Глава седьмая, О хождении в Навь-царство да о горьком слове девичьем.

      Сон не принес облегчения. Я проснулась с таким чувством, будто меня охаживали березовыми палками. Игла в позвоночнике ныла, напоминая о каждом резком движении.       В ванной я плеснула в лицо холодной водой и уставилась в зеркало. М-да, зрелище не для слабонервных. Встрепанные черные волосы, бледная, почти пергаментная кожа, скулы торчат так, что об них можно порезаться. Справедливо, что на меня никто не смотрит «иначе». В этой хмурой ведьме из лесов сложно разглядеть что-то, кроме угрозы.       Единственное, что еще напоминало о жизни, — дедовские глаза, зеленые и глубокие, как уральский малахит. Я быстро заплела тугую косу, стараясь не смотреть на провалы щек.       Часы в коридоре прохрипели время — магазин Уизли должен был закрыться. Я накинула плащ и вышла.       Едва я переступила порог соседнего заведения, колокольчик над дверью выдал такой вопль баньши, что у меня искры из глаз посыпались.       — Да чтоб тебя… — прошипела я по-русски, хватаясь за сердце.       — До сих пор считаю это своей лучшей шуткой, — раздался из глубины зала голос Джорджа. Он стоял у прилавка, вытирая руки тряпкой, и явно наслаждался моим испугом.       — Остроумно, — хмуро бросила я, не замедляя шага. — Мне нужно на второй этаж.       Я прошла мимо него, не дожидаясь приглашения. Джордж пошел следом, его шаги гулко отдавались в пустом магазине. Наверху я остановилась у нашей общей стены.       Я вытащила костяной нож. Короткое движение по ладони, привычная вспышка боли. Я прижала окровавленную руку к обоям, чувствуя, как камень под ними начинает пульсировать.       — Кꙋде́лю, Шꙋ́рша и҆ Хозѧ́инъ, — голос мой стал низким, вибрирующим. — Прїими́те стꙋпле́нїе сїѐ ꙗкѡ ча́сть до́мꙋ на́шегѡ. Блюди́те и҆ храни́те. Аще ктѡ̀ прїи́детъ со ѕло́мъ — ꙗзъ бꙋ́дꙋ ꙗсти тѧ̀.       Стена на мгновение стала прозрачной, как кисель. Из неё начали просачиваться тени. Прохор первым скользнул по плинтусу, за ним — едва заметный след Шурши, а из-под пола потянуло серным жаром Куделя.       Джордж резко дернулся к карману за палочкой.       — Стоять! — я вскинула свободную руку, останавливая его. — Не смей.       Я вытерла окровавленную ладонь о штанину, краем глаза наблюдая, как мои «домашние» осваивают новые владения.       — Вещь, — коротко бросила я, поворачиваясь к Джорджу.       Он был заметно бледнее, чем в кофейне. Медленно, словно через силу, он взял со стола какой-то сверток и протянул мне.       — Это его старая квиддичная футболка, — сказал он, не сводя глаз с угла, где только что исчезла тень Прохора. — Слушай, Вера… когда ты говорила, что я не готов сталкиваться с ними круглосуточно… я не думал, что они такие.       Я издала короткий сухой смешок, забирая ткань. От неё всё еще слабо пахло чем-то свежим, несмотря на годы.       — Это был мелкий шрифт в наших договоренностях, Джордж. Привыкай.       Уизли промолчал, но по его виду было ясно: он уже не уверен, что сделка с русской ведьмой была такой уж удачной идеей.       — Я могу присутствовать? — В глубине его зрачков плясали искры интереса.       Меня захлестнула иррациональная, темная злость. Захотелось содрать с него эту маску заинтригованного зрителя, напугать так, чтобы он забыл дорогу в мой дом на неделю. Я шагнула к нему вплотную, почти врезаясь в его личное пространство, и резко вырвала футболку из его рук.       — Мелкий шрифт, Уизли, — прошипела я, глядя ему прямо в глаза, — нужно читать самому, а не надеяться на юристов. Чтобы я смогла вытащить твоего брата хоть на пару слов, мне сегодня придется умереть понарошку. И я понятия не имею, как на это отреагируют блокираторы, которые мне вшили в Министерстве.       Я увидела, как его зрачки расширились, а лицо застыло. Мне стало тошно от самой себя. Я отступила на шаг, опуская взгляд.       — Прости, — сухо бросила я. — Нервы. Я не должна была так…       Джордж шумно выдохнул сквозь плотно сжатые губы — «пфф» — и пятерней зачесал рыжие волосы назад.       — Кажется, я всё понял, — проговорил он после долгой паузы.       — Не уверена, что всё, но уговор есть уговор, — я обошла его, направляясь к выходу. Трость привычно застучала по полу, и я почувствовала, как свежая кровь из пореза смазывается по набалдашнику, пачкая пальцы. Руку дергало тупой болью.       — Эй, подожди! — Джордж спохватился, делая шаг к столу. — У тебя рука… всё еще кровит. Возьми настойку бадьяна, у меня в верхнем ящике есть свежая.       Я остановилась у самой двери и обернулась через плечо, сощурившись.       — И сколько это мне будет стоить? — мой голос прозвучал суше, чем следовало. — Добавишь к аренде или вычтешь из стоимости «услуги»?       Джордж посмотрел на меня с таким мягким, почти болезненным укором, что мне на секунду стало не по себе.       — Не обижай меня, Вера. Это просто бадьян. Дружеская помощь. Бесплатно.       Он уже выудил из ящика знакомый флакон с притертой пробкой. Я не шелохнулась, когда он подошел ближе.       — Нельзя, — я резко отстранилась, пряча раненую ладонь за спиной. — Печать должна «дышать». Если я сейчас затяну рану магией, связь с Прохором и остальными просто засохнет. Кровь должна свернуться сама, закрепив договор в камне стен. Это часть процесса. Джордж нахмурился, не убирая флакон. В его глазах читалось простое человеческое беспокойство.       — Ты собралась разгуливать по Косому переулку с открытым порезом? — он хмыкнул, качнув головой. — У нас на дворе 2000-й, Вера, а не средневековье. Аврорские ищейки чуют запах крови за две мили, особенно если она… — он неопределенно махнул рукой в сторону стены, — заряжена вот этим всем. Поттер вернется раньше, чем ты успеешь дойти до дома.       Я поджала губы. Он был прав. Моя неосторожность могла стоить нам обоим слишком дорого.       — Хорошо, — я медленно, почти через силу, протянула ему руку. — Только края. Кожу вокруг. Не смей капать на сам порез.       Джордж кивнул, принимая мои правила игры. Его руки оказались неожиданно теплыми и чуть шершавыми от постоянной работы с ингредиентами. Он действовал удивительно бережно, смачивая край салфетки в ароматной эссенции.       Я замерла, глядя, как он аккуратно стирает бурые потеки с моей ладони. Бадьян пах лесом и чем-то неуместно уютным.       — Ты всегда такая холодная на ощупь? — тихо спросил он, не выпуская моей руки, хотя кожа вокруг раны уже была чистой.       Я подняла на него взгляд. На мгновение мои глаза зацепились за его губы — совсем близко, — но я с усилием заставила себя смотреть выше, в его лицо, где под рыжей челкой залегла тень искренней тревоги.       — Иначе не бывает, Джордж, — я горько усмехнулась, чувствуя, как внутри предательски екнуло дурное сердце, давно отвыкшее от чужого тепла. — Холод — это плата за специализацию. Привыкай, если хочешь работать с теми, кто ушел.       Я осторожно, но решительно забрала руку и перехватила трость. Нужно было уходить, пока я окончательно не растеряла остатки своей хваленой ледяной брони под этим его внимательным взглядом.               Сначала я долго стояла под горячим душем, смывая с себя дневную суету и пыль чужих проблем — имитация бани, очищение перед переходом. Затем приготовила ужин, но съела лишь несколько ложек, оставив тарелку на столе. Это была «последняя трапеза», формальное приглашение для тех, кто уже не ест.       Из чемодана, приехавшего со мной из России, я достала длинную белую рубаху из плотного льна. По сути — саван. Надевая её, я чувствовала, как холодеют кончики пальцев. Блокаторы на ключице и спине молчали, не распознавая в этих бытовых действиях угрозу. Для них я просто готовилась ко сну.       Я легла в кровать, вытянувшись на спине и сложив руки на груди, зажав в ладонях футболку Фреда. Чтобы по-настоящему уйти вниз, мне нужна была домовина, но для короткой вылазки хватало и сна. Сон — это малая смерть, лазейка, через которую можно просочиться в Навь, не тревожа вшитые в кости «замки».       Я ходила в Навь впервые.       Главное было не забыть, как дышать, когда я окажусь по ту сторону.       Закрывая глаза, я сосредоточилась. Если Фред Уизли еще где-то существовал, его след должен был привести меня в туман. Я провалилась в темноту, чувствуя, как кровать под моим телом медленно превращается в плотную, холодную землю.       