Часть 14

Утренний холод плотным, влажным слоем осел на пыльных половицах чужого дачного дома. Анна открыла глаза, глядя в растрескавшийся от времени и сырости белый потолок, и несколько долгих минут просто лежала под тяжелым шерстяным одеялом. Она прислушивалась к звукам снаружи, контролируя свое дыхание, чтобы не нарушать установившуюся в комнате гулкую тишину. Ветер слабо царапал голыми ветвями яблони по оконному стеклу, где-то под досками пола мерно шуршала мышь, но никаких других, более тяжелых и ритмичных звуков не было. Впервые за несколько суток ее пробуждение не сопровождалось судорожным рывком за рукоятью ножа. Она медленно села на продавленном диване, сбросив одеяло на пол, и зябко повела плечами. Воздух в комнате промерз за ночь, изо рта при каждом выдохе вырывалось легкое облачко пара. Анна потянулась к армейской фляге, стоящей на табуретке, открутила крышку и сделала два мелких, расчетливых глотка, чтобы просто смочить пересохшее за ночь горло. Запас воды нужно было экономить до следующего надежного источника. Ей предстояло сменить повязку. Анна осторожно, стараясь не делать резких движений, размотала бинт на правом плече. Ткань в нескольких местах присохла к краям раны, и когда она потянула сильнее, по мышце резанула острая вспышка боли. — Сука, как же печет, — прошипела она сквозь плотно стиснутые зубы, пережидая мышечный спазм. Она осмотрела порез в тусклом утреннем свете. Картина была сносной. Красная, пульсирующая кайма воспаления, которая так беспокоила ее недавно, заметно спала, а края раны начали стягиваться жесткой сухой коркой. Найденные антибиотики и своевременная обработка спиртом сделали свое дело, не дав инфекции уйти глубоко в кровь. Анна щедро смочила чистый кусок бинта остатками медицинского спирта, прижала к ране, снова перетерпела секундный ожог и туго перебинтовала плечо. Одеваясь, она методично проверяла каждую вещь: свитер, джинсы, жесткие армейские ботинки. Мозоли на пятках давно загрубели, превратившись в нечувствительные щиты, которые больше не кровоточили при ходьбе. Она плотно затянула шнурки, надежно фиксируя голеностоп. Анна вышла в небольшие сени, где стоял ее главный трофей — крепкий дорожный велосипед. Она присела на корточки, надавила большим пальцем на покрышки, проверяя давление, и удовлетворенно кивнула. Затем она достала из кармана куртки украденный на заправке мультитул, откинула плоскогубцы и до упора затянула ослабшую гайку на металлическом багажнике над задним колесом. Ее тяжелый туристический рюкзак, набитый консервами, веревкой и свернутой отцовской фланелевой рубашкой, лег на этот багажник идеально. Анна достала капроновую веревку и потратила десять минут на то, чтобы намертво привязать груз к металлическим прутьям. Ехать вдаль с таким весом на спине было бы глупым издевательством над собственным позвоночником, а закрепленный сзади рюкзак оставлял ее центр тяжести свободным, позволяя легко спрыгнуть с седла в любую секунду. В боковой карман привязанного рюкзака она всунула свой помятый стальной термос, оставив складной нож на поясе джинсов. Перед тем как вывести велосипед на улицу, Анна вернулась на кухню. На узком деревянном подоконнике лежали старые садовые перчатки со стертыми резиновыми пупырышками на ладонях, а рядом стояла надколотая керамическая кружка с ромашками на боку. На стене висел выцветший календарь, где чьей-то аккуратной рукой были обведены синим маркером даты посадки рассады. Она смотрела на эти обыденные предметы, и ее челюсти рефлекторно сжимались. Эти вещи дышали той нормальной, спокойной жизнью, которой у нее никогда не было. Она представляла людей, которые приезжали сюда, копались в земле, спорили с соседями из-за высоты забора, жарили мясо по вечерам и зимой возвращались в свои бетонные квартиры, уверенные в полной незыблемости мирового порядка. В то же самое время ее отец заливал бетоном стены бункера, устанавливал автономные системы очистки воздуха и учил маленькую дочь разбирать заклинивший затвор в полной темноте. Соседи считали его городским сумасшедшим, отводя глаза при встрече. Теперь эти