огня, упасть на пол, спрятать транспорт и закрыть между собой и этим вымершим миром прочную дверь. Она оттолкнулась от руля, попыталась перекинуть ногу через раму и едва не рухнула на асфальт. Левое колено подкосилось, совершенно не выдержав веса тела и тяжелого рюкзака в ящике на багажнике. Она чудом удержала равновесие, вцепившись побелевшими пальцами в жесткое седло. — Пиздец, приехали, — процедила она, глядя на свои трясущиеся мозолистые руки. Крутить педали дальше было физически невозможно. Она крепче перехватила резиновые грипсы, выровняла переднее колесо и медленно покатила велосипед к съезду, наваливаясь на него всем своим весом. Гладкий асфальт трассы мгновенно сменился глубокими выбоинами, заполненными мутной дождевой водой и острым гравием. Покрышки громко захрустели по камням. Каждое попадание колеса в яму жестко било по рукам, отправляя новый импульс боли прямо в ушибленные ребра. Она заставила себя сбавить шаг, выбирая траекторию по самому краю дороги, где толстый слой мокрой опавшей листвы глушил звуки шагов и треск резины. Во внутреннем кармане тяжелым куском металла давил на грудь украденный мультитул, напоминая о цене, которую она заплатила за этот транспорт. Деревья быстро сомкнулись над головой, отрезая бледное утреннее небо и погружая дорогу в густые тени. Ветер здесь стих, разбившись о плотную стену стволов и высоких заборов. Воздух на дачной линии пах совершенно иначе. Металлический привкус трассы и гнилостный смрад свежих мертвецов растворились без следа. Их заменил тяжелый, влажный запах прелой земли, мокрой древесины, гниющих яблок и забытых на веревках вещей. Этот запах глубокого бытового спокойствия душил своей неуместностью. Анна тяжело сглотнула, чувствуя, как внутри поднимается липкая, холодная настороженность. Открытые пространства всегда диктовали жесткие, предельно понятные правила выживания. Там ты видел угрозу издалека, успевал посчитать метры, оценить скорость движения силуэта и принять решение. Замкнутые территории дачных участков представляли собой лотерею с очень высокими ставками. За каждым глухим забором, за каждой покосившейся пленочной теплицей или полуоткрытой деревянной калиткой мог стоять тот, кто не успел уехать в первый день хаоса, или тот, кто уже перестал быть человеком и теперь бесконечно бродил по кругу своего собственного двора. Дорога немного расширилась, превратившись в длинную извилистую улицу. По обеим сторонам потянулись участки разной степени ухоженности и достатка. Высокие заграждения из зеленого и бордового профнастила чередовались с гниющими деревянными штакетниками и проржавевшей сеткой-рабицей. Анна ступала почти бесшумно, аккуратно перекатывая стопу в тяжелом ботинке, чтобы не сломать ни одной сухой ветки на обочине. Ее взгляд непрерывно сканировал дворы через щели, просветы и поверх низких оград. Тишина на этой улице казалась абсолютной, тяжелой, почти осязаемой на ощупь. Это не было умиротворенным молчанием давно заброшенных руин, где природа плавно взяла свое и скрыла следы человека. Люди покинули это место совсем недавно и в невероятной, дикой спешке, прервав свою жизнь ровно на середине привычного бытового действия. Сквозь ячейки сетки на ближайшем участке она увидела оцинкованную лейку, валяющуюся прямо посреди свежевскопанной грядки. Темная, влажная земля налипла на ее длинный носик. Зеленый резиновый шланг змеился по вытоптанной тропинке, обрываясь у пластиковой синей бочки с дождевой водой. На крыльце соседнего дома висела на ржавом гвозде детская куртка яркого желтого цвета, насквозь промокшая от холодных ночных туманов. На деревянном пне у сарая стояла стеклянная банка с гвоздями, рядом валялся оброненный молоток с потертой деревянной ручкой. Мир здесь просто сломался пополам во время самой обычной осенней работы. Хозяева побросали