Часть 13

Анна опустилась на край застеленного пледом дивана. Пружины под старой обивкой издали короткий, глухой стон. Она вытянула ноги, обтянутые плотной тканью походных штанов, и уперлась затылком в прохладную стену. Комната плавала перед глазами. Мелкий цветочный узор на обоях расплывался, превращаясь в сплошное желтоватое месиво. В ушах стоял ровный, монотонный гул, сквозь который пробивалось только ее собственное хриплое дыхание. Сердце колотилось в горле с такой силой, что каждый удар отдавался болью в височных венах. Ей хотелось просто закрыть глаза. Провалиться в темноту, позволить измученным мышцам расслабиться и не открывать веки до следующего утра. Тело требовало отключения с той же настойчивостью, с какой оно требовало кислорода во время бегства от зараженных. Она резко мотнула головой, заставив себя выпрямиться. Сесть и уснуть в грязной, пропитанной потом и чужой кровью одежде означало проснуться с температурой или воспалением. Выживание состояло не только из способности вовремя нажать на спуск или ударить ножом в шею. Оно состояло из рутины. Из мелких, скучных, методичных действий, которые удерживали человеческий организм от распада. Отец учил ее собирать оружие, проверять периметр и спать в полглаза, но именно мать когда-то показала ей, как важно вовремя смыть грязь с пореза, прежде чем он начнет гноиться. Анна заставила себя встать. Колени дрогнули, но выдержали. Она подошла к рюкзаку, стоящему на полу. Пальцы с трудом слушались, путаясь в собачках на молнии. Она расстегнула основное отделение, достала сложенную вдвое импровизированную аптечку в плотном чехле, небольшой рулон туалетной бумаги, кусок хозяйственного мыла, завернутый в пакет, и пластиковую бутылку с остатками воды. Затем она медленно сняла куртку, стараясь не тревожить ушибленный левый бок. Тяжелый мультитул в потайном кармане звякнул о фурнитуру. Она положила куртку на спинку стула. Стянула через голову влажную, холодную футболку. Воздух в нетопленом доме мгновенно покрыл кожу мелкими мурашками. Анна подошла к зеркалу, висящему над небольшим деревянным комодом у печи. Отражение выглядело чужим. Лицо осунулось, скулы заострились. Под глазами залегли глубокие, фиолетовые тени. Русые волосы слиплись от пота и грязи в жесткие, неприятные пряди. На шее и подбородке темнели размазанные пятна засохшей крови мертвого работника заправки, которые она не смогла отмыть до конца в холодной воде раковины. Она перевела взгляд ниже. Левый бок, от нижних ребер до талии, представлял собой один сплошной багрово-синий кровоподтек. Гематома расплылась неровными краями, пульсируя глухой болью при каждом движении грудной клетки. Анна осторожно коснулась синяка кончиками пальцев. Кожа была горячей и плотной на ощупь. Кости казались целыми, без явных вмятин или острой боли при нажатии, но дышать глубоко все равно было тяжело. Правое плечо выглядело не лучше. Старая повязка, сделанная еще в лесу из разорванной футболки, потемнела и местами прилипла к краям пореза. Она открутила крышку пластиковой бутылки. Воды оставалось меньше половины. Анна смочила кусок туалетной бумаги, намылила его жестким хозяйственным мылом и начала методично оттирать шею. Мыло воняло щелочью и химией, но оно растворяло жирную пленку чужой крови. Она терла кожу до красноты, сдирая засохшие корки вместе с грязью, пока бумага не начала крошиться в руках. Затем она перешла к плечу. Снимать присохшую ткань было больно. Анна стиснула зубы, аккуратно отмачивая края повязки водой из бутылки, чтобы не сорвать образовавшуюся корочку. Порез оказался глубоким, но чистым. Воспаления не было, только легкая краснота по краям и ноющая боль в мышце. В памяти всплыл тихий, ровный голос матери. Анне было около десяти лет. Она тогда сильно распорола колено о ржавый гвоздь на заборе, пытаясь перелезть на соседский участок за брошенным мячом. Отец в тот день работал в гараже и даже не вышел на ее плач. Мать усадила ее на край