Глава восьмая, О коварстве уз сердечных.

      Я практически выбежала из магазина, насколько это было возможно с моей ногой, стараясь не слушать, как колокольчик-баньши вновь истошно орет мне в спину. Неловкость душила. Утешать — это не по моей части. Я умею договариваться с Навью, но я понятия не имею, какие слова могут заштопать такую дыру в человеке.       Едва переступив порог своего дома, я захлопнула дверь и сползла по ней вниз. Трость с глухим стуком покатилась по паркету, но я даже не шелохнулась. Закрыла лицо руками, пытаясь унять дрожь в коленях и этот дурацкий, неуместный жар сочувствия в груди.       «Дура, — ругала я себя, впиваясь пальцами в виски. — Какая к черту эмпатия? Ты здесь чужая. Ты инструмент. Эмпатия в твоем деле — это лишний балласт, который рано или поздно потянет тебя на дно вслед за твоими покойниками».       Но перед глазами всё равно стоял рыжий парень на серой поляне.

***

      Прошла почти неделя. Джорджа не было видно, только по вечерам через общую стену доносились глухие удары или звон разбитого стекла — видимо, он с головой ушел в свои взрывные опыты. Я старательно забивала голову работой. Нашлось несколько клиентов из тех, кто предпочитает решать магические неурядицы без участия Министерства и лишней писанины. Задачи были пустяковые, кошельки — солидные, но спокойствия это не приносило.       Каждую ночь я ложилась в постель, как на плаху, ожидая, что Навь дернет за поводок. Но снилась всё та же дрянь: домовина, гнилой запах прели и Леший, который с чавканьем обгладывал мою костяную ногу, пытаясь добраться до живой плоти.       На шестой день Джордж объявился на моем пороге. Выглядел он почти нормально — умытый, причесанный и даже выдавил из себя какую-то шутку. Он снова благодарил, увлеченно рассказывал, как модифицировал порошок и что эффект превзошел все ожидания.       — Это работает, Вера. Реально работает, — Джордж прислонился к дверному косяку, и я заметила, что на его пальцах прибавилось свежих пластырей. — Идеально для того, чтобы свалить с семейного ужина, когда мама начинает заводить шарманку про женитьбу Рона.       Он попытался усмехнуться, но уголок рта дернулся. Я видела, что он не спал. Под глазами залегли тени.       — Фред всегда говорил, что я слишком парюсь, — вдруг добавил он, глядя куда-то в пространство над моей головой. — Он всегда…       Я молча жестом пригласила его на кухню. Пока он говорил, я налила ему кофе и села напротив, изучая его лицо.       — Слушай, а он… он там не спрашивал, почему я не прихожу? Ну, на то крыльцо.       Вопрос ударил под дых.       — Нет, — ответила я. — Он думает, что ты в лаборатории. Он уверен, что ты просто занят делом. Для него прошло всего пять минут с вашей последней встречи.       — Пять минут, — повторил Джордж. — А здесь — два года, три месяца и четырнадцать долбаных дней…       Когда он взял паузу, я заговорила, медленно подбирая слова.       — Знаешь, Джордж… Живые должны жить настоящим. Мертвецы — это якоря. У нас есть старая сказка о вдове, которая так отчаянно звала погибшего на войне мужа, что он однажды пришел к ней на порог. Только это был уже не муж, а голодная оболочка, которая выпила её досуха.       Джордж горько усмехнулся, глядя в чашку.       — Я пытаюсь, Вера. Честное слово, пытаюсь все эти два года. Но это как с моим ухом… Его нет, а я постоянно его чувствую. Фантомная боль, понимаешь? Будто от меня отрезали кусок, а рана так и не затянулась.       — Я понимаю, — глухо ответила я. — Почти понимаю. Но есть правила. Твое отсутствующее ухо, даже если оно каким-то чудом отрастет обратно, не будет жрать твою жизненную силу, чтобы поддерживать свое неправильное существование. А Фред — будет. Своим присутствием в твоих мыслях он тянет тебя туда, где солнца нет.       Джордж замолчал, уставившись в пространство.       — Знаешь, — сказал он, — я много раз думал, что, наверное, проще было бы просто умереть. Там бы мы хотя бы…              У меня внутри всё перевернулось от ужаса. Прежде чем я успела сообразить, что делаю, я подалась вперед и мертвой хваткой вцепилась в его ладонь. Его кожа была горячей, моя — ледяной.       — Не смей, — горячо выдохнула я, глядя ему в глаза. — Жизнь — это самое ценное и единственное настоящее, что у тебя есть. Если ты уйдешь туда сейчас, ты не встретишь его. Ты попадешь в свой собственный «пузырь» одиночества, где не будет Фреда. Там вообще ничего не будет, Джордж. Только пустота, которую ты принесешь с собой.       Он вздрогнул от моего прикосновения, но руку не убрал.       Я медленно отняла руку, чувствуя, как по пальцам пробежал запоздалый разряд неловкости. Кожа в том месте, где я сжимала его запястье, казалась опаленной его теплом.       — Прости, — буркнула я, отводя взгляд.       Джордж скупо усмехнулся, разглядывая свои пальцы.       — Зато я получил окончательное подтверждение. Ты действительно всегда такая холодная на ощупь, Вера. Я уж грешным делом подумал, что ты просто перед выходом руки в в леднике для зелий держишь.       — Это граничит с оскорблением, — сухо подметила я, возвращаясь к своему кофе.       Он покачал головой и как-то виновато развел руками.       — Признаю. Манеры я подрастерял знатно.       Джордж замолчал на мгновение, вертя в руках пустую чашку, а потом спросил уже тише:       — Слушай… а что это за место? Куда ты ходила. Расскажешь?       Я внутренне поморщилась. Объяснять механику Нави тому, кто вырос на британских сказках о привидениях — задача неблагодарная. Но, глядя на его серьезное лицо, я вздохнула и заговорила, подбирая слова.       — Это Навь, Джордж. Там нет солнца, только вечные сумерки, серые и густые, как дым от сырых дров. Птицы там не поют, а звери… они как тени самих себя, бродят по черному папоротнику и ничего не ищут. Там течет река Смородина, костяная и холодная. И у каждого, кто туда попал, есть свой двор. Свой маленький мир, собранный из того, что человек любил или о чем жалел больше всего.       — Звучит… — Джордж замялся, подбирая слово. — Звучит почти красиво. Как старинная легенда.       Я посмотрела на него в упор.       — Это красиво только на словах, мистер Уизли. В «Колдовстворце» учат варить зелья и чертить круги, — я криво усмехнулась, отодвигая пустую чашку. — То, что делаю я… этому не учат в классах.       — Значит, это какая-то темная магия? — В глазах Джорджа вспыхнул исследовательский азарт, от которого мне стало тошно. — Семейные секреты?        Я встала, подошла к серванту и достала тяжелую бутылку огневиски — подарок от вчерашнего клиента, за изгнанного из портрета призрака его тещи.       — Знаешь, Уизли, — я с глухим стуком поставила два стакана на стол, — я не готова вываливать это всё за чашечкой кофе. Либо мы пьем, либо закрываем тему.       Джордж оценил этикетку, вскинул брови и коротко кивнул:       — Справедливо. Наливай.       Я разлила. Огневиски обожег горло, на мгновение приглушив ноющую боль в бедре. Я смотрела, как Джордж ждет продолжения, и не знала, с чего начать.       Как рассказать человеку, выросшему в уютном доме, про тот день в пятнадцать лет? Когда за мной в школу пришла «бабушка». Морок был безупречным — добрая старушка в платочке, каникулы, пирожки… А в лесу морок сполз, обнажив вонючую, полуистлевшую хтоническую тварь, от которой несло сырой землей и разложением.       