инструменты, оставили незапертыми входные двери и побежали к своим машинам, надеясь, что широкая трасса выведет их в безопасное место к военным кордонам или в чистые города. Анна слишком хорошо знала, как именно трасса встречала тех, кто искал спасения в слепой, паникующей толпе. Она остановилась у огромного куста сирени, голые ветки которого проросли сквозь сломанный деревянный забор и нависали прямо над дорогой. Дыхание перехватило от внезапного резкого звука. Где-то в глубине массива ритмично застучал кусок оторванного кровельного железа. Глухой металлический удар, секундная пауза, снова дребезжащий удар. Ветер раскачивал плохо закрепленный лист на крыше какого-то дальнего сарая. Анна опустила голову, прижалась горячим лбом к холодному металлу руля и крепко зажмурилась, пережидая вспышку адреналина в измученном теле. Желание щелкнуть пальцами накатило удушливой физической волной, требуя немедленного выхода для скопившегося напряжения. Большой палец левой руки привычным, отточенным годами движением лег на вторую фалангу среднего. Коротко остриженный ноготь больно впился в грязную, огрубевшую кожу. Она замерла в этом положении, удерживая напряжение внутри плотно сжатого кулака, полностью блокируя унаследованный от отца нервный тик. Резкий, сухой щелчок в этой стеклянной тишине прозвучал бы громче сломанной ветки. Она заставила пальцы медленно разжаться, с силой вытерев вспотевшую ладонь о плотную ткань походных штанов. Ей требовалось правильное укрытие на ближайшие часы. Двухэтажный кирпичный коттедж с глухими железными воротами и камерой видеонаблюдения в конце улицы отпадал сразу. Он выглядел слишком надежным, слишком богатым на консервы и медикаменты, а значит, кто-то мог выбрать его до нее или умереть внутри, пытаясь защитить свои запасы от соседей. Хлипкие фанерные халупы с проваленными крышами и выбитыми стеклами не защитили бы ни от ночного заморозка, ни от случайного бродяги с дороги. Анна искала место, которое совершенно не цепляло взгляд. Обычный участок с хорошим круговым обзором, запасными путями отхода в лес или на соседнюю улицу и крепкой хозяйственной постройкой для маскировки велосипеда. Она продолжила свой медленный, изматывающий путь по грязи и мокрым листьям. Правая рука окончательно онемела, волоча тяжелый транспорт по неровной грунтовке. Подошвы ботинок казались отлитыми из цельного куска свинца. Она миновала заброшенный двор с перевернутым железным мангалом и рассыпанными по пожелтевшей траве углями. Прошла мимо заросшего высоким бурьяном пепелища, где от большого бревенчатого дома осталась только черная кирпичная печная труба и груда обгоревших досок. Наконец, ее цепкий взгляд остановился на участке, слегка утопленном вглубь от красной линии улицы. Забор был сколочен из старых, давно не крашеных, потемневших от времени досок. Он возвышался ровно настолько, чтобы скрывать внутренний двор от прямых взглядов прохожих, но выглядел максимально неприветливо и уныло. Деревянная калитка плотно прилегала к несущему столбу, но на ней отсутствовал навесной замок. Створку удерживала лишь толстая алюминиевая проволока, накинутая небрежной петлей на загнутый ржавый гвоздь. За досками виднелся небольшой одноэтажный домик, крытый облезлым серым шифером, с узкой, наполовину застекленной верандой. Гораздо важнее для Анны было другое обстоятельство. К глухой боковой стене дома примыкал крепкий бревенчатый сарай с одним крошечным пыльным окошком под самым козырьком покатой крыши. У самого забора росла старая, кривая яблоня, раскинувшая свои густые, узловатые ветви прямо над входом и погружавшая калитку в глубокую, плотную тень даже днем. Анна застыла на месте, внимательно изучая пространство через щели между рассохшимися досками. Расстояние от калитки до массивной двери сарая составляло около пяти метров