Сон потянул меня вниз, словно под ногами разверзлось болото.       Ступни коснулись земли, но я её не чувствовала — под ногами не то пепел, не то серая пыль, которая не приминается и не поднимается в воздух. Здесь царила тишина, от которой закладывало уши, — плотная, ватная, абсолютная.       Небо над головой цвета запекшейся крови, переходящей в глухой фиолетовый, но на нем не было ни звезд, ни луны. Свет здесь не падал сверху, а сочился из самих вещей.       Справа тянулись заросли деревьев, похожих на вывернутые суставы. У них не было коры. Гладкая, лоснящаяся древесина, холодная, как надгробный камень. На ветвях сидели птицы с человеческими лицами.       По низинам стелился густой, тяжелый туман, не белый, а какой-то мутно-сизый. В нем то и дело проступали очертания предметов из «той» жизни: обломок прялки, порог старого дома, чья-то игрушка.       Вдоль пыльной тропы шелестела сухая трава, бесцветная и хрупкая, ломкая стеклянным звоном, но стоило оглянуться — она снова цела, будто время здесь зациклено в бесконечном «сейчас».       Чуть поодаль, где горизонт окончательно тонул в мареве, виднелись огромные валуны, поросшие черным мхом. Казалось, что это не камни, а спины спящих великанов, которые вросли в эту землю так глубоко, что стали её частью.       Здесь не было запаха.        Из тумана вынырнул заяц с облезлым мехом и пустыми глазницами, пробежал мимо и растворился в зарослях черного папоротника. Поодаль, под кривой сосной, сидела лиса, задрав морду к беззвездному небу, а за ней, едва различимые, бродили волки и грузные, неповоротливые мертвые медведи. Звери Нави не охотились — здесь некого было есть, здесь была только бесконечная, застывшая память.       Я посмотрела на свои руки. Футболка, полученная от Джорджа, которую я сжимала, потеряла здесь свой вызывающий алый цвет. Золотой лев превратился в тусклое пятно, словно хищник издох и осыпался пеплом.       Я сделала шаг, другой, и узкая полоска примятой пыли нехотя, словно сонная змея, прыгнула мне под ноги. Она стелилась неровно, постоянно пытаясь вильнуть в сторону, заманить в овраг или под корни деревьев. Я чувствовала это глухое сопротивление. Я была здесь гостьей, нежеланным элементом, застрявшим в дверях. Несмотря на кровь Ягге, текущую в моих жилах, я так и не стала хозяйкой этих мест — блокираторы в моем теле работали как якоря, не давая мне слиться с этим безмолвием, но и лишая меня власти над ним.       Я шла долго. Наконец, лес расступился, открывая круглую поляну, заросшую колючим кустарником. В самом центре стоял дом. Его конструкция была странной, путаной: окна располагались в самых неожиданных местах, а крыша казалась собранной из обломков старых кораблей и каретных колес. Это было жилище, построенное из чужих фантазий.       На верхней ступени крыльца, привалившись к столбу, сидел парень. Он был поразительно похож на Джорджа — те же черты лица, та же линия челюсти, — но было и существенное отличие.       Я невольно прищурилась, всматриваясь в его черты, и в голове тут же всплыло сравнение.       Этот парень был Фред, и, несмотря на поразительное сходство с братом, разница бросалась в глаза.       Когда я перевела взгляд на его брови, то заметила, что они у Фреда были безупречно симметричными, без того забавного, вечно удивлённого изгиба у основания правой брови, который так запомнился мне у Джорджа. И нос... у Фреда он был практически ровным, без заметной горбинки, которая придавала профилю его брата ту самую мужскую основательность.       Фред сидел, небрежно закинув ногу на ногу, и в его позе чувствовалась та же уверенная, почти хищная порода, которую я заметила у Теодора Нотта. И, пожалуй, если бы я задалась вопросом, кто из братьев более классически симпатичен, я бы безоговорочно выбрала Фреда именно из-за его ровных, правильных черт лица.       Чтобы окончательно удостовериться в своих выводах, я скользнула взглядом по его подбородку. У Джорджа была всего одна родинка слева, а у Фреда их было две, и вторая располагалась ближе ко рту. И на шее справа у Фреда не было тех двух меток, которые я безошибочно узнала бы у его брата.       