Она тогда сказала, что я обещана ей матерью. Сказала, что я — ошибка. Что моя мать выкупила отца у Нави, а потом заставила мертвеца зачать ребенка. Мой дед, узнав об этом преступлении против природы, убил их обоих, но меня тронуть не смог.       — Я провела сорок дней в домовине на липовых сваях, — заговорила я, глядя в дно стакана. Голос звучал сухо и ровно. — Это такой гроб над землей. Без еды, почти без воды. Медитировала, пока граница между мирами не стерлась в пыль. А этот гроб со мной внутри шел через уральскую тайгу прямо в Навь. Пешком.       Джордж замер с поднятым стаканом.       — Там я встретила Лешего, — я невольно коснулась своей костяной ноги через ткань штанин. — Это была гора из мха, костей и ярости. Он отожрал всё мясо с моей ноги, пока я пыталась доползти до входа. Оставил только кость.       Я сделала еще глоток, чувствуя, как перед глазами всплывают белые стены министерского госпиталя. Омерзение в глазах медсестер. Холодный металл «Иглы», которую вшивали мне в позвоночник, чтобы я никогда не могла войти в Навь своими ногами, по Калинову мосту. И Печать Сирин на кости моей ключицы, чтобы я не вытащила армию мертвецов из Нави.       Как будто бы мне этого очень хотелось в мои пятнадцать, ага       — Когда я вернулась в школу, друзья на меня больше не смотрели, Джордж. Они чуяли Навь. Они видели во мне не Веру, а сосуд для Яги. Опасный, дефектный, ходячий артефакт.       Я подняла взгляд на Джорджа.       — Так что нет, в школе этому не учат.       Джордж выдохнул и залпом опрокинул в себя стакан. Тяжелое дно со стуком опустилось на стол, и он тут же потянулся за бутылкой, наливая себе вторую порцию. Я наблюдала за ним с кривой, почти злой усмешкой.       Добро пожаловать в мой мир, Уизли. Здесь не раздают конфет за храбрость.       — А нога… — он запнулся, глядя куда-то в район моих колен. — Ты сказала, там только кость. Это… это проклятие? Его нельзя снять?       Вместо ответа я щелкнула пальцами, снимая тонкий слой иллюзии, который поддерживала машинально, даже во сне. Затем бесцеремонно задрала штанину.       В тусклом свете кухни блеснула голая, идеально белая кость. Ни мышц, ни кожи, ни сосудов — только древняя, мертвая структура, каким-то чудом и потусторонней магией скрепленная с моим тазом.       Джордж медленно поставил стакан на стол, не отрывая взгляда от белой кости. Я ждала чего угодно: жалости, тошноты, формального «мне жаль».       Вместо этого Джордж протянул руку.       — Можно? — хрипло спросил он.       Я кивнула, окаменев. Его ладонь легла прямо на холодную, гладкую поверхность кости.       Я не чувствовала прикосновения нервными окончаниями — их там не было.       — Блядь… — выдохнул он. — Вера, это же… это как вечный прикол, который зашел слишком далеко. Ты буквально стоишь одной ногой в могиле. Каждый чертов день.       Он поднял глаза на меня. В них не было отвращения. Было некое дикое, почти братское узнавание.       — Мы с Фредом всегда думали, что магия — это… ну, искры, смех, способ превратить крысу в желтый пудинг, — он убрал руку и залпом допил остатки виски. — А потом наступил май девяносто восьмого, и оказалось, что магия — это когда стена падает на твоего брата, а ты даже не можешь повернуть время вспять, потому что все маховики разбиты к чертям собачьим.       Он криво усмехнулся.       — Твоя нога… Она честная. Понимаешь? Она не врет, что всё в порядке. А я… я каждое утро рисую себе лицо, надеваю этот ебучий оранжевый пиджак и иду продавать радость в банках, хотя внутри у меня такая же сухая кость. Только она в районе ребер.       Джордж снова потянулся к бутылке, но замер.       — Значит, ты… А кто ты?       Я усмехнулась — горько, резко.       — Кто я? Технически, всё та же Вера Северная, сова из Министерства не промахнется. А по факту… Яга я, Джордж. Только бракованная. Недопрошедшая инициацию, застрявшая в дверном проеме между «здесь» и «там».       Я постучала пальцами по ключице, там, где под кожей жглась невидимая Печать.       — Яга — это не бабка в ступе из наших сказок, и уж точно не объект для подкатов. Это должность. Тысячелетняя штатная единица. Я — дверь, понимаешь? Живая, дышащая, вечно болящая дверь, которая стережет проход к Калинову мосту. Моя работа — стоять на пороге и следить, чтобы всякие малолетние дебилы из «Колдовстворца» не лезли в Навь за острыми ощущениями, а оттуда, в свою очередь, не вылазило то, чему положено гнить в безмолвии.       Я сделала еще глоток огневиски. Горло обдало жаром, но внутри всё равно оставался лед.       — Хранитель для идиотов и засов для мертвецов. Завидная карьера, правда? Уизли, ваш Кингсли с его аврорами обзавидовались бы такой зоне ответственности. Только у них — статус и кабинеты в Министерстве, а у меня — костяная нога и «Игла» в позвоночнике.       Джордж смотрел на меня, не мигая. В его глазах отражался тусклый свет лампы и, кажется, что-то еще.       Понимание?       — Значит, ты… как Хранитель Тайны, — медленно произнес он, пробуя аналогию на вкус. — Только Тайна — это Смерть, а ты — сама дверь в сейф.       — Хранитель без права передать Тайну кому-то другому, — отрезала я. — Яга — это переход. Тот, кто помогает уйти, и тот, кто не дает вернуться.       Он снова наполнил стаканы.       — Значит, наставляешь дебилов, чтобы не совались в Навь? — он хитро прищурился, и в этом взгляде на миг промелькнул другой Джордж, мастер хаоса. — Считай, что с одним дебилом ты уже провалила миссию. Я ведь уже там. Одной ногой, прямо как ты. Только у меня кость не снаружи, а где-то в районе совести.       — Добро пожаловать в Хогвартс для калек, Джорджи, — я чокнулась своим стаканом о его. — Первое правило: не верь Яге на слово. Второе: полынь помогает, но ненадолго.       Мы выпили. Глухо, в два захода, как люди, которые точно знают, что за этим рассветом не наступит исцеления, но наступит еще один день, который нужно просто пережить.       — Знаешь, — добавил он, вытирая губы тыльной стороной ладони, — если ты дверь, то я, пожалуй, буду тем самым парнем, который прислонился к косяку и отказывается уходить. Уютно тут у тебя. Мрачно, воняет полынью, и никто не спрашивает «как ты, Джордж?».       — Только попробуй наследить на моем пороге, Уизли, — проворчала я. — У меня Прохор очень ревностно относится к чистоте в прихожей. Можешь лишиться не только второго уха, но и чего-нибудь более функционального.       — Рискну, — подмигнул он. — После встречи с твоим «аккуратным» домовым мне уже море по колено.       Я криво усмехнулась, чувствуя, как алкоголь развязывает язык больше, чем следовало.       — Ты знаешь, Я должна была применить к нему что-то вроде Империуса, выставить за дверь его же иллюзорного дома. Сказать: «Фредди, парень, твой час пробил, пора на тот свет». А я сидела с ним на крыльце и врала, что я твоя девушка. Видимо, Яга из меня еще хуже, чем балерина. Издержки производства, знаешь ли. Тяжело быть дверью, когда в тебя постоянно стучат те, кому ты еще не готова отказать.       — Моя девушка? — Джордж замер, и его брови взлетели так высоко, что едва не скрылись под рыжей челкой. — Ты сказала Фреду… что ты моя девушка?       Он издал короткий, лающий смешок, который тут же перешел в какой-то сдавленный кашель. Он смотрел на меня так, будто я только что призналась, что держу в подвале живого гиппогрифа. В этом взгляде смешалось всё: дикое, неуместное веселье, шок острая боль, которую он так тщательно прятал за ярки пиджаком.       — Вера, ты серьезно? — он подался вперед, вглядываясь в мое лицо. — Из всех возможных легенд… Из всех ролей во вселенной… Ты выбрала это?       