Глава 10. Бриллиант сезона

Грейнджер стояла на ступеньках, обводя сад взглядом. Слегка беспокойным. Драко почувствовал странное удовольствие. Переживает, не сожрал ли его Нотт? Или снова… замёрзла. Он вышел на дорожку, и Грейнджер заметила его. — Мамочка меня потеряла? Она окинула его взглядом с ног до головы и поджала губы. — Через час идём домой. Вот уж кто был ещё более невежлив, чем сам Малфой — Гермиона Грейнджер. Всегда, сколько он её знал. — Как скажешь. Что будем делать ещё час? Получать плевки в моё лицо? Там ещё осталось свободное место, но, боюсь, не много. Она вдруг пошатнулась, чуть заваливаясь со ступеньки, и Драко дёрнулся навстречу, но она быстро восстановила равновесие. — Кто-то пьян, — усмехнулся он. — Недостаточно, — буркнула Грейнджер. Драко наигранно приподнял брови. — Недостаточно? Грейнджер, да я тебя, похоже, как Хагрид ёлку на Рождество поволоку домой. Она прищурилась. — А что, на руках не донесёшь? Слабоват? Малфой даже оглянулся по сторонам, чтобы посмотреть, не увидит ли их кто, и был в полудюйме от того, чтобы подхватить эту заразу на руки — просто утереть ей нос. Но он же был джентльменом. В конце концов, она приказала ему бросать босяцкие привычки. Джентльмены сражаются с дамской вредностью языком. — Меня плохо кормят, — вздёрнул нос Драко, деловито заводя руки за спину. Грейнджер сделала выразительный жест бровями. — Да? Тогда с завтрашнего дня нас кормишь ты. Драко ухмыльнулся. Шутит. — Идём, — она развернулась и быстро зашагала обратно к двери в дом. — Грейнджер, ты шутишь? — Нет. Он припустил следом. Они вошли в зал, поэтому Драко пришлось замолчать, хотя внутри всё возмущалось. Чего это она задумала? К его неудовольствию, Грейнджер вернулась на прежнее их место. — Гермиона. Я думала, ты покидаешь нас, и я не успею тоже похвастаться. Ну разумеется, Азалия Герберт была самым лакомым кусочком в этом собрании, и Грейнджер было как мёдом намазано рядом с ней: перспективу понравиться главе Визенгамота только идиотка бы упустила. Она же понятия не имела, что он охотнее предпочёл бы вернуться к дементорам, чем к её потенциальной подруге. А если бы знала — волновало бы это её или нет? Драко уселся рядом с Грейнджер, не поднимая глаз на министерскую тварь и делая вид, что его очень интересует блестящая пряжка на туфле Белл. Час он продержится: в конце концов, зал большой, людей много, смотреть в пол — бесплатно. — Моя новая Игрушка. Сократ, — голос всё равно ввинчивался в уши Драко, будто взрывающий голову свист, что бывает при падении с метлы. Раздались женские одобрительные вздохи. Драко всё-таки скользнул взглядом вверх. Прямо напротив него, рядом с Герберт, сидел парень лет тридцати, невероятной, запредельной красоты: вьющиеся крупными кольцами золотые волосы, огромные, пронзительно синие глаза. Его шею обхватывала простая и грубая кожаная полоска — как у собаки, которая не настолько интересовала хозяина, чтобы выбирать ей красивые вещи, и он купил ей первое, что под руку попалось. Она резко контрастировала и с ангельской внешностью, и с весьма утонченным классическим нарядом. Драко никогда не любовался мужчинами — максимум, мог признать, что кто-то смазлив. Но этот… Казалось, что он его где-то видел, но вспомнить где — не мог, и имя было незнакомо. Взгляд парня вдруг остановился на Малфое, и на одну секунду в нём мелькнуло какое-то выражение, которое, впрочем, тут же исчезло за бездушной пустотой светской маски. — Азалия, это что, бастард Селвина?! — вдруг раздался над ухом зычный женский возглас. Драко чуть не подпрыгнул — от громкого звука, от бесцеремонности пышной длинноволосой леди, что это произнесла, и от поразившего его воспоминания: они с Сократом виделись в Малфой-мэноре ещё детьми, много лет назад. Серьёзный синеглазый мальчик, что приходил однажды с Себастьяном Селвином, другом отца, и отказывался играть с Драко, отдавая предпочтение библиотеке. Герберт издала смешок. — Ты как всегда проницательна, Элла. Драко с трудом удержался чтобы не начать трясти ногой, нервничая. Он испытывал какое-то противное чувство, и не мог понять, какое. Бастард. Полукровка? — Чистокровный, — произнесла Азалия, и кружок дам