ванны, открыла аптечку и начала промывать рану перекисью. «Сначала убираем грязь, Аня. Грязь всегда убивает быстрее, чем само железо», — говорила мать, аккуратно промакивая края раны ватным диском. «Потом даем ране подышать. А уже потом бинтуем. Не затягивай туго, кожа должна чувствовать воздух». Анна открыла свою аптечку. Достала маленький флакон перекиси водорода, ватные диски и новый рулон стерильного бинта. Она щедро полила порез на плече перекисью. Жидкость зашипела, вспенившись белой шапкой, вымывая микроскопические частицы пыли и остатки запекшейся крови. Боль резанула остро, заставив Анну часто задышать сквозь зубы. Она промокнула пену диском, нанесла тонкий слой антибактериальной мази из помятого тюбика и начала накладывать бинт. Делать это одной рукой было неудобно, повязка ложилась неровно, но Анна справилась, закрепив конец куском медицинского пластыря. Она не стала бинтовать ребра. Гематому нужно было просто оставить в покое и по возможности не нагружать левую сторону тела. Анна вытерла руки оставшимся влажным куском бумаги, вылила последние капли воды на лицо, смывая липкий пот со лба, и снова посмотрела в зеркало. Кожа горела от щелочного мыла, но ощущение толстого слоя грязи исчезло. Тело снова начало принадлежать ей, а не трассе и не тем, кто пытался стащить ее с велосипеда. Она оделась. Достала из рюкзака чистую, сухую термофутболку с длинными рукавами, натянула ее через голову, морщась от боли в плече. Сверху накинула куртку, застегнув молнию до середины груди. Желудок свело болезненным, сосущим спазмом. Анна не ела нормально больше суток. Адреналин долго подавлял чувство голода, но сейчас, когда физическая угроза временно отступила, организм требовал калорий для восстановления мышечных волокон и потраченной энергии. Она подошла к кухонному столу с клеенкой в клетку. Чужая надкусанная пачка печенья лежала рядом с немытыми фаянсовыми кружками. Анна размотала целлофановый пакет. Печенье оказалось сухим, рассыпчатым, с легким ароматом ванили. Она отломила половину круглого куска и положила в рот. Слюны почти не было. Сухие крошки царапали горло, застревая на корне языка. Она заставила себя прожевать и проглотить первую порцию, прежде чем потянуться за термосом. В термосе оставалось немного воды. Она сделала маленький глоток, проталкивая печенье внутрь. Потом она достала из рюкзака металлическую банку говяжьей тушенки, вытащила из ножен свой складной туристический нож. Нажала на фиксатор, лезвие выскочило с мягким щелчком, зафиксировавшись в рабочем положении. Анна пробила острием жестяную крышку и методично вырезала ровный круг по краю банки. Пахло холодным жиром и вареным мясом. Она ела прямо с лезвия ножа, не обращая внимания на белый слой застывшего жира. Мясо казалось безвкусным, волокнистым, но оно давало необходимую плотную тяжесть в желудке. Анна съела ровно половину банки, тщательно рассчитав порцию, чтобы не перегрузить сжавшийся от голода желудок и оставить еду на следующий день. Она закрыла банку отогнутой жестяной крышкой, протерла лезвие ножа куском бумаги, сложила лезвие и убрала нож в карман куртки, поближе к руке. Теперь, когда тело было отмыто от чужой крови, раны обработаны, а желудок получил свою порцию еды, слабость накатила с непреодолимой, сокрушительной силой. Анна подошла к окну, осторожно отодвинула край ситцевой занавески. Сумерки еще не наступили, но небо затянуло плотной пеленой. Ветер раскачивал голые ветви яблони у забора, швыряя мелкие капли начавшегося дождя в грязное стекло веранды. Двор оставался пустым и тихим. Она задвинула занавеску, проверила тяжелую металлическую задвижку на входной двери. Задвижка сидела плотно, без люфта. Анна вернулась к дивану. Она не стала снимать ботинки. Легла поверх колючего шерстяного пледа, подтянув колени к груди, чтобы сохранить тепло, и сунула правую руку в карман куртки, нащупав ребристую рукоять сложенного ножа. Сон обрушился на нее темной, тяжелой плитой. Это был