соседи, скорее всего, мертвы или бродят по улицам в поисках сырого мяса, а плоды отцовского безумия стали единственным работающим законом выживания. Анна отвернулась от окна. Она не испытывала никакой сентиментальной привязанности к этим стенам. Временное пристанище никогда не становится домом, даже если дает тебе пару ночей тепла и возможность выспаться. Дом выполнил свою функцию, превратившись в использованный ресурс. Она выкатила велосипед, аккуратно прикрыла за собой перекошенную деревянную дверь и вывела транспорт за калитку. Осенний ветер мгновенно забрался под воротник куртки, напоминая о том, что передышка закончена. Дорога между дачными участками представляла собой узкую колею, густо засыпанную мокрой, гниющей листвой. По обеим сторонам тянулись бесконечные ряды разномастных заборов, состоящих из глухого профнастила, ржавой сетки-рабицы и покосившегося деревянного штакетника. За оградами виднелись теплицы с порванной ветром полиэтиленовой пленкой, голые яблони с почерневшими плодами и наглухо заколоченные домики. Анна не стала садиться в седло. Ехать по этой узкой, заваленной ветками дороге было слишком шумно, к тому же любой крутой поворот мог скрывать засаду. Она медленно шла пешком, толкая велосипед рядом с собой и придерживая рукой тормозной тросик, чтобы минимизировать тихое пощелкивание задней втулки. Ее взгляд непрерывно сканировал пространство, скользя по крышам сараев, заглядывая в щели между досками и оценивая глубину заросших придорожных канав. Сначала массив казался абсолютно вымершим, погруженным в глухую утреннюю дремоту. Но чем дальше она продвигалась вглубь поселковых улиц, тем отчетливее проступали следы чужого присутствия. Для человека, привыкшего обращать внимание на мелочи, эти следы кричали громче автомобильной сирены. Она заметила первую аномалию у высокого кирпичного коттеджа. Тяжелая металлическая калитка была распахнута настежь, а замок вырван с корнем, оставив глубокие царапины на краске. Рядом, прямо на раскисшей земле, валялся разорванный пластиковый пакет из супермаркета и пустая консервная банка. Анна остановила велосипед, опустила подножку и присела на одно колено, внимательно рассматривая банку, но не касаясь ее руками. Края жести были неровными, загнутыми внутрь, словно ее вскрывали не консервным ножом, а били тяжелым лезвием или заостренным камнем. На металле не было следов ржавчины, а остатки соуса внутри еще не успели высохнуть или покрыться белесой плесенью. Тот, кто ел здесь, ушел совсем недавно. Анна выпрямилась, чувствуя, как внутри натягивается невидимая струна готовности. Ее временное убежище, которое казалось ночью безопасным островом, на самом деле было просто точкой на карте, куда еще не успели дойти другие. Мир становился теснее с каждым пройденным километром. Пригодные для укрытия дачные дома привлекали выживших, превращая эти пустые поселки в зоны пересечения чужих маршрутов. Через километр она наткнулась на остатки костра, грамотно организованного в глубокой яме за старой кирпичной баней, чтобы скрыть свет пламени от дороги. Она подошла ближе и погрузила пальцы правой руки в серую золу. Зола была холодной, но влажной только на самом верхнем слое, значит, огонь залили водой перед уходом, а не оставили догорать под дождем. Вокруг ямы на мягком грунте четко отпечатались следы ботинок с глубоким протектором, принадлежащие как минимум двум разным людям. Она вытерла испачканные в золе пальцы о штанину и взялась за руль велосипеда. На этой территории находились чужие, живые люди, умеющие заметать следы и организовывать ночлег. Внезапно со стороны параллельной улицы донесся глухой, резкий звук, похожий на удар железа о камень. Анна мгновенно замерла. Ее дыхание остановилось, грудная клетка застыла на полувздохе. Правая рука отпустила резиновое покрытие руля, и большой палец нашел средний. Сухой, отчетливый щелчок раздался в тишине, возвращая ее рассудок в состояние холодного, математического расчета. Она быстро скользнула вместе с велосипедом за широкий ствол старой липы, растущей у забора, и вжалась спиной в шершавую кору. Левая рука