заохал, зашептался. Вот так. Драко здесь был не единственным породистым питомцем, хоть второй и был без документов о правильной длине хвоста. Он всё-таки невольно поднял глаза на Герберт — на мгновение, не смог удержаться. И в то же самое мгновение встретил её взгляд — пристальный, в упор. Его рука судорожно дернулась на спинке дивана и он, почти не контролируя себя, положил ладонь Грейнджер на плечо, сжимая. Ах ты ж… Нельзя было так делать. Это жест равного, не раба — друга. Любовника, мужа. Вроде бы, мелочь, но такая опасная! Схватился за неё, будто утопающий за борт лодки... Чёрт. Теперь было поздно убирать руку — несколько дам заметили это и уставились на них. Включая Герберт. Секунда, две, три. — Малфой, кажется, я тебя плохо воспитываю, — голос Грейнджер прозвучал строго и сухо. Она слегка повернула голову к его ладони на своем плече. Драко молча убрал руку. Азалия вдруг рассмеялась, негромко и коротко. — Ну что ты, Гермиона, не будь так строга. Наверное, он слегка расстроен тем, что больше не единственный бриллиант в этом зале. Элла Фоули, представительница семьи не менее древней, чем Малфои, издала громкое хмыканье. — Всё равно этот камешек-то покрупнее! Уж не знаю, кому там Селвин вставил на досуге, может и чистокровной, но щенок всё равно бракованный. Лицо Герберт медленно, от шеи, начала заливать краска. Её сжатые челюсти не оставили Драко сомнений, что это краска гнева. Боже, Грейнджер, скажи что-нибудь, иначе всё потеряешь. На оплёванном лице твоей Игрушки ещё есть место. — Я так не думаю, Элла. Как говорил Тиберий Славный, непослушный раб не стоит и когтя дохлой крысы. Внутренности Драко будто резко сжала костлявая рука. Браво, Грейнджер. Это было больно. А значит — хорошо. И действительно — взгляд Азалии Герберт смягчился, а дамы стали кто охать, а кто хихикать. Чего в высшем обществе никогда не было принято, так это называть вещи своими именами. Видимо, даже сейчас, спустя столько лет после войны, когда чистокровные семьи понесли огромный урон, и “наверх” стало возможно попасть людям попроще, правила не изменились: можно было творить очень многое, просто не произнося вслух. Половина присутствующих леди привели с собой рабов, но лишь одна сказала об этом честно. Получилось дерзко. Красиво. Унизительно. Идеально в сложившихся обстоятельствах. — Кажется, он особо строптивый, Гермиона. Если даже Азкабан не научил Малфоя знать своё место. Драко почувствовал, как по покрывшейся холодной испариной спине стекает капля пота. Уши стало закладывать — это было нехорошо. Он отлично знал этот маршрут: следующим пунктом в нём были ледяные руки и отключка. Дышать. Дышать. Дышать. — О, я для этого и взяла его, Азалия. Чтобы доходчиво объяснить, чего он стоит. Ладонь Грейнджер снова легла на его бедро. — …какие вещи ему подобают, какие нет, и на что он имеет право. Она поднялась. — Идём, Малфой. Дам тебе то, что ты сегодня заслужил. Дамы, — Грейнджер обвела присутствующих взглядом, — Ваша компания этим вечером превзошла все мои самые нескромные мечты. Я была очень польщена приглашением, и надеюсь, моё общество впечатлило вас хоть на толику так же, как меня впечатлило ваше. Грейнджер властным, почти пренебрежительным жестом протянула Драко ладонь. Он её принял. Когда его хозяйка закончила обмениваться ритуальными любезностями и они сделали несколько шагов в сторону камина, голос, вытрясающий из Малфоя душу, вновь нагнал его. — Гермиона! Это будет плеть? Леди замерли, затихли в предвкушении ответа, и Драко всей спиной чувствовал их пытливые жадные взгляды. Грейнджер обернулась. — Я думаю, что-то намного хуже. И она дёрнула его за руку, принуждая идти за собой. Раздались смешки и гул одобрительных голосов. Из камина на Ричмонд-Грин, тринадцать, они почти вывалились. Малфоя ноги едва держали, и когда Грейнджер выпустила его ладонь, он схватился за полку. А она переступила через решетку, стремительно пересекла пространство гостиной и скрылась в кухонном коридоре, не сказав ни слова. Он заставил себя выйти из камина, а что дальше делать не знал. Тишину дома разбавлял только глухо накрапывающий за окном дождь. Драко постоял посреди гостиной какое-то время, слушая