совершенно открытого пространства. От угла сарая до дальнего края веранды оставалось еще три метра утоптаной земли. Она быстро, на автоматизме просчитала слепые зоны, возможные углы обзора из темных окон домика и траекторию быстрого перемахивания через забор на случай, если калитка окажется заблокирована изнутри подпоркой. Грязь перед входом оставалась абсолютно гладкой и нетронутой. Никаких свежих глубоких следов тяжелых ботинок, никаких волочащихся полос от тел, ни единой бурой капли крови на сером дереве штакетника. Это был просто тихий, забытый всеми угол мира, который полностью перестал существовать около недели назад. Она осторожно прислонила раму велосипеда к своему бедру, освобождая правую руку от руля. Пальцы привычно и мягко легли на текстурированную рукоять ножа на поясе. Она не стала извлекать лезвие из ножен, но знакомая, выверенная тяжесть холодного оружия помогла телу собраться и сфокусировать последние остатки внимания. Левой рукой она медленно дотянулась до алюминиевой проволоки. Металл поддавался туго, не желая гнуться холодным утром. Анна снимала петлю с ржавого гвоздя с мучительной, выверенной медлительностью, жестко контролируя каждый миллиметр движения, чтобы не допустить ни малейшего скрежета по древесине. Гвоздь освободился. Калитка подалась внутрь с очень тихим, мягким стоном несмазанных петель, открывая узкую щель в безопасное пространство. Анна протиснула переднее колесо велосипеда вперед и бесшумно шагнула следом, полностью погружаясь в сырую, неприветливую тень заросшего дачного двора. Двор встретил Анну запахом мокрой крапивы и застоявшейся воды. Она аккуратно прикрыла за собой деревянную калитку, снова накинув алюминиевую петлю на ржавый гвоздь. Это не остановит никого серьезного, но даст ей лишнюю секунду форы, если петля брякнет о дерево. Она прислонила велосипед к стволу старой, узловатой яблони, скрыв его раму в густой тени ветвей. Металлическая педаль тихо стукнулась о кору. Анна замерла, опустив правую ладонь на рукоять ножа, и начала методично сканировать пространство двора. Участок был небольшим, вытянутым вглубь. Справа тянулась покосившаяся пленочная теплица с разорванной крышей. Ветер трепал мутный полиэтилен, создавая тот самый постоянный фоновый шелест, который маскировал мелкие звуки. Прямо по курсу темнел дверной проем бревенчатого сарая. Чуть левее, на возвышении из двух бетонных ступеней, стоял сам дом с узкой верандой. Окна веранды были плотно зашторены выцветшими ситцевыми занавесками в мелкий цветочек. Анна начала с сарая. Это было правило отца, вбитое в нее намертво: никогда не лезь в главное здание, пока не проверишь пристройки, иначе получишь удар в спину от того, кто сидел в темноте среди лопат. Она подошла к тяжелой деревянной двери, двигаясь не по прямой, а по широкой дуге, держась вне зоны видимости из окон дома. Дверь сарая была приоткрыта на ширину ладони. Внутри царил густой, пыльный полумрак. Анна не стала вставать прямо напротив щели. Она прижалась плечом к бревенчатой стене справа от проема, достала складной нож и осторожно толкнула дверь носком ботинка. Дверь скрипнула песком по деревянному порогу и распахнулась внутрь. Никакого движения, сиплого дыхания или шороха ткани. Она шагнула в дверной проем, мгновенно уходя в сторону от полосы света. Глаза быстро адаптировались к темноте. Внутри пахло старой резиной, машинным маслом и мышиным пометом. Вдоль левой стены тянулся верстак, заваленный ржавыми гвоздями, мотками проволоки и пустыми банками из-под краски. В углу стоял старый, покрытый пылью мотокультиватор. На стене висели штыковые лопаты и грабли. Пространство было абсолютно чистым от угрозы. Сарай идеально подходил для того, чтобы спрятать велосипед, но оставаться здесь на ночь Анна не хотела. Щели между бревнами пропускали сквозняк, а единственное