Бутхилл

Пенакония дышала неоном и грёзами. За окном маленькой квартиры, затерянной в одном из бесчисленных жилых секторов, мерцали вывески и проплывали голографические облака — вечное напоминание о том, что этот мир соткан из снов. Но здесь, внутри, всё было настоящим. Тёплый свет лампы над кухонным столом, аромат наваристого супа с травами, тихое шипение плиты. Дороти стояла у плиты, помешивая бульон в кастрюле. Светлые волосы чуть растрепались за день, а голубые глаза щурились от пара. На ней была свободная домашняя туника — мягкая, почти невесомая, едва доходящая до середины бедра. Тонкие бретельки держались на плечах, открывая россыпь веснушек на светлой коже. Она напевала себе под нос какой-то старый мотив, и её губы — тонкие, чуть бледные — растягивались в улыбке каждый раз, когда она думала о нём. Бутхилл обещал зайти, как закончит с делами. Своими «рейнджерскими» делами, о которых она предпочитала не спрашивать лишнего. Знала — если захочет, расскажет сам. А если нет, то и не надо. Ей было достаточно того, что он возвращался. Когда дверной замок щёлкнул, Дороти даже не обернулась — просто улыбнулась шире, помешивая суп, и крикнула через плечо: — Ты вовремя, ковбой! Я как раз готовлю ужин. В коридоре послышался тихий звон шпор, шорох снимаемой обуви, тяжёлые, но осторожные шаги. Бутхилл всегда старался не греметь — она знала это. Знала, что он до сих пор, спустя два года, боится нарушить её покой своим металлическим телом. Он появился в дверном проёме кухни — высокий, широкоплечий, в своей неизменной чёрной куртке. Шляпа всё ещё сидела на голове, отбрасывая тень на лицо, но она видела его глаза — жутковатые для посторонних и такие родные для неё. — Вовремя — это я умею, милая, — Отозвался он и осёкся, словно прочищая горло. — Дела подождут, а вот суп... Он тянет меня за нос похлеще любого инфоповода. Он прислонился плечом к косяку, и Дороти наконец обернулась. Уперлась бёдрами в столешницу, скрестила руки на груди, окинула его взглядом — от шляпы до металлических стоп, обутых в чёрные сапоги со шпорами. Выглядел уставшим, но целым. И это было главное. — Я тут подумал, пока шёл... — Начал он, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — У меня к тебе дело государственной, можно сказать, галактической важности. Ты не знаешь, где у тебя тут полотенце? Маленькое такое, мягкое... Я хочу вытереть руки, а то я их мыл в фонтане перед входом в отель, и там, кажись, плавали чьи-то зубные протезы. Не хочу портить тебе аппетит своим... железным иммунитетом. Дороти тихо рассмеялась и выключила плиту. — Уже как два года мы встречаемся, а ты всё ещё спрашиваешь, можно ли что-то взять? — Она покачала головой, но в глазах плясали смешинки. — В ванной всё, родной. Иди умойся и будем ужинать. — Два года, говоришь... — Протянул он, стягивая шляпу и приглаживая растрёпанные светлые пряди. Металлические пальцы прошлись по волосам почти бережно. — А я всё жду, когда ты передумаешь и выставишь это ржавое ведро за дверь. Привычка — страшная штука. Вдруг однажды скажешь: «Всё, Бутхилл, хватит с меня твоих выкидонов». Он шагнул к ней, чтобы серые глаза оказались на уровне её лица. Одна металлическая ладонь легла на столешницу рядом с её бедром — осторожно, чтобы не задеть, не прижать. — Слушай, а если я там найду твоё полотенце с зайчиками, мне можно будет его использовать? Или это государственная измена? — Можно, — Она легонько толкнула его в плечо. — Иди уже, пока суп не остыл. Он усмехнулся, сверкнув острыми зубами, развернулся и направился в ванную, чуть сутулясь в проходе, чтобы не задеть головой косяк. Дороти проводила его взглядом, чувствуя, как тепло разливается где-то в груди. Два года. А она всё ещё не могла привыкнуть к тому, что он — такой большой, такой шумный, такой... железный — каждый вечер возвращается к ней. Она достала миски и начала разливать суп. Аккуратно поставила на стол, разложила приборы, нарезала свежего хлеба и положила в хлебницу. Потом повернулась к плите, чтобы приготовить кофе, какой он любил. Бутхилл задержался в ванной. Сначала умылся, старательно оттирая с металлических пластин воображаемую грязь фонтана. Потом зачем-то поправил волосы, хотя они всё равно легли как обычно — одна