рваный, тревожный провал в бессознательное состояние, полный обрывков звуков и искаженных образов. Ей снился густой, молочный туман на трассе. В этом тумане раздавался звук шаркающих шагов, который постепенно превращался в монотонный стук деревянного молотка по верстаку. Она стояла в старом гараже отца. Отец сидел спиной к ней, склонившись над разобранным механизмом. На полу валялись пустые картонные коробки из-под патронов. Анна пыталась позвать его, но голос пропадал в вязком воздухе, не издавая ни звука. Отец оборачивался, и вместо его лица она видела гладкую, белую поверхность больничной стены психиатрической палаты, исписанную мелкими, неразборчивыми цифрами и схемами. Затем туман рассеивался, и она видела Мари. Подруга сидела на краю ванны, курила тонкую сигарету и стряхивала пепел прямо на окровавленный кафельный пол. Мари смотрела на Анну с холодным, равнодушным упреком и молча указывала пальцем на открытую дверь, за которой стояла кромешная тьма. Анна вздрагивала, просыпаясь от собственного прерывистого дыхания. Открывала глаза, непонимающе уставившись в чужой потолок с потрескавшейся побелкой. Слушала тишину заброшенного дома, стук капель дождя по стеклу, шорох полиэтилена на теплице. Убеждалась, что задвижка на двери на месте, а нож все еще зажат в кулаке. И снова проваливалась в липкую, тяжелую дремоту, позволяя измученному телу восстанавливать силы для следующего дня. Выживание требовало этой паузы, даже если она была наполнена тенями прошлого и страхом перед неизбежным пробуждением. Сон отпустил Анну внезапно, без плавного перехода от темноты к пробуждению. Она просто открыла глаза и уставилась в серый, потрескавшийся потолок. Свет в комнате неуловимо изменился, потеряв утреннюю резкость и приобретя густой, пепельный оттенок надвигающихся сумерек. Дождь за окном прекратился, оставив после себя лишь редкий стук тяжелых капель, падающих с карниза на размокшую землю двора. Она медленно разжала пальцы правой руки, высвобождая согретую ладонью ребристую рукоять складного ножа. Мышцы отозвались тягучей, ноющей тяжестью по всему телу. Анна осторожно перевернулась на спину, вытягивая затекшие ноги, и прислушалась к ощущениям в левом боку. Гематома на ребрах пульсировала глухим, ровным жаром, но острая режущая боль при дыхании немного притупилась. Правое плечо под свежей повязкой слегка стягивало кожу, напоминая о глубоком порезе неприятным покалыванием. Анна спустила ноги с дивана, уперлась ботинками в потертый дощатый пол и заставила себя сесть. Голова оставалась удивительно ясной. Густой, болезненный туман физического истощения рассеялся, оставив после себя холодную, прозрачную пустоту и четкое понимание текущего момента. Она находилась в чужом доме, запертая изнутри на тяжелую металлическую задвижку, с работающим велосипедом в соседнем сарае и запасом времени до наступления полной темноты. Она поднялась с дивана и начала бесшумно передвигаться по комнате. Теперь, когда первичный инстинкт поиска угрозы был удовлетворен, взгляд выхватывал совершенно иные детали. Дом переставал быть просто набором стен и потенциальных укрытий, превращаясь в слепок остановленной человеческой жизни. На комоде возле кирпичной печи лежала толстая стопка старых квитанций за электричество, придавленная позеленевшей медной пепельницей. В углу пепельницы покоилась забытая, давно потухшая трубка с остатками табака на дне чаши. Анна провела кончиками пальцев по пыльной полировке комода, оставляя тонкую чистую полосу. Запах табака едва уловимо смешивался с ароматом сушеной мяты, пучки которой висели под самым потолком на натянутой суровой нитке. Она подошла к платяному шкафу с приоткрытой дверцей. Внутри плотными рядами висела одежда, проложенная таблетками от моли. Толстые шерстяные свитера крупной вязки, выглаженные фланелевые рубашки, пара женских платьев из плотного хлопка. На нижней полке ровно стояли мужские зимние ботинки и мягкие домашние войлочные