Я стояла на краю поляны, сжимая в руках футболку, которая в этом мире потеряла свои краски, и смотрела на Фреда Уизли. Он был здесь, в Нави, но в его облике, в его дерзком взгляде и симметричных чертах всё ещё жила та искра жизни, которую я так отчаянно пыталась найти в этом безмолвном тумане.       Оба его уха были на месте, целые и невредимые.       Парень сидел с закрытыми глазами, чуть задрав подбородок. Его лицо было расслабленным, на губах замерла тень улыбки. Он выглядел так, будто подставил лицо теплому летнему солнцу, наслаждаясь его лучами. Но здесь не было солнца. Над поляной висело всё то же плоское, пепельное небо, не дающее ни тепла, ни света.       — Фред? — позвала я.       Парень медленно открыл глаза. Взгляд у него был ясным, но каким-то расфокусированным, словно он всё еще досматривал яркий сон, оставшийся там, за чертой.       — Фред? — повторила я чуть громче. Пальцы сильнее сжали ткань футболки.       Он моргнул, и в его глазах вдруг проскочила искра — живая, лукавая. Фред окинул меня коротким взглядом, задержавшись на босых ногах.       Взгляд Фреда был совершенно иным, чем у Джорджа — более открытым, живым и дерзким. В нём не было той мягкости и сочувствия, которые я видела у Джорджа, зато так и сквозила готовность к очередной шалости или дерзкому ответу. Этот взгляд, казалось, полностью соответствовал его характеру, о котором я могла только догадываться.       — Не припомню, чтобы я назначал свидание на крыльце с утра, — он хохотнул, неожиданно живым смехом. — Обычно ко мне на чашку чая заглядывают садовые гномы, но ты на них не похожа. Слишком высокая. И, честно говоря, прическа получше.       Он оттолкнулся от столба и сел ровнее. Его взгляд был направлен на меня, но я знала: он видит не мертвую окружающую действительность, а залитый солнцем двор. Каждый мертвец в Нави застывал в своем «пузыре», в вечном «вчера». И только те, кто пришел сюда своими ногами по Калинову мосту, видели истину.       Дураков, впрочем, практически не осталось. А вот в древности сюда ходили часто.       — Откуда ты меня знаешь, привидение в белом? — Фред наклонил голову набок. Его целые уши в этом свете казались чем-то неправильным. — Мы точно не встречались. Я бы запомнил такую серьезную физиономию. Даже вчера, когда мы с… — он на мгновение запнулся, приложив палец к губам, будто вспоминал шутку, — Хотя, кажется, это было позавчера.       На его плече лежала серая пыль, но он её не замечал, словно для него это была обычная пыльца от цветов в саду.       — Просто знаю, — ответила я, стараясь говорить ровно. — Я пришла познакомиться. Узнать, какой ты на самом деле.       Фред фыркнул и похлопал по ступеньке рядом с собой.       — Какой я? Обаятельный, гениальный, чертовски привлекательный. Могла бы спросить у любого, кто не занят на кухне. Хотя сегодня тут подозрительно тихо. Мама, должно быть, заперлась в кладовой, а остальные… — он пожал плечами, — но крыльцо я доделал. Вид на грядки отсюда — первый класс.       Он наконец заметил сверток ткани в моих руках. Его глаза сузились, а брови взлетели вверх.       — Подожди. Это что, одежда? Ты пришла ко мне в ночной рубашке, прихватив с собой чьи-то вещи? — он коротко рассмеялся, и в этом смехе было столько искреннего недоумения, что мне на миг стало не по себе.       Он протянул руку, но замер в паре сантиметров от моих пальцев. Его ладонь была бледной, почти прозрачной.       Я смотрела на его пальцы. У Джорджа они вечно были в чернилах или ожогах от реактивов, а у Фреда — чистые, тонкие, почти светящиеся в этих сумерках. Он казался мне младше, чем должен был быть. Застывший в своем лучшем «вчера», он так и не узнал, что такое хоронить близких или просыпаться в пустой комнате, где вторая кровать заправлена слишком ровно.       — Так кто ты такая и почему топчешь мой газон босиком? Заходи в дом, если не боишься. Кажется, чайник как раз закипел, хотя я не слышу свистка уже… целую вечность. У тебя есть сахар в карманах? У нас он вечно заканчивается в самый неподходящий момент.       