Я почувствовала, как по затылку пополз жар. В Нави эта ложь казалась единственным спасательным кругом, за который можно было ухватиться, чтобы не утопить Фреда в правде о его собственной смерти. Здесь, на залитой тусклым светом кухне, под пристальным взглядом живого Уизли, она звучала как полнейший бред сумасшедшего.       — Это было… творческое решение, — буркнула я, уставившись в свой стакан. — Мне нужно было обосновать свое присутствие. Мертвецы в Нави очень подозрительны к чужакам, которые шастают по их дворам. А «девушка брата» — это универсальный пропуск. Фред сразу расслабился. Начал шутить. Даже одобрил твой выбор. Ну не скажу же я ему что я арендую у тебя соседнее с вами помещение, что так мы с тобой познакомились, а еще ты прикрыл меня с моим «выводком» домашних духов перед аврором-Поттером!       Джордж зашелся в беззвучном смехе, прижав ладонь к груди. Плечи его мелко подрагивали.       — О, Мерлин… «Арендую помещение», — выдавил он сквозь зубы. — Да, это звучит чертовски романтично. Представляю: «Знаешь, Фредди, она снимает у меня склад под хтоническую жуть и водит дружбу с нелегальными духами, это была любовь с первого взгляда на договор аренды». Ты права, Вера. Твой вариант был… гуманнее.       Он вдруг посерьезнел.       — Ты сказала, он одобрил? — тихо переспросил он. — И что именно он сказал?       Я сделала вид, что крайне заинтересована осадком на дне своего стакана.       — Сказал, что у тебя всегда был специфический вкус на девчонок, — я криво усмехнулась. — Но что я «ничего так, симпатичная». И пообещал подсыпать тебе икательные ириски в овсянку, если ты попробуешь меня обидеть.       Джордж замер. На мгновение мне показалось, что он сейчас сорвется — либо в рыдания, либо в ярость. Его пальцы судорожно сжали край стола. Но он только глубоко, прерывисто вздохнул.       — Ириски… — прошептал он. — Это его любимая угроза. Он всегда так говорил, когда мы спорили из-за Анжелины или еще кого…       Он поднял глаза на меня.       — Знаешь, Вера, раз уж ты впутала нас в это… раз уж ты теперь официально «моя девушка» для того, кто видит нас насквозь, — он сделал паузу, и его голос стал ниже, — нам придется очень постараться. Потому что если Фред за нами присматривает, мы не можем его разочаровать.       — Я не «твоя девушка» — я откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди, разглядывая его сквозь сощуренные глаза — это было прикрытие, ложь во благо, называй как хочешь, но такая как я тебе не нужна. — Сурово сказала я.       Нет, безусловно, было бы классно наконец-то, за кучу лет завести нормальные отношения, а не унизительный результат чьего-то спора «Замути с Верой-Ягой-костяной-ногой», но я в это не верила. Я не верила в то, что успешный бизнесмен и герой местной войны, красивый в общем-то парень, сидящий напротив меня, рассмотрит меня когда-то всерьез, а не как очередную шутку, которые они с братом, похоже очень любили.       Джордж медленно поднес стакан к губам, сделал крошечный глоток и поставил его обратно.       — «Такая, как ты», — негромко повторил он, смакуя каждое слово, будто оно было горьким на вкус. — А какая ты, Вера? Резкая? Холодная? С костяной ногой и секретами, от которых у министерских чинуш волосы дыбом встают?       Он поднял на меня взгляд. Там была усталость человека, который слишком долго смотрел в бездну и теперь узнал в моем лице кого-то, кто не просто видел эту бездну, а прописан в ней по праву рождения.       — Ты думаешь, я ищу «нормальности»? — Джордж криво усмехнулся, подавшись вперед. — После того, как я потерял ухо, брата и половину собственной души? После того, как мой лучший друг победил смерть в лесу, а я каждое утро вижу в зеркале напоминание о том, что мир никогда не станет прежним?       Он коротко, рвано выдохнул и придвинул свой стул ближе. Расстояние между нами сократилось до опасного. Я чувствовала запах его одеколона — что-то цитрусовое, перемешанное с пороховой гарью и застарелым кофе.       — Для «нормальных» отношений у меня есть целый Косой переулок ведьм, которые мечтают выйти за «того самого Уизли». Они смотрят на мой пиджак, на мой счет в Гринготтсе и на мою готовность шутить. Но ни одна из них не знает, каково это — чувствовать, как внутри тебя все выжжено добела. А ты — знаешь.       Его пальцы снова коснулись моей руки, мягко, почти невесомо очерчивая линию костяшек.       — Не строй из себя чудовище, Вера. Ты не дверь. Двери не врут мертвецам, чтобы подарить им еще пять минут счастья. Двери не вцепляются в руку живому человеку, когда он говорит о смерти. Это делают люди. Сломанные, злые на судьбу, но живые.       Я попыталась выдернуть руку, но он не пустил.       — Джордж, мы пьяны. Оба. — Твердо сказала я, следя за его пальцами, которые мягко чертили невидимый рисунок на тыльной стороны моей руки. Мне было немного щекотно, и чего скрывать — приятно. Но внутри росло тяжелое как чугунная плита онемение.       Быть может — застарелая травма человека, который привык думать, что ничего хорошего от парней ждать не стоит. Я уже как-то смирилась с мыслью, что до моей смерти моими вечными спутниками будет мрачная домашняя хтонь по имени Прохор, хтонь Запечная — Шурша, да хтонь банная, подвальная — Кудель. А что, при трех мужиках девка. Правда мужиков этих нужно кровью потчевать, да и ласковых слов от них не дождешься.       Но так заманчиво было бы сейчас положить ему голову на плечо, вдохнут теплый живой запах, почувствовать себя…       Нет, Северная. Это обман.       Я отдернула руку так резко, что стакан на столе жалобно звякнул, едва не опрокинувшись.       — Хватит, Уизли, — сухо сказала я. — Мы оба сейчас пытаемся заполнить пустоту внутри чем-то подвернувшимся под руку. Завтра утром ты проснешься, вспомнишь про костяную ногу и про то, что твоя «девушка» где-то добывает кровь, чтобы задобрить домовых, и тебе станет не по себе.       Джордж не шелохнулся. Он остался сидеть в той же позе, только пальцы его, лишившиеся опоры, медленно сжались в кулак на полированном дереве стола.       — Кровь, значит? — он невесело усмехнулся, глядя в пространство между нами. — Меня сложно напугать рационом твоих домашних питомцев.       Он поднял на меня глаза. В них было странное, спокойное упрямство.       — Ты думаешь, я маленький мальчик, который испугался страшилки на ночь? Вера, я пережил войну. Я видел, как люди превращаются в пыль. Я видел предательство и верность там, где их не ждали. Ты можешь сколько угодно строить из себя ледяную статую, но я видел, как ты сейчас смотрела на мою руку.       Я встала, опираясь на трость, и начала методично убирать стаканы в раковину.       — Иди домой, Джордж, — сказала я, не оборачиваясь. — У тебя завтра магазин открывается в восемь. Тебе нужны силы, чтобы улыбаться.       Джордж не двинулся с места. В тишине кухни было слышно только, как в недрах плиты Шурша приглушенно возится с угольком, а за окном мелкий лондонский дождь сечет по стеклам.       — Улыбаться — это механический процесс, Вера, — негромко произнес он мне в спину. — Мышцы сокращаются, зубы обнажаются. На это силы не нужны. Силы нужны на то, чтобы не разбить зеркало, когда в нем отражается только половина тебя.       Я замерла у раковины, сжимая в руках пустой стакан так сильно, что костяшки побелели. Ярость и тоскливое узнавание боролись внутри, как два голодных пса. Мне хотелось обернуться и закричать. Но я только плотнее сжала губы.       — Прохор, проводи гостя, — бросила я в пустоту.       Из угла отделилась густая, тяжелая тень. Домовой поплыл по полу маслянистым пятном, в котором тускло мерцали два желтых глаза. Воздух в комнате мгновенно стал холодным и пахнущим старым подвалом. Прохор не любил долгих прощаний.       Джордж медленно поднялся. Его движения были тягучими, как у человека, выходящего из глубокого сна.       У самой двери он остановился. Прохор замер у его ног, предупреждающе вибрируя всем своим бесформенным телом.       — Знаешь, — Джордж обернулся, его рука уже лежала на дверной ручке, — ты можешь выставлять меня за дверь сколько угодно. Можешь даже натравить на меня своего лохматого телохранителя. Но ты сама сказала: Фред одобрил. А он никогда не ошибался в людях.       Он открыл дверь, и в прихожую ворвался сырой ночной воздух Косого переулка.       — Спокойной ночи, Вера. Попробуй сегодня не сниться Лешему. Ему от твоей ноги всё равно одни убытки — сплошной кальций, никакой радости.       Дверь захлопнулась с тихим щелчком.       Я еще долго стояла у раковины, глядя на свое отражение в темном окне. В тусклом свете я казалась себе еще более бледной, чем обычно. Личина на ноге давно сползла, и в стекле отражался край белой, матовой кости, выступающей из-под штанины.       — Дура, — тихо сказала я пустоте. — Совсем дура.       Из угла донеслось недовольное, вибрирующее ворчание. Домовой явно не разделял моего напускного спокойствия. Он-то чувствовал всё: и то, как у меня дрожали руки, и ту огромную, липкую ложь, которой я пыталась прикрыть внезапную брешь в своей броне.       — Заткнись, — огрызнулась я, подхватывая трость. — Твое дело — за дверью следить, а не в моей голове копаться.       Я доковыляла до кровати и рухнула на неё, не раздеваясь. Закрыла глаза, надеясь на глубокий сон без сновидений.       В ту ночь мне не снилось ничего. Ни домовины, ни Лешего, ни замерзших полей Нави. Глухой сон без сновидений — редкое милосердие, которое случалось со мной только после доброй дозы спиртного. Я провалилась в темноту, всё еще ощущая на коже призрачное тепло чужих прикосновений, которое было куда опаснее любого хтонического монстра.

***

      Жизнь как-то сама собой вошла в колею. Джордж оказался на редкость понятливым: ни лишних взглядов, ни напоминаний о том пьяном вечере и уж тем более об этом дурацком разговоре. Мы общались ровно, почти по-деловому. Пару раз в неделю я видела его мельком, когда заносила оплату или сталкивалась в дверях. Клиенты потихоньку шли. Денег хватало, но в груди поселилась какая-то мутная, тяжелая взвесь, которую не получалось списать на погоду или усталость.       В конце месяца я занесла аренду. Мы перекинулись парой дежурных фраз о погоде и поставках.       Я высыпала на прилавок галеоны. Металл звякнул сухо и тяжело.        Весь день я дышала пылью веков и запахом прогорклого жира, и сейчас единственное, чего мне хотелось — это запереться у себя и уснуть на сорок часов, пока мир не перестанет плыть перед глазами.       Джордж смахнул монеты в ладонь. Привычно подбросил, прикидывая вес — механический жест торговца, за которым пряталась странная, застывшая настороженность.       На нем был нелепо-яркий оранжевый пиджак, а на лице играла дежурная полуулыбка, за которой было не разобрать, что именно сейчас тлеет у него в груди.       — Спасибо, Вера. — он прислонился к косяку, засунув свободную руку в карман брюк. — Кстати, о поставках. Аврорат скупил первую партию целиком. Поттер даже прислал сову — спрашивал, не подмешал ли я туда сыворотку правды. Говорит, задержанные начинают раскалываться через пять минут. Наверное, от ужаса.       Он коротко усмехнулся, но я заметила, как его взгляд на мгновение соскользнул ниже, задержавшись на моей трости. Я переступила с ноги на ногу, чувствуя, как белая кость внутри отзывается тупой, тянущей болью на смену погоды.       — Рада, что советы покойников помогают бизнесу, — буркнула я. — Но я сейчас не в форме для производственных совещаний, мистер Уизли. Давай в другой раз.       Джордж не шелохнулся. Улыбка на его лице стала чуть тоньше.       — Слушай, — он замялся, и это было так на него не похоже, что я невольно замерла. — Я тут подумал... может, сделаем перерыв в этой бесконечной работе? Завтра в восемь, в «Дырявом котле» будет выступать какая-то новая группа, говорят, поют что-то приличное. Придешь? Без обязательств.       Он смотрел на меня спокойно, как будто даже не заинтересованный в моем ответе.       Захотелось рассмеяться ему в лицо — зло и горько.       — Джордж, посмотри на меня, — я обвела рукой свой помятый вид и бледное, почти серое от усталости лицо. — Огневиски в ту ночь закончился, туман рассеялся. Какой «Дырявый котел»? Ты хочешь сидеть в баре с ходячим напоминанием о том...       Он сделал шаг вперед, бесцеремонно вторгаясь в мое личное пространство. Запах пороховой гари и цитруса снова ударил в нос, выбивая из головы остатки здравого смысла.       — Я хочу посидеть в баре с кем-то, кто не будет смотреть на меня с жалостью, Вера, — тихо перебил он, и маска весёлого лавочника за секунду окончательно осыпалась. — Все, кто заходит сюда, видят «того самого Уизли, который потерял брата». Они подбирают слова, они вздыхают, они стараются не шутить слишком громко. А ты... С тобой мне не нужно играть роль героя войны. С тобой я могу просто быть парнем с одним ухом и пустой дырой в ребрах.       Он заглянул мне в глаза, и я увидела в них невыносимую, черную тоску, которую невозможно заштопать ни магией, ни временем.       — Приди, — повторил он. — Один вечер. Подышим воздухом.       Я открыла рот, чтобы выдать заранее заготовленное «нет». Чтобы напомнить ему про свою костяную ногу, про Прохора, про то, что Яга не ходит на свидания. Но слова застряли в горле. Перед глазами вдруг всплыл Фред на том сером крыльце. «Он одобряет», — пульсировало в голове.       — В восемь? — хрипло спросила я, проклиная свою внезапную слабость.       Джордж выдохнул, будто с его плеч сняли невидимый груз.       — В восемь. Я буду ждать у входа.       Я развернулась и похромала к своей двери, чувствуя, как внутри всё сжимается от предчувствия неминуемой катастрофы.       — Мисс Северная! — окликнул он меня уже в спину.       Я остановилась, не оборачиваясь, вцепившись пальцами в набалдашник трости.       — Ты ужасно симпатичная, когда пытаешься казаться хуже, чем ты есть на самом деле.       Придурок.       Я зашла к себе и с грохотом захлопнула дверь, прислонившись к ней лбом. Прохор скрипнул половицами где-то в углу, выражая сомнение.       Мы оба знали: Яга, которая соглашается на такие приглашения — это либо начало новой, очень опасной сказки, либо самый короткий путь к тому, чтобы окончательно потерять голову. И судя по тому, как бешено колотилось мое сердце, заглушая даже ноющую боль в бедре, второй вариант был куда вероятнее.       Я потерла лицо, желая смыть этот непонятный морок.       Месяц. Мы знакомы всего месяц. Какой-то жалкий цикл луны, за который я успела только привыкнуть к его дурацкому колокольчику-баньши за стеной и к тому, как он подбрасывает галеоны, прежде чем смахнуть их в кассу. О каких «чувствах» тут вообще можно заикаться?       Глупость. Приграничное помешательство.       Я подошла к зеркалу в прихожей и стерла пальцем слой пыли с амальгамы. На меня смотрела бледная женщина с тенями под глазами, которые не замажешь никакой косметикой.       