легла на рукоять ножа на поясе. Она ждала, превратившись в слух. Минуту, две, пять. Звук не повторился. Только ветер сорвал с крыши соседнего дома кусок отслоившегося рубероида, который с шелестом съехал по скату и мягко упал в высокую траву. Анна медленно выдохнула, отпуская рукоять ножа. Это был просто ветер и разрушающиеся без человеческого присмотра постройки. Но ее нервная система уже перешла в режим предельной концентрации. Продолжая толкать велосипед по раскисшей грязи, она поймала себя на мысли об Олесе. Ее странный, нелюдимый однокурсник, вероятно, чувствовал бы себя в таких условиях абсолютно органично. Он не оставил бы после себя такой очевидной золы и не стал бы вскрывать консервы камнем на виду у дороги. Он умел растворяться в лесу, превращаясь в его часть. Следом пришла мысль о Мари. Если ее подруга до сих пор жива, она наверняка сперва заперлась в своей городской квартире, надеясь пересидеть катастрофу за железной дверью панельного дома. Но городские квартиры нельзя было укрепить так, как отец укрепил их дом. Многоэтажки были огромными бетонными склепами, лишенными автономных источников воды и тепла, и любой запертый в них человек рано или поздно становился заложником собственного убежища. Эта мысль неприятно кольнула Анну где-то под ребрами, заставляя ускорить шаг. Ей нужно было добраться до своего бункера, потому что только оттуда она могла начать диктовать миру свои условия. Ближе к окраине дачного массива признаки чужого пребывания стали приобретать более мрачный характер. На повороте узкой аллеи, прямо посреди дороги, лежала перевернутая садовая тачка с погнутым металлическим колесом. Вокруг нее на земле виднелись глубокие, рваные борозды в грязи, которые не могли оставить идущие люди. Так выглядела земля, когда по ней волокли что-то тяжелое и отчаянно сопротивляющееся. Широкий смазанный след тянулся от тачки к густым зарослям разросшейся ежевики у покосившегося забора. Анна остановила велосипед и проследила взглядом за направлением следа. В глубине колючих кустов лежал темный мужской ботинок, вывернутый под неестественным углом к земле. Над зарослями уже кружился рой мелких осенних мух, а в прохладном воздухе висел слабый, но безошибочно узнаваемый сладковатый запах гниющего мяса. Она не стала подходить ближе, чтобы рассмотреть тело или выяснить причину смерти. Ей не нужно было знать, разорвали ли этого человека зараженные, или его убили другие выжившие из-за рюкзака с припасами. Имел значение только сам факт: на этой территории шла охота. Деревья постепенно расступались, высокие заборы сменялись редким штакетником, пока наконец дачный массив не закончился широкой, поросшей пожелтевшей травой пустошью. Анна остановилась на самом краю последней линии домов, удерживая велосипед за руль. Впереди лежал совершенно другой, открытый ландшафт. Пологий склон спускался к широкой, темной полосе водной преграды. Это была река. Серая, свинцовая вода быстро катила свои волны под низким, затянутым тяжелыми тучами небом. Река выглядела глубокой, ледяной и непреодолимой, надежно отрезая путь на юго-запад. Берега были топкими, заросшими густым, качающимся на ветру камышом. Примерно в полукилометре ниже по течению виднелись массивные бетонные опоры старого автомобильного моста, но его центральный пролет полностью обрушился в воду, превратив конструкцию в бесполезную груду раскрошенного бетона и торчащей во все стороны ржавой арматуры. Анна стояла на возвышенности, вглядываясь в темную воду и разрушенную переправу. Ее путь домой никогда не измерялся только оставшимися километрами на свернутой в кармане карте. Это была бесконечная череда смертельных ловушек и преград, каждую из которых приходилось преодолевать, расплачиваясь собственными силами. Дачный поселок остался позади, выплюнув ее на открытое пространство перед очередной преградой, которая не имела безопасного решения. Она отстегнула с пояса флягу, сделала последний глоток, пряча ее обратно, и положила ладони на холодные резиновые ручки велосипеда. У нее не было выбора. Ей нужно было найти способ перебраться на тот берег.