Он спрыгнул с крыльца. Движения были легкими, пружинистыми. Фред подошел ближе, и склонил голову набок, разглядывая меня.       — Слушай, а у тебя глаза… странные, — он прищурился, вглядываясь в мое лицо. — Не могу понять. Какой это цвет?       Я замерла, боясь шевельнуться.       — Не знаю, — тихо ответила я. — Расскажи мне. Какой он?       Фред подался еще ближе. От него не пахло ни парфюмом, ни порохом, ни мастерской, ни карамелью как от его брата. Стерильная пустота. Чистый лист.       — Яркий, — уверенно сказал он. — Желтый. Знаешь, как у большой хищной птицы, которая долго смотрела на солнце, а потом решила спикировать. Красиво. И немного жутко.       Внутри меня всё обвалилось. Такой цвет я видела лишь однажды. У старой Яги, которая умирала в лесу, передавая остатки своей тяжелой силы. Если даже во сне, в Нави, моя природа проступала сквозь человеческий облик, то я была куда ближе к краю, чем мне хотелось думать.       Я внутренне подобралась. Фред продолжал улыбаться, готовый выдать очередную шутку, совершенно не понимая, что его время давно вышло в песок. Мертвые не должны думать о живых. Как только они вспоминают о тех, кто остался, их покой превращается в пытку.       Мне нужно было спросить его о Джордже, но так, чтобы не выдернуть его из этого блаженного неведения. Чтобы не разрушить его «солнечный день» правдой о могиле.       — Здесь… красиво, — я обвела рукой пустую серую поляну. — Ты ждешь кого-то? Может, хочешь что-то передать? Другу? Брату?       Фред на мгновение нахмурился. Тень облака пробежала по его лицу.       — Брату? — он почесал затылок. — Джорджу, что ли? Да он, небось, опять заперся в лаборатории и пытается изобрести порошок мгновенной тьмы, который не пахнет горелой резиной. Вечно он всё усложняет.       Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде на секунду промелькнуло что-то пугающе осознанное.       — А ты… ты его знаешь?       Я судорожно соображала, за какой крючок зацепиться.       — На самом деле, я… — я запнулась. — Я девушка Джорджа. Пришла вот познакомиться, пока он там в лаборатории возится. Собираюсь сейчас к нему, хотим провести вечер… ну, понимаешь, наедине. — Я сказала это, и ощутила как в груди заворочалось, заворчало. Ложь тяжелым камнем сорвалась с моих губ и легла на сердце.       Фред вскинул брови и весело присвистнул.       — Наедине, значит? Ну, Джорджи, времени даром не теряет.       Он засунул руки в карманы джинсов. Я видела, что его плечи и волосы будто припорошены мелкой белой пылью — известковой или каменной, как будто он только что выбрался из-под завала. В груди болезненно кольнуло. Мне до одури захотелось подойти и смахнуть этот налет с его куртки, но я знала: коснусь его — и морок может лопнуть, оставив вместо рыжего парня груду серого пепла.       — И как это я пропустил такую красавицу? — Фред шутливо прищурился, разглядывая меня с ног до головы. — Вечно всё самое лучшее достается этому ухоугнетателю.       Я почувствовала, как к щекам приливает жар. Смущение было таким нелепым здесь, в мире теней. Это просто автоматический флирт? Привычка, застрявшая в его мертвом разуме, или он и правда… Но я тут же оборвала себя. Какая разница? Фред мертв. Он — эхо, запертое в бесконечном «вчера». Даже если я для него первая красавица Британии, это не имеет значения.       Фред вдруг посерьезнел и посмотрел куда-то поверх моего плеча, в туман.       — Слушай, раз уж ты к нему… — он замялся. — Мы тут перед битвой кое-что затеяли. Ну, помнишь, ту заварушку в Хогвартсе? Мы ее, конечно, круто прошли, только я хоть убей не помню, чем там всё кончилось. Вырубился, что ли… В общем, я забыл ему сказать одну штуку по Перуанскому порошку мгновенной тьмы. Скажи, пусть добавит в состав тертый корень мандрагоры, вымоченный в настойке полыни. Тогда тьма будет еще и глушить звуки. Понимаешь? Идеальный побег.       Я сглотнула комок в горле и быстро закивала, стараясь запомнить каждое слово. Это было оно. То, за чем я пришла.       — Я передам, Фред. Обязательно.       