Яга.       Дверь.       Инструмент.       Почему я не сказала «нет»? У меня же был этот отказ на языке, горький и правильный. Я должна была напомнить ему, что я — дефектная. Что во мне живет холод, который не вытравить никаким камином. Но я стояла и смотрела на его веснушки, на этот дурацкий пиджак и чувствовала, как внутри что-то предательски оттаивает.       Не любовь. Боже, только не это слово. Это просто... голод. Обычный человеческий голод по кому-то, кто не боится твоей тени. Джордж не ищет во мне спасения, и я не ищу его в нем. Мы просто два подбитых зверя, которые случайно забрели в одну пещеру.       — Дура ты, Вера, — прошептала я своему отражению. — Просто одинокая дура, которой захотелось немного чужого солнца.       Прохор в углу завозился, заскрипел, защелкал чем-то.       Он был прав. Нам, приграничным, не положено ходить на танцы. Нам положено охранять засов. Но завтра в восемь я все равно надену темно-синее платье, которое пылится в сундуке уже три года, и выйду за порог. Не ради него. Ради себя. Чтобы запомнить, каково это — когда тебя приглашают не на кладбище, а в жизнь. Даже если эта жизнь — всего лишь иллюзия на пару часов.       «Дура, — снова прошипела я, сжимая набалдашник трости так, что заболели суставы. — Какое синее платье? Какой эль?» Надо выйти сейчас, зайти к нему. Сказать прямо: Уизли, это был минутный сбой системы. Я не хожу в бары, я не играю в свидания. Найди себе кого-нибудь, кто не приносит с собой запах тлена в постель.       Я уже толкнула створку, но замерла, услышав голоса. Совсем рядом, на узком тротуаре Косого переулка.       Один — густой, чуть севший от усталости голос Джорджа. Второй — женский.       — …и так каждый раз, Джордж! Каждый чертов раз, когда я прихожу сюда, я чувствую себя лишней.       Я затаила дыхание, прижавшись виском к холодному дереву двери.       — Анжелина, пожалуйста, — голос Джорджа звучал бесцветно. Так звучит человек, который ведет этот спор в сотый раз и заранее знает все реплики. — Мы же договорились не устраивать сцен на улице.       — Мы договорились, что ты попробуешь жить дальше! — выкрикнула она. — Но ничего не поменялось. Я захожу в этот магазин и вижу тебя. А за твоим плечом — постоянную тень Фреда. Ты даже дышишь за двоих! Ты смотришь на меня, а я вижу, как ты ищешь его одобрения в моих глазах.       Наступила пауза.       — Я так больше не могу, — её голос внезапно упал, стал ломким и сухим. — Это не отношения, Джордж. Это спиритический сеанс длиной в два года. Я любила вас обоих, но я не могу любить призрака. И я не могу спасти того, кто сам хочет стать призраком.       — Я не… — начал был он, но она перебила его, уже тише:       — Всё завершено. Окончательно. Живи в своем склепе, если тебе так удобней. Прощай, Джордж.       Хлопок аппарации разрезал тишину.       Я замерла, боясь даже шевельнуться. Я кожей чувствовала, как он там стоит — один, посреди улицы, в своем нелепом пиджаке, на который только что вылили ушат ледяной правды.       Рука на дверной ручке ослабла. Весь мой боевой запал — пойти и отказать, «поставить на место» — испарился, оставив после себя только липкое чувство стыда.       Оказывается, я была не «выходом в свет» и не «новым началом». Я была подорожником, который он пытался приложить к открытому перелому, едва только эта Анжелина в очередной раз указала ему на дверь. Удобная Вера, которая понимает про смерть.                         Безопасная тень, с которой не нужно притворяться живым.       Я медленно отошла от двери, стараясь, чтобы трость не стукнула по паркету. В груди ворочалось что-то холодное и острое.       Значит, «симпатичная», да?       Я дошла до стола, села на стул и уставилась в стекло, на то, как сумерки медленно заливают Косой переулок.       Я ведь должна была пойти и отказать. Теперь у меня был идеальный повод. Но я сидела и кусала губы, понимая одну простую и гнилую вещь: мне стало еще жальче его. И эта жалость была самым худшим, что могло случиться с Ягой. Потому что из жалости люди совершают поступки куда более страшные, чем из любви.       Из жалости они соглашаются быть тенями для тех, кто боится света.

***

      Синее шелковое платье холодно скользнуло по ребрам. Оно пахло сундуком и немного — старым сухим чабрецом, который я кладу в вещи от моли. Я застегнула молнию на спине.              Глупо. Совершенно, беспросветно глупо.       Я села перед зеркалом и одним резким движением вытянула шпильки из косы. Волосы, черные и тяжелые, рассыпались по плечам, едва прикрывая ключицы. В Колдовстворце говорили, что в моих волосах можно спрятать нож — такие они густые и непроницаемые.       Последний раз я так сидела перед зеркалом в семнадцать.       Тогда я тоже вырисовывала стрелки, надеясь, что парень из параллельного потока не заметит, как я припадаю на левую ногу, когда волнуюсь.       Не заметил.       «Дура, — хохотал он тогда, — неужели ты реально поверила, что тебя кто-то полюбит? Тебя же за версту мертвечиной несет».       Я тряхнула головой, отгоняя старую муть. Взмахнула рукой, накладывая легкое заклятие «Сияния» на кожу — оно не убирало бледность, но добавляло лицу живого, жемчужного отблеска. Тени легли густо, делая глаза еще темнее. Взбила волосы пальцами.       — И куда мы такие красивые? — проскрипел Прохор из-под кровати. — На охоту? Или на заклание?       — Заткнись, Прохор, — беззлобно отозвалась я.       Я взяла трость и вышла, не оглядываясь.       Из «Дырявого котла» доносились нестройные, тяжелые аккорды — какая-то молодая банда, вовсю настраивала магические басы.       Я увидела его сразу.       Джордж стоял у входа, привалившись плечом к стене. На нем был темно-бордовый пиджак вместо оранжевого — прогресс, — и он задумчиво вертел в пальцах незажженную сигарету. Выглядел он паршиво, если знать, что слушать. Вчерашний разговор с Анжелиной наверняка до сих пор звенел у него в ушах.       Я подошла ближе, стараясь, чтобы стук трости по брусчатке не звучал слишком обреченно.       Джордж поднял голову. Сигарета замерла в его пальцах. Он не просто посмотрел на меня — он завис, будто в него угодило заклятие «Петрификус Тоталус», только без палочки. Его взгляд медленно прошелся по моим распущенным волосам, по вырезу платья, по лицу, на котором сегодня было чуть больше жизни, чем обычно.       — Мать твою, Северная... — выдохнул он. Голос у него сел. — Ты что, всё это время прятала под своими рабочими куртками целую женщину?       — Обойдемся без дурацких комплиментов, Уизли, — я постаралась звучать сухо, хотя внутри всё дрожало. — Я просто расчесалась. И надела то, в чем не стыдно зайти в приличное заведение.       Джордж наконец отмер. Он отбросил сигарету и сделал шаг, протягивая руку, чтобы придержать тяжелую дверь бара. В его глазах на мгновение вспыхнуло что-то... не то изумление, не то жадное, мужское любопытство, которого я так боялась.       — «Просто расчесалась», — передразнил он, и на его губах появилась живая усмешка. — Вера, если бы ты пришла в таком виде на нашу первую встречу, я бы забыл, как подписывать договор аренды.       — Ты тоже ничего, — я кивнула на его пиджак. — Бордовый тебе идет больше, чем цвет бешеного апельсина.       — Эй, это мой рабочий инструмент! — он легонько подтолкнул меня внутрь, и его ладонь на секунду коснулась моей поясницы. Тепло обожгло сквозь тонкую ткань платья. — Ну что, готова к худшей музыке в этом десятилетии и самому паршивому элю в Лондоне?       — После сорока дней в домовине меня сложно испугать плохой музыкой, — отозвалась я, входя в задымленный, шумный зал.       Я ни словом не выдам, что слышала их вчера. Ни за что. Если он хочет играть в этот «один вечер» — мы будем играть. Даже если в конце спектакля мне придется вернуться в свой холодный дом, а ему — в его пустую постель с тенью брата за плечом. По крайней мере, сегодня в «Дырявом котле» будет на одну одинокую Ягу меньше. И, может быть, на одного грустного Уизли.       Внутри «Дырявого котла» было накурено так, что воздух казался осязаемым, словно серая шерсть. Магические колонки на крошечной сцене надрывались — басы били прямо в голову, заставляя меня невольно морщиться.       Том, как обычно, возвышался над стойкой, методично протирая стакан несвежим полотенцем. Увидев меня, он замер, и его беззубая улыбка стала шире.       — О, мисс Северная! Неужто решили сменить свое затворничество на наши скромные пляски? — он окинул взглядом мое платье и распущенные волосы, а потом перевел глаза на Джорджа. — И в какой компании! Мистер Уизли, вы совершили чудо. Я думал, эту леди можно выманить из дома только судебным приказом или запахом жареных зерен.       — Добрый вечер, Том, — я оперлась на трость, стараясь игнорировать любопытные взгляды завсегдатаев. — Не начинай.       — Как же, не начинай! — Том хохотнул, подмигивая Джорджу. — Мистер Уизли, берегитесь. Эта ведьма — истинное бедствие для старой доброй Англии. Первый человек за сорок лет моей практики, который требовал кофе с молоком на завтрак, обед и ужин. Кофе! В приличном заведении, где испокон веков пьют приличный чай. Кощунство, не иначе.       Джордж рассмеялся, чуть приобняв меня за плечи, чтобы пропустить мимо компанию подвыпивших волшебников.       — Кофе, значит? — он наклонился к моему уху, перекрывая шум музыки. — Запишем в личное дело. Том, не ворчи, Вера теперь моя соседка. Мы делим общую стену, так что мне приходится терпеть её странные вкусы каждый день.       Том удивленно вскинул брови, но промолчал, только понимающе хмыкнул. Мы протиснулись к высокому столу в углу, подальше от гремящих колонок.       — Что будешь? — спросил Джордж, снимая пиджак и оставаясь в белой рубашке с закатанными рукавами. — Только не говори, что и в баре ты пьешь свой кофе.       — Темный эль, — отрезала я. — Самый плотный, какой у них есть. Чтобы ложка стояла.       Джордж даже не удивился.       — Справедливо. Я сейчас.       Он уже собирался идти к стойке, когда из толпы у сцены вынырнула яркая вспышка рыжего цвета. Девушка была необычайно красива — той самой редкой, «породистой» красотой, которая заставляет мужчин сворачивать шеи. Спортивная фигура, копна волос, точь-в-точь как у Джорджа, и глаза, в которых черти плясали чечетку.       — Джорджи! — она буквально влетела в него, обнимая за шею. — Мама сказала, что ты заперся в мастерской и планируешь там состариться. Врешь, значит?       Джордж со смехом отстранился, придерживая её за локти.       — Джинни, полегче, ты собьешь меня с ног. Познакомься, это Вера Северная. Моя соседка и... — он на секунду замялся, бросив на меня быстрый взгляд, — коллега по магическим неурядицам. Вера, это моя младшая сестра, Джинни. Гроза загонщиков и главная заноза в моей жизни.       Джинни перевела взгляд на меня. В её глазах было чистое, острое любопытство. Она мгновенно оценила и мое платье, и трость, и то, как я держусь.       — Соседка, значит? — она протянула руку, и её рукопожатие оказалось на диво крепким. — Очень приятно, Вера. Если Джорджи будет слишком сильно шуметь за стенкой — просто скажи мне, я наколдую ему летучемышиный сглаз. Он это заслужил за то, что три недели не отвечал на мои совы.       — Буду иметь в виду, — я заставила себя чуть улыбнуться. — Но пока мы справляемся без сглазов.       — Пока, — многозначительно добавила Джинни, подмигнув мне. — Ладно, я побежала, Гарри там уже наверняка пытается отбиться от фанаток у бара. Джордж, не смей исчезать!       Она растворилась в толпе так же стремительно, как и появилась. Я посмотрела ей вслед, чувствуя, как внутри снова ворочается то самое чувство «неправильности».       — Она... яркая, — сказала я, глядя на Джорджа.       — Она Уизли, — пожал плечами он, направляясь за выпивкой. — Мы все такие. Немного слишком для этого тихого мира.       Я осталась стоять у стола, сжимая набалдашник трости. В голове крутилось: «Гарри там уже наверняка...». Поттер. Джинни. Нора. Целая огромная, шумная жизнь, в которую я сейчас входила боком, как незваная гостья из сказки, которая всегда заканчивается плохо. И всё же, когда Джордж вернулся с двумя тяжелыми кружками и протянул мне мой эль, я почувствовала, что на одну секунду холод Нави отступил. Совсем чуть-чуть.       Джинни не заставила себя долго ждать. Она вынырнула из толпы, таща за собой парня в помятом сером пиджаке и очках, которые вечно норовили съехать на кончик носа. Тот самый «мальчик, который выжил», а теперь — младший аврор Поттер, гроза нелегальных иммигрантов и стихийных духов.       Наткнувшись на меня взглядом, Гарри замер. Его рука, которую Джинни собственнически сжимала, чуть напряглась.       — Добрый вечер, мистер Поттер, — произнесла я, первой нарушая затянувшееся молчание.       — Добрый вечер, мисс Северная, — ответил он. Никакого панибратства.       Дистанция в милю.       Джинни перевела взгляд с меня на Гарри, и её брови взлетели вверх.       — Ого. Откуда такая официальность? Вы что, знакомы?       Я сделала глоток темного эля.       — О, мистер Поттер месяц назад почтил мою скромную обитель своим визитом, — я позволила себе тонкую, ядовитую улыбку. — Плановая инспекция легальности статуса. Мы немного... не сошлись во мнениях относительно того, сколько домашних духов может проживать на одном квадратном метре без регистрации в Департаменте.       Гарри кашлянул, поправляя очки.       — Там возникли определенные вопросы по поводу... специфики магии, которую вы используете, мисс Северная. В Министерстве к таким вещам относятся серьезно. —       Особенно когда эта магия кусает авроров за лодыжки, — вставил Джордж, привалившись к столу. Он выглядел расслабленным, но я видела, как он внимательно следит за реакцией Гарри. — Полно тебе, Поттер. Всё ведь решили в лучшем виде.       Джинни так и замерла, переводя взгляд с Веры на Гарри, а потом на брата.       — Так, — протянула она, хитро прищурившись. — Чувствую, за этим кроется какая-то совершенно классная история. Гарри, ты пришел её арестовывать, а в итоге она теперь «партнер» Джорджа? Рассказывайте!       Я поставила кружку на стол.       — Ничего «классного» в министерских допросах нет, Джинни, — мой сарказм можно было намазывать на хлеб вместо масла. — Обычная бюрократическая возня. Но если бы не своевременное вмешательство мистера Уизли, который поручился за мою благонадежность и аренду, закончилось бы всё крайне неловко. Возможно, в камере предварительного заключения.       Гарри снова открыл было рот, чтобы вставить что-то про «протоколы безопасности», но Джордж ловко впихнул ему в руку кружку сливочного пива.       — Расслабься, Гарри. Сегодня суббота. У авроров выходной, у нас — перемирие. Давай просто послушаем, как эти ребята на сцене пытаются не оглохнуть от собственного шума.       