прядь упрямо закрыла левую часть лица. В зеркало он старался не смотреть. Не любил. Слишком много металла, слишком мало того, что можно назвать лицом. Пальцы сами потянулись к полотенцу — с голубыми зайчиками по краю. Он замер на мгновение, потом осторожно вытер руки, стараясь не зацепить ткань грубыми сочленениями. Когда он наконец вышел, Дороти уже заканчивала с кофе. Он остановился за её спиной, у плиты, и медленно положил металлическую ладонь ей на плечо. Прикосновение было лёгким, почти невесомым. — Ты знаешь, — Начал он негромко. — Я за два года так и не понял, за что это всё. Я ж не человек, Дороти. Я железка с плохим характером и кучей врагов. А ты... ты встречаешь меня ужином. Как будто я нормальный. Она повернулась к нему, взяла за руку, легонько сжала тонкими пальцами. — Потому что ты — нормальный. Для меня уж точно. Даже несмотря на то, что весь такой железный. — Она потянулась и быстро чмокнула его в щёку. — Так что не говори глупостей. Садись, я сейчас всё сделаю. — Нормальный, значит... — Пробормотал он, и его пальцы сами потянулись к тому месту на щеке, где только что были её губы. — Вот ведь... прилипла ко мне, а, девочка? Он прошёл к столу, опустился на стул. Тот жалобно скрипнул под тяжестью металлического тела, и Бутхилл бросил виноватый взгляд на Дороти — не слышала ли? Она не подала виду, продолжая колдовать над кофе, но уголки губ дрогнули в улыбке. — Устал сегодня? — Спросила она, не оборачиваясь. — Да как тебе сказать, родная... Сегодня одного придурка ловил. Из КММ, чтоб их. Гонялся за ним по всему Отелю Грёз, а он, зараза, в служебный коридор нырнул и заперся. Пришлось ждать, пока вылезет. Два часа сидел на пожарной лестнице, как последний идиот. Чуть не заржавел от скуки. Он усмехнулся, но усмешка вышла какой-то кривой, невесёлой. — А потом думал о тебе. Сидел на этой дурацкой лестнице, смотрел на неоновые вывески и думал: вот закончу, приду домой, а там ты. Дороти развернулась, поставила перед ним чашку кофе и, не удержавшись, взяла его шляпу со стола и надела на себя. — Головной убор нельзя за столом, ковбой. — Сказала она лукаво и чмокнула его в макушку. Она плюхнулась рядом, пододвинув к нему миску с супом. — Обо мне думал, говоришь? Правильно, потому что я всегда тебя жду и буду. Бутхилл замер с ложкой в руке, глядя на неё. Шляпа. Его шляпа. На её голове. Пепельные волосы, выглядывающие из-под широких полей, огромные голубые глаза, сияющие лукавством, и эта чёрная кожаная громадина, которая на ней смотрелась до абсурда... правильно. — Это вообще-то мой головной убор, женщина. — Выдавил он, пытаясь изобразить возмущение. — Символ статуса. Грозный атрибут. А ты его... того... присвоила. — Переживёшь. — Она улыбнулась и пододвинула к нему хлеб. — Ешь давай. Остынет. Ужин прошёл в тихой, почти уютной атмосфере. Дороти болтала о каких-то мелочах — о соседке, которая снова залила цветы на балконе, о новом кафе за углом, о том, что в магазине закончился её любимый чай. Бутхилл слушал, кивал, иногда вставлял короткие, резковатые комментарии, и в его глазах тлело что-то тёплое, почти умиротворённое. После ужина Дороти собрала посуду и встала к раковине. Шляпу она сняла и оставила на чистом столе. Вода текла из крана, позвякивали тарелки, а она снова напевала себе под нос — тихо, почти неслышно. Бутхилл подошёл сзади, положил металлические ладони ей на талию — Знаешь, что я понял за два года? — Спросил он негромко. — Ты единственная, при ком я не хочу никуда бежать. Не хочу ничего делать. Только слушать, как ты поёшь. Это... странно для меня, Дороти. — Ничего странного. — Она повернулась, вытирая руки полотенцем, и обвила руками его шею, привставая на носочки. — Ты просто устал, родной. Иди в гостиную, отдыхай. Я сейчас закончу и приду. — Давай помогу. — Предложил он, и в голосе прорезалась та самая мальчишеская неловкость. — Ну, с посудой. Или... с чем там ещё помогают нормальные парни своим женщинам. Только ты говори, что делать. А то я в последний раз, когда пытался помочь, случайно раздавил кружку. Она, кажется, была твоя любимая. Дороти рассмеялась — звонко, искренне — и быстро чмокнула его в губы. — Я сама, Бутхилл. Ты отдыхай. Со мной можешь не думать и не делать ничего. С