маленькое оконце под самой крышей не давало нормального обзора двора. Она вышла наружу, не закрывая дверь плотно, и повернулась к дому. Бетонные ступени веранды выглядели крепкими, без трещин. Анна поднялась по ним, ставя ногу ближе к краю ступени, где бетон меньше крошится и не издает звуков. Входная дверь была обита темно-коричневым дерматином, местами порванным и заклеенным скотчем. Дверной замок представлял собой обычную врезную личинку. Ключа в скважине не было, но когда Анна осторожно нажала на ручку, язычок щелкнул, и дверь подалась внутрь. Хозяева ушли, даже не заперев дом. Анна перешагнула порог, держа нож лезвием вперед. Узкий коридор веранды был заставлен обувью. Резиновые сапоги со следами засохшей глины, стоптанные кроссовки, пара женских туфель без каблука. На вешалке висели две брезентовые куртки и выцветшая панама. Воздух здесь был спертым, пах нафталином и старой бумагой. Из коридора дверь вела в основную комнату. Она тоже была не заперта. Анна медленно открыла ее, готовая в любой момент отскочить назад. Комната оказалась небольшой, но очень плотно заставленной. Справа — кирпичная печь, побеленная известью. Слева — раскладной диван, застеленный толстым шерстяным пледом. У окна, выходящего на задний двор, стоял круглый стол, накрытый клеенкой в клетку. Никаких следов борьбы. Никаких перевернутых стульев или разбитой посуды. Люди просто собрались и ушли, оставив дом дожидаться их возвращения. Анна обошла комнату по кругу, проверяя углы за печью и узкий зазор между диваном и стеной. Убедившись, что помещение пусто, она подошла к окну. Обзор был отличным. Отсюда просматривался весь задний двор, заросший высокой травой, и часть соседнего участка, отделенного низкой сеткой. В случае необходимости окно можно было выбить стулом и уйти в лес, минуя главную улицу. Запираемость дома тоже устраивала: на входной двери изнутри имелась тяжелая металлическая задвижка, способная выдержать вес пары человек. Она опустила нож лезвием вниз, но убирать не стала. Тишина чужого дома начала давить на барабанные перепонки. На улице, среди ветра и тумана, эта тишина растворялась в пространстве. Здесь, в четырех стенах, она концентрировалась, становилась плотной, почти осязаемой. Анна медленно подошла к столу. На клеенке стояла надкусанная пачка печенья, плотно замотанная в целлофановый пакет, и две немытые фаянсовые кружки. В одной из них на дне засох темный ободок от заваренного чая. Рядом лежал старый, потрепанный кроссворд с ручкой, брошенной поверх неразгаданного слова. Она долго смотрела на эту ручку. Внутри живота начало сворачиваться знакомое, холодное напряжение, не имеющее ничего общего со страхом перед мертвецами. Это была реакция на нормальность. Ее взгляд скользнул по стенам. Над диваном висела небольшая полка с книгами и рамками. В одной из рамок была цветная фотография. Пожилой мужчина в клетчатой рубашке обнимает за плечи женщину в вязаной кофте. Они стоят на фоне этой самой веранды, щурясь от яркого летнего солнца. Лица уставшие, но совершенно спокойные. Анна отвернулась от фотографии. Она подошла к печи, провела пальцами по холодной белой поверхности. Известь чуть осыпалась под подушечками. Ей было бы гораздо проще находиться в разгромленном, разграбленном доме, где на полу валялись бы гильзы, а стены были перепачканы кровью. Хаос был ей понятен. Хаос был языком, на котором с ней разговаривал отец последние годы своей жизни, выстраивая стальные двери бункера и забивая полки ящиками с патронами. Отец готовил ее к миру, где люди рвут друг другу глотки за банку тушенки. И он оказался абсолютно прав. Но он никогда не учил ее, как находиться в комнате, где кто-то просто пил чай, разгадывал кроссворд и планировал дожить до вечера. Она вспомнила Мари. Воспоминание вспыхнуло резко, без предупреждения. Мари, сидящая