Я отвела взгляд, чувствуя, как внутри всё зудит от этой фальшивой вежливости. Герой войны и «бракованная Яга» за одним столом — анекдот, не иначе. Но когда я случайно встретилась взглядом с Джорджем, он едва заметно подмигнул мне. Мол, держись, Северная, мы в одной лодке.       Шум в «Котле» стал совсем невыносимым — магические басы ввинчивались в виски. Я видела, как Джинни увлеченно размахивает руками, пересказывая Джорджу последние новости из Норы. Джордж кивал, улыбался.       — Я на улицу, — бросила я ему на ухо, перекрывая грохот тарелок на сцене. — Воздухом подышать.       Он понимающе кивнул, а я, просочилась сквозь толпу к выходу.              Я прислонилась к стене, достала из сумки помятую пачку и прикурила. .       Дверь бара скрипнула. Младший аврор Поттер не умел ходить незаметно, даже когда очень старался.       Он встал в паре шагов от меня, засунув руки в карманы пиджака. Мы помолчали.       Типично по-английски.       — Не знал, что вы курите, мисс Северная, — наконец выдавил он, глядя куда-то на крыши домов.       — У меня много вредных привычек, мистер Поттер. Курение — самая безобидная из них, — я выпустила струю дыма, наблюдая, как она тает в сумерках. — Зачем вышли? Проверить, не вызываю ли я здесь легион мертвецов под покровом ночи?       Гарри повернулся ко мне.       — Мне просто интересно, почему вы пришли с Джорджем. Вместе.       — Он предложил послушать музыку. Я согласилась. Ничего лишнего, аврор, расслабьтесь. В моем досье нет пункта «соблазнение героев войны с целью подрыва государственного строя».       Поттер не улыбнулся.       — Я слежу за вами, Вера. И дело не только в ваших «потенциально опасных сущностях», которых я нашел у вас в подвале месяц назад. Дело в Джордже. Ему... ему очень тяжело. Последние два года были для него адом. Я бы очень не хотел, чтобы кто-то... неоднозначный сделал его жизнь еще тяжелее. Понимаете, о чем я?       Я медленно стряхнула пепел. Значит, я теперь «неоднозначная». Угроза психическому здоровью национального достояния.       — Я прекрасно знаю, что ему тяжело, Поттер, — я посмотрела ему прямо в глаза, не скрывая холодного сарказма. — Возможно, лучше, чем вы. Потому что я не пытаюсь накормить его пирогами или заставить «жить дальше». А еще, если вы не заметили, Джордж — взрослый мужчина. Он сам решает, с кем ему пить эль и кого приглашать в бар. У него есть право на собственные ошибки, даже если вам они кажутся подозрительными.       Гарри нахмурился, его челюсть упрямо выставилась вперед. В нем сейчас было больше от министерского законника, чем от того парня из газет.       — Это предупреждение, — тихо сказал он. — Если я замечу, что ваша... специфика как-то негативно на него влияет...       — Хватит, — я прервала его, выбрасывая окурок. — Не нужно мне угрожать, мистер Поттер. Я не девчонка из Хогвартса, которую можно напугать вычетом баллов или парой часов в Азкабане. Я видела вещи, от которых ваша аврорская подготовка рассыпалась бы в прах. Оставьте свои детективные таланты для Пожирателей смерти, а Джорджа оставьте в покое. Он не ваша собственность.       — Что тут происходит? — голос Джорджа разрезал тишину.       Он стоял в дверях, глядя на нас обоих. Пиджак перекинут через плечо, рубашка расстегнута у ворота. В его взгляде не было и следа того весельчака, что пять минут назад шутил с сестрой. Он быстро оценил мою напряженную позу и официальное лицо Гарри.       — Поттер, ты снова пытаешься вербовать мою соседку в осведомители? Или выписываешь штраф за курение в неположенном месте?       Джордж подошел и встал между нами, недвусмысленно давая понять, что разговор закончен. Его плечо коснулось моего.       — Мы просто обсуждали... юридические тонкости, — буркнул Гарри, отводя взгляд.       — Отлично. Обсудите их как-нибудь потом, — отрезал Джордж.       Когда мы вернулись в прокуренный зал, музыка сменила темп — басы больше не выбивали чечетку у меня в позвоночнике, уступив место чему-то тягучему и хриплому.             Джордж, не выпуская моего локтя, наклонился к Джинни и что-то быстро зашептал ей на ухо. Она понимающе кивнула, мазнула по мне коротким, но совсем не злым взглядом и, ухватив Гарри за пуговицу пиджака, потащила его в сторону, на ходу маша кому-то в толпе.       Я выдохнула. Громко, отчетливо, так, что плечи наконец опустились.       Джордж тихо рассмеялся, пододвигая ко мне мою недопитую кружку.       — Поздравляю, Северная. Ты только что выстояла против национального героя и осталась при своих. Не принимай на свой счет, Гарри не всегда был таким... правильным. Война превращает людей в бетонные памятники самим себе, если вовремя не дать им в лоб.       — Верю, — буркнула я, припадая к элю. — У него работа такая — искать черных кошек в темных комнатах. Особенно если кошки приехали из-за границы и притащили с собой чемодан хтони.       Я помолчала, глядя на сцену, где музыканты меняли инструменты.       — У тебя красивая сестра, Джордж. И очень... живая. В вашей семье это, похоже, передается по наследству вместе с рыжим цветом волос.       — О, Джинни — это стихийное бедствие, завернутое в подарочную упаковку, — улыбнулся он.       На сцене зазвучали первые аккорды чего-то медленного, лиричного. Скрипка плакала в унисон с низким рокотом гитары. Это была песня о чем-то старом, чего уже не вернуть — типичная кабацкая баллада, которая под три кружки эля заставляет даже самых черствых ведьм хлюпать носом.       Джордж отставил свой стакан и протянул мне руку. Ладонью вверх.       — Потанцуем?       Я замерла. В горле внезапно пересохло.       — Уизли, ты в своем уме? — я кивнула на трость, прислоненную к столу. — Посмотри на меня. Я и танцы — это как дементор на детском утреннике.       Я попыталась отшутиться, отодвинуться, спрятаться за сарказмом, как за щитом.       — Он за тебя переживает, Джордж. И, честно говоря, он прав. Тебе не нужны лишние проблемы в моем лице. Иди, пригласи какую-нибудь симпатичную блондинку из тех, что уже полчаса строят тебе глазки у стойки.       Джордж не убрал руку. Наоборот, он сделал шаг ближе, так что я почувствовала жар, исходящий от его рубашки.       — Мне плевать на твою ногу, на твою трость и на всех этих блондинок. Просто один танец. Мы не будем прыгать через костер, обещаю.       Он смотрел на меня так, будто в этом душном, забитом людьми баре не было ни музыки, ни Гарри, ни прошлого. Была только я — колючая, уставшая и до смерти напуганная тем, что кто-то может просто захотеть со мной потанцевать.       Я посмотрела на его протянутую ладонь так, будто это был заряженный артефакт высшего класса опасности. В голове набатом стучало «нет», но пальцы предательски дрогнули.       — Ладно, Уизли. Но если я наступлю тебе на ногу и сломаю пару пальцев — претензии не принимаются, — буркнула я, вкладывая свою руку в его.       Его пальцы сомкнулись на моих мгновенно. Горячие. Сухие. Живые.       Я отставила трость, прислонив её к краю стола, и позволила ему вывести меня на середину пятачка, который в «Котле» гордо именовали танцполом. Последний раз я занималась чем-то подобным на выпускном в Колдовстворце. Тогда моим кавалером был Тимур Воронцов. Главный красавец школы, «Кот Баюн», как его шепотом называли девчонки за голос, от которого подгибались коленки. Тимур вел меня по залу с таким видом, будто танцует с королевой, а не с бракованной Ягой, и это была самая большая ложь в моей жизни.       Красивая, но пустая. Тимур был моим другом с детства, мои приемные родители, Морозовы, были соседями Воронцовых.       