тапочки. Хозяева этого дома никуда не собирались переезжать. Они обустраивали свой быт основательно, с расчетом на долгие холодные зимы, с привычкой хранить вещи десятилетиями, штопать порванное и беречь целое. Анна закрыла дверцу шкафа, стараясь не нарушать этот застывший порядок. Она прошла на кухню, отделенную от основной комнаты тонкой дощатой перегородкой. На подоконнике стояли три глиняных горшка с засохшей геранью. Земля в них превратилась в твердый, потрескавшийся камень. Рядом с раковиной лежала губка для посуды и стояла наполовину пустая бутылка дешевого моющего средства. Ее взгляд зацепился за дверной косяк между кухней и верандой. Деревянный наличник был покрыт множеством мелких горизонтальных зарубок, сделанных простым карандашом. Анна подошла вплотную, вглядываясь в выцветший графит. Рядом с каждой чертой были аккуратно выведены даты и короткие подписи. «Витя — 5 лет», «Витя — лето перед школой», «Витя — 12 лет, перегнал бабушку». Линии поднимались все выше, фиксируя процесс взросления неизвестного ей ребенка в этом безопасном, пахнущем мятой и табаком пространстве. Внутри грудной клетки образовался плотный, холодный ком, мешающий сделать нормальный вдох. Анна никогда не имела подобного дверного косяка. В их старой квартире, а затем в загородном доме, превращенном в неприступную крепость, отец измерял ее рост только для того, чтобы правильно подогнать лямки разгрузочного жилета или настроить ремни на противогазе. Ее взросление фиксировалось не карандашными отметками на дереве, а секундомером в руках отца, отсчитывающим время сборки походного фильтра для воды. Нормальная семейная жизнь с ее нелепыми, трогательными ритуалами всегда существовала для Анны исключительно за чужими окнами, оставаясь недоступной и вызывая глухое, подавляемое раздражение. Большой палец левой руки с силой вдавился во вторую фалангу. Анна зажмурилась, чувствуя, как ногти впиваются в огрубевшую кожу ладони. Она удерживала это мышечное напряжение несколько долгих секунд, запрещая себе издавать привычный щелчок пальцами в тишине чужой кухни. Ей не нужно было это дешевое чувство утраты того, чем она никогда не владела. Эмоции делали человека уязвимым, заставляли его совершать ошибки, оглядываться назад вместо того, чтобы смотреть под ноги. Она резко отвернулась от изрисованного косяка, вернулась к столу с клеенкой и сбросила на пол надкусанную пачку печенья вместе с немытыми кружками. Предметы упали с глухим стуком, освобождая гладкую поверхность стола. Анна достала из внутреннего кармана рюкзака сложенную в несколько раз бумажную карту, которую она забрала у Марка возле фермы. Карта была подробной, с детальной прорисовкой мелких населенных пунктов, лесных массивов и грунтовых дорог. Анна разгладила жесткие сгибы ладонями, прижала углы карты тяжелым мультитулом и пустым термосом. Склонившись над столом, она начала методично выстраивать маршрут. Утренний прорыв через плотную толпу мертвецов на открытой трассе доказал полную несостоятельность прямолинейного движения. Крупные асфальтированные артерии превратились в смертельные ловушки, собирающие на себя всю блуждающую угрозу. Ей предстояло уйти вглубь страны, используя исключительно лесные просеки, линии электропередач и заброшенные дачные массивы. Она нашла взглядом точку своего текущего местоположения — скопление мелких квадратов дачного товарищества у изгиба пересохшей реки. Затем провела пальцем длинную, ломаную линию на север, в сторону густого зеленого пятна лесного заказника. До дома оставалось около ста пятидесяти километров по прямой, но по кривым грунтовым дорогам это расстояние увеличивалось почти вдвое. Три или четыре дня изматывающего пути на велосипеде при условии отсутствия серьезных поломок и крупных встреч с зараженными. Палец Анны остановился на крошечной черной точке, обведенной красным маркером еще рукой отца на другой, домашней карте. Дом. Слово потеряло свой первоначальный, уютный смысл много лет