на подоконнике в своей съемной квартире, курящая в форточку и стряхивающая пепел в пустую банку из-под кофе. Мари, которая всегда ругалась на Анну за ее привычку проверять замки по три раза, но никогда не пыталась лезть ей в душу с расспросами. Мари осталась там, в городе, среди миллионов людей, запертых в бетонных коробках в первый день катастрофы. Анна не знала, жива ли она. Она запретила себе думать об этом еще в лесу. Потому что если начать думать о тех, кто остался в нормальном мире, можно сойти с ума быстрее, чем от укуса зараженного. Но этот дом, с его брошенными кружками и пахнущими нафталином куртками, пробивал ее броню точнее любого ножа. Большой палец левой руки тут же нашел средний. Сухой, резкий щелчок разорвал тишину комнаты. Анна зло выдохнула сквозь зубы. Она обошла стол, стараясь не смотреть на фотографию, и заглянула в небольшой кухонный шкафчик у печи. На полках стояли несколько банок с домашними закатками: соленые огурцы, мутноватый компот, варенье. Рядом стояла наполовину пустая пачка макарон и начатая пачка рафинада. Она взяла коробку с сахаром. Пальцы чуть дрожали. Физическое истощение брало свое, адреналин окончательно уступил место сильнейшей слабости в мышцах. Она положила сахар обратно и подошла к дивану. Плед был жестким, колючим. На спинке лежал аккуратно сложенный женский халат. Анна взяла его двумя пальцами и переложила на стул. Она не хотела касаться чужих вещей больше необходимого. В голове всплыл образ Олеся. Странный, нелюдимый парень с ее курса, который неделями пропадал в лесах, строя землянки и изучая справочники по выживанию. Олесь всегда говорил, что человеческий быт — это иллюзия безопасности, тонкая пленка над пропастью. Он презирал теплые дома с их занавесками и чайными кружками. Он был единственным, кто мог часами разговаривать с отцом Анны, понимая его паранойю как высшую форму логики. Олесь сейчас, наверное, чувствовал себя превосходно в своем лесном схроне, пока мир вокруг жрал сам себя. Анна села на край дивана. Под отбитыми ребрами снова кольнуло горячей болью. Правое плечо ныло так, словно в сустав забили ржавый гвоздь. Она осмотрела комнату еще раз, уже глазами выживающего животного, а не случайного гостя. Окно на задний двор закрыто, шпингалеты на месте. Входная дверь крепкая, задвижка работает. В комнате есть печь, но разводить огонь днем нельзя, дым из трубы привлечет внимание. Воды в доме нет, кроме той, что осталась в ее термосе, но на улице она видела синюю бочку у шланга. Еды хватит на несколько дней, если экономить. Это было хорошее место. Гораздо лучше заправки с ее стеклянными стенами и истеричными людьми. Лучше сырого укрытия под корнями деревьев. Она поднялась с дивана, чувствуя, как протестует каждая мышца тела. Вышла на веранду, задвинула тяжелую металлическую задвижку на входной двери. Металл лязгнул с приятным, надежным звуком. Затем она вернулась в комнату, сняла с плеч тяжелый рюкзак и опустила его на пол у дивана. Нож остался в кармане, но молнию на куртке она расстегнула, освобождая грудную клетку для более глубокого вдоха. Мультитул привычно стукнулся о ребра. Она останется здесь. В этом доме, пахнущем чужим покоем и оборванной жизнью. Она переждет здесь откат после трассы, проверит раны, поест сахара из чужой коробки и поспит несколько часов, не открывая глаз на каждый шорох. Анна подошла к окну, выходящему на задний двор. Осторожно отодвинула край ситцевой занавески двумя пальцами. За стеклом ветер продолжал трепать порванный полиэтилен на теплице. Небо оставалось серым, плотно затянутым низкими облаками. Мир снаружи был холодным, мертвым и бесконечно опасным. Она задернула занавеску, отрезая себя от этого мира, и повернулась к дивану. Ей нужно было привести тело в порядок, прежде чем слабость окончательно выключит ее сознание.