С Джорджем всё было иначе.       Он был намного выше меня. Мне приходилось чуть задирать голову, чтобы не утыкаться носом в его плечо. Под тонкой тканью рубашки перекатывались жесткие, жгутовые мышцы — квиддич и годы таскания ящиков на складе не прошли даром. Я невольно скользнула взглядом по его предплечьям. Закатанные рукава открывали крепкие руки, покрытые рыжими веснушками и мелкими, белесыми шрамами от магических ожогов. Руки человека, который привык созидать и разрушать своими силами.       Мы двигались медленно, почти на месте. Моя костяная нога послушно следовала за его ритмом, хотя я то и дело сбивалась, боясь потерять равновесие.       — А ты не так плохо танцуешь, Северная, — негромко сказал Джордж. Его голос вибрировал где-то у меня над ухом, смешиваясь с хриплым соло скрипки. — Я-то приготовился к тому, что ты будешь маршировать, как на параде в Магическом Квартале.       — Не обольщайся, — отозвалась я, стараясь не смотреть ему в глаза. Слишком уж близко он был. — Я стараюсь не упасть.       — Значит, мне придется держать тебя крепче, — ответил он и чуть плотнее прижал меня к себе.       Запах пороха, цитруса и старого дерева окутал меня, вытесняя дым кабака. На мгновение я забыла про Поттера, про Анжелину, про то, что я — дверь, которую нельзя открывать.                     Мы просидели в «Котле» до тех пор, пока музыканты не вытерли пот со лбов и не начали упаковывать свои заколдованные инструменты. Шум понемногу стихал, сменяясь сонным гулом последних посетителей. Выйдя на улицу, я полной грудью вдохнула ночной воздух.       Мы шли в сторону «Вредилок» не спеша. Моя трость мерно постукивала по брусчатке.       — Ну, как тебе наши «Ивы»? — спросил Джордж, засунув руки в карманы и чуть подстроившись под мой хромающий шаг. — Или у вас в «Колдовстворце» предпочитают исключительно гусли и завывания леших?       — Знаешь, Уизли, — я криво усмехнулась, — если целью было оглушить меня настолько, чтобы я забыла собственное имя, то группа справилась на отлично. Скрипач явно продал душу какому-то мелкому бесу, иначе я не могу объяснить, как он извлекал эти звуки. Но эль был холодным, а компания… терпимой.       Джордж негромко рассмеялся.       — «Терпимой», значит? Растешь, Северная. Скоро начнешь раздавать комплименты направо и налево.       Мы болтали о какой-то ерунде — о том, что Том из «Котла» явно разбавляет сливочное пиво, и о том, что совы в последнее время стали какими-то заносчивыми. Но чем ближе мы подходили к моей двери, тем сильнее у меня внутри натягивалась невидимая струна.       Холодный пот прошиб спину, когда я осознала простую вещь: сейчас мы дойдем. Будет крыльцо. Будет неловкая пауза. И если он, поддавшись этому дурацкому лирическому настроению, решит меня поцеловать…       «Только не это, — панически думала я, сжимая набалдашник трости до побелевших костяшек. — Это будет лишним. Это разрушит всё то хрупкое равновесие, которое мы кое-как построили».       Как отказать, чтобы не ударить по его и без того избитому самолюбию? После Анжелины, после Фреда, после всего этого вечера… Я не хотела его обижать. Но и впускать его за свой засов — не в дом, а в саму себя — я была не готова.       — Ты чего затихла? — Джордж остановился, заглядывая мне в лицо. — Напряжена так, будто ждешь нападения дементоров из-за угла.       — Просто устала, Джордж, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Слишком шумно. Моя голова не привыкла к таким децибелам.       — Понимаю, — мягко сказал он.       Мы дошли до моего крыльца. Остановились. Фонарь над входом мигал, бросая дерганые тени на его рыжую голову. Я чувствовала, как между нами растет это вязкое, липкое напряжение. Он стоял совсем близко, и я кожей ощущала исходящий от него жар.       Я невольно отступила на ступеньку выше, чтобы оказаться чуть выше него, но это не помогло. Страх липким комом встал в горле.       Джордж не двигался. Он стоял, засунув руки глубоко в карманы брюк, и разглядывал носки своих ботинок с таким вниманием, будто там была начертана карта сокровищ. Фонарь над дверью мигнул, издав противный электрический треск, и в его неверном свете лицо Джорджа казалось осунувшимся.       — Послушай, Вера, — начал он тихо, преодолевая какую-то видимую только ему преграду. — Насчет вчерашнего… Мы тут с Анжелиной разговаривали. Моей девушкой... бывшей... Ну, на улице. Она приходила, и… в общем, мы решили, что это всё. Конец истории.       Я замерла, вцепившись в набалдашник трости. Внутри всё сжалось от странного чувства — смеси стыда за то, что я и так всё это слышала через дверь, и глухого раздражения. Зачем он мне это говорит?       — Джордж, — перебила я его. — Зачем ты мне это рассказываешь? Мы сходили в бар, послушали музыку. Я не твой личный психолог из Министерства и уж точно не претендую на роль жилетки для слез по бывшим подружкам.       Он вскинул голову. В его глазах мелькнуло замешательство, перемешанное с искренним смущением. Он поскреб затылок, и его рыжие волосы окончательно встали дыбом.       — Да я и сам не знаю, если честно, — пробормотал он, криво усмехнувшись. — Просто… показалось правильным сказать. Глупо вышло, да?       Видеть Уизли таким потерянным и неловким было почти невыносимо. Напряжение, которое до этого душило меня, внезапно лопнуло, как перегретый магический пузырь. Я почувствовала, что если сейчас не переведу всё в шутку, мы оба просто врастем в это крыльцо от неловкости.       — Ладно, я поняла твой коварный план, Джордж, — я выдавила из себя саркастичную усмешку и приподняла бровь. — Ты вывалил на меня эту драму только для того, чтобы у тебя был законный повод меня не целовать, верно? Решил сыграть на опережение, чтобы бедная Вера не размечталась?       Джордж на секунду замер, переваривая мою реплику, а потом его плечи расслабились, и он негромко рассмеялся.       — Раскусила, — он сделал шаг ближе, и в его глазах зажглись знакомые искры. — Но вообще-то, Северная, если ты так сильно хочешь, то я, в принципе, готов принести себя в жертву. Ради добрососедских отношений.       — Обойдешься, — фыркнула я, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Не хочу. У меня на сегодня лимит потрясений исчерпан, а твоя «жертвенность» меня пугает.       Джордж состроил преувеличенно расстроенную мину, приложив руку к сердцу, будто я только что нанесла ему смертельное оскорбление.       — Ну вот так всегда. Разбиваешь мне сердце прямо на пороге. Ладно, пойду тогда спать, зализывать раны и оплакивать свою невостребованность.       — Иди уже, страдалец, — я подыграла ему, легонько подтолкнув здоровым плечом в сторону его двери. — Спокойной ночи, Джордж.       — Спокойной ночи, Вера. Я дождалась, пока он скроется за своей дверью, и только тогда повернула ключ в замке. Стоило мне оказаться в темной прихожей, как я просто привалилась спиной к дереву и закрыла глаза, выдыхая так долго и тяжело, будто тащила на себе мешок с камнями.       — Что, воротилась? — проскрипел Прохор из темноты. — Воняет от тебя медом старым да сладостью чужеземной. Нешто лобызалась на радость мертвым, девка?       — Отвали, Прохор, — глухо отозвалась я, стаскивая ботинки.       В голове было пусто и странно тихо. Я шла к кровати, на ходу расстегивая это проклятое платье, и думала только об одном: завтра снова будет обычный день. Без музыки, без синего шелка и без горячих рук Джорджа на моей талии. И это было... правильно.       Наверное.