посудой я и сама справлюсь. Понял? — Понял. — Выдохнул он, и его ладони сжались на его талии, притягивая чуть ближе. — Понял, родная. Отдыхать. Не делать ничего. Смотреть, как ты справляешься с посудой. Быть... полезным в своей бесполезности. — Вот и славно. — Она ещё раз поцеловала его — теперь в уголок губ — и легонько подтолкнула к выходу. — Иди. Он вышел, чуть не задев плечом косяк, и в гостиной послышался скрип дивана под его телом. Дороти усмехнулась и вернулась к посуде. Закончив со всеми делами, она пришла в гостиную. Бутхилл сидел на диване, вытянув длинные ноги, и рассеянно щёлкал пультом, переключая каналы. Она подошла, погладила его по волосам и выхватила пульт из рук, задорно смеясь. — Сегодня у нас особый вечер... — Протянула она, включая какое-то сопливое кино на фон. — Просмотр моих сериалов. С этими словами она по-хозяйски устроилась на его бёдрах, прижавшись всем телом, и заглянула в глаза. — Особый вечер. — Задумчиво протянул он, и его ладони легли на её талию. — Сопливые сериалы. Пытка для Галактического Рейнджера. Ты жестокая женщина, Дороти. — А ты меня всё равно любишь. — Она погладила его по щеке, ощущая под ладонью мягкость кожи. — Так что терпи. Он хмыкнул, но ничего не ответил, только притянул её ближе. Его пальцы начали медленно, почти лениво поглаживать её бёдра сквозь тонкую ткань туники. Дороти прикрыла глаза, наслаждаясь моментом. На экране мелькали кадры — героиня рыдала в подушку, герой страдал у окна, звучала тягучая музыка. Она не особенно следила за сюжетом. Ей было достаточно того, что он рядом, что его руки касаются её, что его дыхание — тёплое, живое — щекочет ей макушку. — Знаешь. — Заговорил он вдруг. – Я ведь ненавижу эти сериалы. Реально ненавижу. Тупые сюжеты, картонные герои, эти их... страдания на ровном месте. Но когда ты сидишь вот так... Я готов смотреть что угодно. Хоть триста серий про то, как какой-нибудь парень не может выбрать между двумя девушками. Лишь бы ты была рядом. Его большой палец провёл по её скуле, по веснушкам, и прикосновение вышло неожиданно нежным для грубого металла. — Ты хоть понимаешь, что делаешь со мной? — Прошептал он. — Я два года пытаюсь привыкнуть. К тому, что ты меня ждёшь. Что ты... хочешь быть со мной. С железкой, с ходячим оружием. И я снова как пацан. Снова не понимаю, за что мне это всё. Дороти открыла глаза и посмотрела на него — долгим, тёплым взглядом. — Потому что я тебя люблю, глупый. — Сказала она просто. — И мне всё равно, сколько в тебе железа. Главное — то, что внутри. А внутри ты самый настоящий. Он не ответил. Только притянул её ещё ближе и уткнулся лицом в изгиб её шеи. Прошёл час. Дороти то дремала, убаюканная его теплом и мерным гудением систем, то поглядывала на экран. И когда наконец наступил тот самый момент — герой опустился на одно колено, героиня расплакалась, заиграла торжественная музыка, — она радостно вскрикнула и схватила Бутхилла за щёки. — Боги, они наконец-то женятся! Я тридцать серий этого ждала! Она победно засмеялась и, не думая ни секунды, прижалась к его губам — страстно, жадно, совсем не так, как обычно. Её бёдра нетерпеливо заёрзали на нём, и она почувствовала, как его ладони сжались на её талии — крепче, чем обычно. — Дороти... — Выдохнул он, когда она наконец отстранилась. — Ты... ты чего творишь, женщина? Я ж не железный. То есть... железный, но... чтоб тебя, ты поняла. — Поняла. — Она улыбнулась и снова поцеловала его — теперь медленнее, глубже, давая себе время прочувствовать его губы, его вкус, его тепло. — Просто будь со мной. — Просто быть. — Повторил он, и его голос дрогнул. — Я... я могу. Это единственное, что я умею по-настоящему. Он подался вперёд, утыкаясь лицом в её шею, и его губы начали прокладывать дорожку из поцелуев — от плеча к уху, от уха к ключицам. Дороти задрожала в его руках, запустила пальцы в его волосы, прижимая ближе. — Ты дрожишь. — Прошептал он, и его дыхание обожгло кожу. — Я чувствую всё. — Потому что ты... — Она задохнулась, когда его металлические пальцы скользнули под тунику и легли на голую спину. Прохладный металл на разгорячённой коже — от этого контраста у неё всегда подкашивались ноги. — Потому что ты сводишь меня с ума, Бутхилл. Она потянулась и