Я кивнула, стараясь не смотреть на его шею, где под бледной кожей не билась жилка. Фред стоял слишком близко, и я невольно сравнивала его с тем, другим. Тот же разлет плеч, те же веснушки, рассыпанные по переносице, как созвездия. Но у того, в мире живых, взгляд всегда был немного надломленным, подернутым усталостью и вечной виной выжившего. А этот Фред — он был целым. Не только из-за ушей. В нем не было той тяжести, которая пригибала плечи его брата к земле последние два года.       Фред просиял, и на его щеках проступил призрачный румянец — не настоящий прилив крови, а просто память о том, как он обычно радовался удачной проказе.       — Еще бы он не был рад! — Фред самодовольно хмыкнул. — Без моих идей он бы до сих пор пытался заколдовать навозные бомбы так, чтобы они пахли фиалками. Унылое зрелище, поверь мне. Слушай, — Фред вдруг перестал паясничать и внимательно посмотрел на меня. — А ты ничего, симпатичная. Для девушки Джорджи — даже слишком. У него всегда был специфический вкус на девчонок, а тут… — он неопределенно помахал ладонью в воздухе. — В общем, передай ему, что я одобряю. Пусть только попробует тебя обидеть — я найду способ подсыпать ему икательные ириски прямо в овсянку.       Он коротко рассмеялся, и этот смех резанул меня по сердцу. Я представила, как приду к тому, другому, и скажу эти слова. Как он посмотрит на меня — с надеждой или с ужасом?       — Не обидит, — пообещала я, и голос мой дрогнул. — Он очень… он очень тебя ценит. Больше всего на свете.       Фред замер, и на мгновение его лицо стало пугающе серьезным. Пыль на его плечах зашевелилась, будто от невидимого сквозняка.       — Ну, это само собой, — тихо сказал он, и в его глазах на миг отразилось что-то похожее на глубокую, вековую тоску, которую он сам не мог осознать. — Мы же одна команда. Куда он без меня? И куда я без него?       Он тряхнул головой, сбрасывая наваждение, и снова широко улыбнулся.       — Ладно, беги к нему, а то он там, небось, уже всю лабораторию на уши поставил, тебя разыскивая. И не забудь про полынь! Это важно. Без полыни — просто пшик, а не побег.       Он отступил на шаг, возвращаясь к своему невидимому солнцу. Его фигура начала понемногу размываться в тумане, становясь частью этого странного, выдуманного дома.       — До встречи, снежинка! — сказал он прикладывая два пальца к голове в шутливом салюте. — Скажи ему, что я скоро буду. Как только закончу с этим чертовым крыльцом.       Я развернулась и потянула на себя дверь странного дома, чувствуя, как футболка в моих руках становится невыносимо тяжелой, впитывая холод Нави. Я не оборачивалась. Я знала, что за моей спиной парень, который никогда не повзрослеет, продолжает ждать завтрашнего дня, который для него так и не наступил.       Я проснулась от того, что по позвоночнику ударил разряд тока. Игла жгла спину каленым железом, выкручивая мышцы в судороге. Я заскулила, сворачиваясь клубком на мокрых от пота простынях. Пальцы до боли сжимали футболку Фреда, пережидая приступ боли от блокираторов.              Остаток ночи я не спала. Сидела на кухне, обхватив ладонями кружку с остывшим кофе, и слушала, как между стенами мечутся духи. Близость Нави подействовала на них как запах крови на хищников: они стали дергаными, злыми, их присутствие ощущалось как статическое электричество, от которого волоски на загривке вставали дыбом. Теперь им приходилось следить сразу за двумя домами, и это явно не добавляло им миролюбия.       Футболка Фреда лежала на столе. Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри ворочается холодный ком.       Я думала о том, как несправедливо устроена память. В Нави Фред выглядел здоровым. У него были целы уши, на лице не было первых морщинок у глаз, которые теперь навсегда прорезались у Джорджа. Он казался воплощением самой жизни — ироничный, подвижный, готовый в любую секунду выкинуть фокус. А в это время, буквально в паре метров от меня, в квартире над магазином приколов, его живой брат заново учился дышать в одиночку.       