назад. Это место представляло собой укрепленный бетонный бункер с независимой системой вентиляции, многослойными стальными дверями, дизельным генератором и стеллажами, забитыми консервами, крупами и медикаментами. Отец строил эту крепость в состоянии прогрессирующей клинической паранойи, медленно сходя с ума от воспоминаний о войне и теорий заговора. Он запирал Анну внутри на целые выходные, заставляя учить наизусть инструкции по химической защите и правила распределения пайков. Он превратил ее детство в непрерывную военную подготовку к катастрофе, которая, по мнению всех врачей, существовала только в его больном мозгу. Ирония ситуации ощущалась на языке ржавым металлическим привкусом. Катастрофа произошла с математической точностью, полностью подтвердив каждый пункт отцовского бреда. Психиатрическая клиника, в которой он умер два года назад, скорее всего, превратилась в братскую могилу в первые же часы эпидемии, а его забетонированный подвал оставался самым безопасным местом в радиусе сотен километров. Анна смотрела на черную точку на карте, чувствуя, как тяжелеет затылок. Она возвращалась в собственную тюрьму, чтобы выжить. Весь ее путь, каждая убитая тварь в лесу, каждая содранная в кровь мозоль на руках — все это служило лишь одной цели: добраться до стальной двери, закрыть ее за собой на все засовы и остаться в абсолютном одиночестве под землей, питаясь запасами мертвого параноика. Дом ждал ее, молчаливый, холодный и готовый принять свою единственную законную владелицу. Она аккуратно свернула карту по старым сгибам, убрала ее в непромокаемый пакет и спрятала на самое дно рюкзака. Предстояло подготовиться к завтрашнему рывку, пока остатки дневного света позволяли ориентироваться в комнате без использования фонаря. Анна снова подошла к платяному шкафу. Она не собиралась заниматься мародерством ради наживы, забирая только то, что имело критическое значение для сохранения тепла и сил. С нижней полки она взяла две пары толстых шерстяных носков ручной вязки, сунув их в боковой карман рюкзака. С кухонного стола забрала начатую коробку сахара-рафинада и картонный коробок охотничьих спичек, лежавший у печи. Из аптечки в ванной комнате она вытащила два нетронутых рулона широкого бинта и пластиковый пузырек с хлоргексидином. Сборы заняли не более десяти минут. Рюкзак стал немного тяжелее, но его вес оставался вполне терпимым для спины. Анна методично рассовала мелкие предметы по карманам куртки, проверила надежность крепления ножен на ремне и убедилась, что мультитул лежит ровно, не цепляясь за ткань футболки. Она закончила работу и просто застыла посреди чужой комнаты. Дом погружался в густые, сизые сумерки. Предметы теряли четкие очертания, сливаясь в темные массивы. Кирпичная печь выглядела бледным призраком в углу, диван превратился в черную прямоугольную яму. Тишина снова начала давить на уши, заполняя пространство от пола до потолка. Анна подошла к окну, выходящему на задний двор, и присела на деревянный стул с высокой спинкой. Она положила тяжелый рюкзак к своим ногам, вытянула уставшие ноги и сцепила руки в замок на животе. Сквозь узкую щель между ситцевыми занавесками виднелась черная линия леса за соседними участками. Ветер окончательно стих, оставив мир в состоянии полной, звенящей неподвижности. Ни одного звука выстрела, ни одного сиплого крика зараженного, ни малейшего признака человеческого присутствия на многие километры вокруг. Анна сидела в абсолютной темноте, глядя на силуэты мертвых деревьев. В ее голове больше не было места для паники или жалости к самой себе. Завтра на рассвете она выкатит велосипед из сарая, закроет за собой деревянную калитку и снова погрузится в бесконечный процесс расчета траекторий, контроля дыхания и экономии калорий. Черная точка на карте тянула ее к себе с непреодолимой гравитационной силой, обещая абсолютную безопасность ценой окончательного, бесповоротного одиночества, к которому ее готовили всю жизнь.