стянула тунику через голову, отбросила в сторону. Осталась только в тонких трусиках, сидя на нём, чувствуя, как его взгляд скользит по её телу — по груди, по животу, по бёдрам. — Я тебя люблю. — Выдохнула она, закатив глаза, когда его губы сомкнулись вокруг соска. — Люблю... ах... Он целовал её грудь — медленно, изучающе, словно видел впервые, хотя знал каждый изгиб, каждую родинку, каждую веснушку наизусть. Его язык выводил круги вокруг напрягшейся вершинки, а металлические пальцы гладили спину, бёдра, сжимали ягодицы сквозь тонкую ткань. Дороти потянулась к его штанам. Расстегнула ремень, ширинку, и её пальцы скользнули внутрь, сомкнулись вокруг возбуждённой плоти. Живой. Горячей. Такой контрастной по сравнению с холодным металлом его бёдер. Бутхилл замер. Из его груди вырвался низкий, сдавленный звук — то ли стон, то ли всхлип. — Дороти... — Выдохнул он, и его ладони легли поверх её рук. — Ты... ты хоть понимаешь, что это единственное место, где я всё ещё человек? — Понимаю, — Она провела рукой по всей длине, чувствуя, как он вздрагивает. — И я хочу его. Хочу тебя. Он осторожно убрал её руки, приподнял её и стянул с себя штаны. Теперь между ними не было преград — только её тонкое бельё и его уязвимость. Металлические пальцы отодвинули край ткани в сторону, скользнули между влажных складок, собирая влагу. — Ты уже готова. — Прошептал он, улыбаясь уголками губ. — Такая мокрая. Такая горячая. — Всегда готова для тебя. — Она сама взяла его член в руку, направила в себя и медленно опустилась. — Ох... Протяжный стон сорвался с её губ, когда он заполнил её до конца. Она замерла, уткнувшись лбом в его плечо, привыкая к ощущению. Живая плоть внутри, металл снаружи — этот контраст всегда сводил её с ума. Его ладони легли на её бёдра, помогая двигаться. — Тише. — Выдохнул он. — Тише, моя девочка. Не спеши. Мы никуда не торопимся. — Знаю. — Она поёрзала, устраиваясь удобнее, и тихо рассмеялась. — Просто... каждый раз как в первый раз, да? — Каждый раз. — Он улыбнулся кривовато. — И я не устаю. Она начала двигаться — сначала медленно, почти лениво, наслаждаясь каждым движением. Его ладони скользили по её спине, бёдрам, груди, а губы находили её губы, шею, ключицы. Она стонала, запрокидывая голову, и чувствовала, как внутри всё сжимается, нарастает, требует большего. — Так хорошо. — Выпалила она, ускоряясь. — Только с тобой... Ах, Бутхилл... — Только с тобой. — Повторил он, и его бёдра нетерпеливо начали толкаться в такт её движениям. — Ещё. Дай мне больше себя. Она вскрикнула, чувствуя, как наслаждение накрывает с головой. Его бёдра встречали её движения, и она терялась в этих ощущениях — в контрасте горячей плоти и холодного металла бёдер, в его хриплых стонах, в его шёпоте: «Моя, моя, моя...». — Я сейчас... — выдохнула она, чувствуя, как стенки сжимаются вокруг него. — Бутхилл.. — Да. — Простонал он, и его движения стали резче, глубже. Пальцы сжимались на ягодицах, насаживая на своё естество сильнее. — Да, моя девочка... да... Она кончила с громким стоном, содрогаясь всем телом, и почувствовала, как он изливается глубоко внутри неё, как его металлические руки прижимают её к себе — крепко, почти до боли, но оттого прекраснее. А потом наступила тишина. Только их дыхание — её частое, сбивчивое, и его, почти отсутствующее, но такое живое сейчас. И стук её сердца, который он, казалось, чувствовал каждой клеточкой своего металлического тела. — Боги... — Выдохнула она, обмякнув на нём. — Так невероятно... ты невероятный, знаешь? Она хрипло рассмеялась и чмокнула его в губы — почти целомудренно, хотя минуту назад они были совсем не похожи на святых. Провела ладонями по его металлической груди, улыбаясь. — Совершенный. Мой мужчина. — Невероятный. — Повторил он хрипло. — Это ты сейчас про моё умение скрипеть в самый неподходящий момент? Или про то, как я чуть не раздавил твой диван? — Про всё. — Она прижалась к нему теснее. — Про всё, Бутхилл. Он замолчал, уткнувшись носом в её макушку. Его ладони гладили её спину — медленно, так сладка и приятна была её кожа. — Останешься так? — Спросил он вдруг. — Ну... на мне. Я хочу чувствовать тебя. Если ты не против. — Я не против. — Прошептала она, закрывая глаза. — Я никогда не против.