Джордж каждое утро собирал себя по кускам, как сложный механизм, детали которого погнулись при взрыве. Я видела, как он заставляет себя улыбаться покупателям, но внутри него как будто выключили свет. Он жил на автопилоте, руководя их общим делом, которое превратилось для него в памятник. Живой человек превращался в тень, в то время как настоящий призрак на той стороне продолжал сиять ярче любого солнца.       Я вспомнила известковую пыль на плечах Фреда. Это не была садовая пыльца. Это были следы обломков замка, который рухнул на него два года назад. Он носил свою смерть на куртке, как почетный знак, совершенно её не замечая. Для него битва еще не закончилась, она просто встала на паузу, оставив его в вечном предвкушении победы.       Человеческая жизнь казалась мне сейчас ужасно хрупкой и нелепой. Мы тратим столько сил, чтобы построить стены, накопить вещи, а в итоге всё сводится к горстке серого пепла и одной недосказанной фразе о рецепте порошка. Джордж отдал бы всё состояние «Всевозможных волшебных вредилок», чтобы просто посидеть на той нелепой лестнице рядом с братом. А Фред даже не знал, что его нужно жалеть.       Я провела пальцами по шву футболки. Ткань была старой, выстиранной сотни раз, сохранившей форму тела, которого больше не существовало в Яви. Потеря — это не когда кто-то уходит. Потеря — это когда ты остаешься, а мир вокруг продолжает делать вид, что ничего не изменилось. Джордж остался. Он руководил магазином, шутил, обедал, но каждый его жест был пропитан этим невидимым отсутствием второй половины.       Холодный ком в груди не проходил. Я знала, что принесу Джорджу этот рецепт. Я знала, что дам ему это призрачное «привет» из Нави. Но я также понимала, что эта ложь о «девушке брата» и короткое свидание с тенью — лишь временная заплатка на огромной дыре. Мертвые в Нави остаются молодыми и целыми, им не больно. Больно только тем, кто вынужден каждое утро просыпаться и помнить, что завтрашний день снова придется проживать за двоих.       Вспомнив слова Фреда про глаза, я, тихо чертыхаясь и тяжело опираясь на трость, дохромала до ванны. Колено после перехода ныло тупой, изматывающей болью. В зеркале на меня смотрели привычные малахитовые радужки, но у самого зрачка, в самой глубине, дрожали золотистые вкрапления, похожие на искры в затухающем костре.       — Показалось, — прохрипела я, плеснув в лицо ледяной водой. — Просто усталость. Навь застит взор, Вера, не бери в голову.       За полчаса до открытия магазина, я решила, что Джорджу пора вставать. Соседство с «Всевозможными волшебными вредилками» приучило меня к тому, что тишина за стеной — признак либо глубокого обморока, либо готовящейся катастрофы. К тому же, мне нужно было отдать футболку, пока решимость не выветрилась вместе с запахом полыни.       Я позвала Прохора. Это было чисто бытовое решение: идти самой, стучать в дверь и ждать, пока заспанный Уизли сообразит, кто пришел, было выше моих сил. Нога горела.       — Прохор, — позвала я домового, который затаился в углу темным сгустком. — Буди нашего арендодателя. Аккуратно, просто… дай ему понять, что пора открываться.       Домовой маслянистым пятном стек по стене и бесшумно просочился за перегородку. Видимо, у Прохора и меня были разные представления об «аккуратности». Спустя пару минут из-за стены, где здания сливались в одну кладку, донесся приглушенный, но предельно четкий рык:       — Да твою ж мать!.. Какого хера?! Уйди, скотина… блядь!       Послышался грохот — судя по звуку, обрушилась пирамида из пустых коробок или перевернулся столик. Я удовлетворенно хмыкнула, хотя в глубине души стало немного неловко перед соседом. Подхватив трость и бережно свернутую футболку, я вышла на улицу, к его входу.       Джордж открыл дверь через минуту. Выглядел он паршиво: рыжие волосы стояли дыбом, лицо бледное, глаза — злющие и до смерти перепуганные одновременно. В них еще плескался остаточный ужас, который бывает у людей, когда их будит не будильник, а сырая хтоническая жуть, дышащая в самое ухо.       Он тяжело дышал, сжимая дверную ручку так, будто хотел ее оторвать. На нем была только растянутая серая майка и помятые пижамные штаны. Я невольно скользнула взглядом по его фигуре. Годы квиддича и ежедневная беготня по складу не прошли даром: под тонким трикотажем угадывался жесткий каркас мышц, широкие плечи и крепкие, жилистые руки, покрытые россыпью веснушек и мелкими шрамами от магических ожогов. Он был крепко сбитым парнем, в котором чувствовалась скрытая, пружинистая сила, но сейчас эта сила явно хотела меня прибить.       — Северная, — выдохнул он, узнав меня, и его плечи чуть опустились, хотя пальцы всё еще подрагивали. — Ты… Какого дьявола это было? У меня чуть сердце через задницу не выскочило.       — Доброе утро, Джордж, — сказала я как можно спокойнее, стараясь не разглядывать его слишком откровенно. — Прости за Прохора, он иногда слишком буквально понимает просьбу «разбудить».       Я сделала вид, что не замечаю его полураздетого состояния, и протянула ему сверток.       — У меня есть кое-что для тебя. И… совет по Перуанскому порошку. Послушаешь?       Я приподняла бровь, недвусмысленно намекая, что стоять на пороге мне не с руки. Джордж что-то проворчал — кажется, в мой адрес и адрес моих родственников до пятого колена, — но впустил меня внутрь.       Когда за нами закрылась дверь, я обернулась к нему.       — Он просил передать по поводу перуанского порошка. Сказал, нужно добавить тертый корень мандрагоры и вымочить в полыни. Тогда тьма будет глушить звуки. «Идеальный побег», так он это назвал.       Джордж изменился в лице мгновенно. Всё его раздражение испарилось, сменившись такой острой, материально ощутимой болью, что мне захотелось отвернуться. Он издал короткий, ломаный смешок, дошел до ближайшего стула и буквально рухнул в него, закрыв лицо руками.       — Значит, мандрагора… — прошептал он в ладони. — Мы спорили об этом за неделю до… Черт.       Джордж сидел, ссутулившись, и его широкие плечи, которые минуту назад казались мне олицетворением силы, теперь выглядели костлявыми и хрупкими. Он не двигался. Я стояла рядом, перенося вес на здоровую ногу.       — Он выглядел… — начал он, не отнимая рук от лица. Голос был глухим, бесцветным. — Он был там? Ну, знаешь. В этом твоем… месте?       — Он чинил крыльцо, Джордж, — тихо ответила я, рассматривая товары на полке, чтобы не пялиться на его дрожащие пальцы. — Ругался, что ты вечно всё усложняешь. И что у тебя плохой вкус на девчонок.       Джордж резко отнял ладони от лица. Глаза были красными, но он не плакал. Он посмотрел на меня, и в этом взгляде на секунду мелькнул тот же парень, которого я видела в Нави.       — Скотина, — выдохнул он, и на его губах появилась кривая, болезненная усмешка. — Даже с того света умудряется давать советы по бизнесу и критиковать мою личную жизнь. Типичный Фред.       Он замолчал, глядя куда-то сквозь меня.       — Я ведь пробовал мандрагору, — вдруг сказал он тише. — Месяц назад. Но я добавлял её в настойку крапивы. Получалось дерьмо. Слишком много дыма, мало толка. А он сказал — полынь…       Я прислонилась к прилавку, чувствуя, что совершаю очередную ошибку. Но ложь сейчас была бы еще хуже.       — Он даже не знает, что умер, Джордж. Для него это просто длинный погожий день. Он живет в странном доме, который собран из обломков кораблей и карет. Сидит на крыльце и ждет солнца. Он… он там счастлив, в своем неведении.       Джордж молчал, переваривая мои слова, а я смотрела, как в утреннем свете Косого переулка пылинки танцуют над его рыжей головой.       — Это Нора, — тихо произнес Джордж, и в его голосе прорезалась странная, ломкая нежность. — Точно она. Лестницы в никуда, каретные колеса… Отец всегда что-то пристраивал, когда нам становилось тесно. Значит, он там, дома…       Джордж откинулся на спинку стула, глядя куда-то мимо меня, в пустоту торгового зала.       В горле встал колючий ком. Я не знала, что делать. С призраками всё просто — им нужны либо требы, либо чтобы их оставили в покое. С живыми, которые потеряли половину себя, я была абсолютно беспомощна.       — Мне… мне пора, — выдавила я, хватаясь за набалдашник трости. — Дела. Там… дома. Много работы с привязкой, нужно всё проверить.       Джордж медленно кивнул, не поднимая глаз.       — Спасибо, Вера, — тихо, почти одними губами произнес он. — Правда. Спасибо.