монотонный стук редких капель по стеклу, а потом повернулся и пошёл наверх. На двери комнаты была щеколда. Драко быстро, почти машинально задвинул её, хоть и понимал, что это ужасно глупо — будто бы к нему кто-то придёт! И даже если и так, будто этого кого-то остановит щеколда. Но глупая маленькая железка, отделяющая его от остального дома, была единственным, на чём держалось в данный момент его ощущение себя существом, хоть немного принадлежащим самому себе; это крошечное движение пальцев совершила последняя капля его воли. Малфой опустился на кровать. Он сам согласился на это, даже с энтузиазмом подыграл. Разве нет? Разве виновата Грейнджер, что разыграла карты, которые он сам вложил ей в руки? Нет. Всё по-честному. Тогда почему так тошно? Жгучая обида, настойчивая, глупая, совершенно детская схватила его и душила, вдавливаясь в тело неодолимой тяжестью. Он совершенно растерялся перед ней — не ожидал. К горлу подступил ком, и разум пытался справиться с ним, но он всё накатывал и накатывал, как прибойная волна. Она была права — это намного хуже любых плетей. Но почему?.. Это же не сюрприз, он же сам инструктировал её перед выходом, как старый брюзга читая лекцию о великосветских нравах, пока Грейнджер театрально закатывала глаза. Но она, очевидно, в ней не нуждалась. Искусство меряния палочками в высшем обществе — основа всего, и она вышла из ситуации идеально. Из-под Азалии выбили стул, использовав Грейнджер вместо биты, и если бы она не подпёрла быстренько одну из его ножек головой Драко, всё бы закончилось, едва начавшись — Герберт не простила бы ей столь вопиюще обнажённое преимущество. Чтобы быть успешным во власти, человек должен задницей чувствовать как встроиться иерархию. Грейнджер оценила ситуацию на поле боя моментально и точно, и парой небрежных движений спасла себя. Если бы эту партию наблюдала его мать, она бы, возможно, даже сняла перед ней шляпу. Грейнджер, без сомнений, далеко пойдёт, ей нужна была только одна единственная возможность. У Драко когда-то их был миллион, от рождения — и он все просрал. Такие, как он, должны становиться перегноем в почве для роста более сильных, это единственное, на что он мог сгодиться. Он давным давно это понял, поэтому и согласился исполнять свою роль — она могла просто приказать, и он всё равно бы отправился с ней на вечеринку, но Малфой совершил единственное, что мог, чтобы не упасть окончательно в грязь — пошёл на это добровольно. Да, она бы не приказала. И Драко Малфой остался бы тем, кем он всегда, если отбросить фамилию, был — средоточием бесчестия и бесполезности. Глупо, но он хотел наконец что-то сделать… для неё. Отец перевернулся бы в гробу — если бы он у него был. И вроде, Драко должен быть горд собой за то, что в этот раз его не выволокли на эшафот, он вышел сам, а он сидит и дуется на ту, что накинула на шею веревку. Расходящийся за окном дождь напомнил, что можно пойти помыться, и он принялся раздеваться. Вино, что кружило его голову ещё час назад, испарилось из крови, оставив голову отвратительно ясной. Можно было ещё и на него обидеться до кучи, смысла столько же. Последним на ворох одежды упал ошейник. Выйдя из душа, он ещё какое-то время просидел в полотенце, а потом почему-то потянулся к магловскому спортивному костюму и надел его, несмотря на то, что после работы в саду он уже явно не был чистым. Пакеты и свёртки с новой одеждой лежали горкой на кровати, но ощущались такими же ядовитыми, как всё, что он сбросил с себя перед душем. — Малфой! — раздался крик с первого этажа. Драко бросил взгляд на дверь. Кусочек металла, который защищал его висящее на волоске эго, был на месте. — Идём ужинать? — послышалось ещё через несколько минут. Он смахнул с кровати одежду и свёртки, и залез под одеяло. Про второй завтрак он где-то слышал, про второй ужин — никогда. — Я пожарю курицу! Голос был ближе — наверное, она поднялась по лестнице. Драко снова взглянул на щеколду. Единственная хрупкая преграда. Взмах палочки, или приказ, и она испарится, как и призрак его ощущения себя человеком. Но на неё всё ещё никто не покушался. Было уже заполночь, когда он услышал тихий, неуверенный стук в дверь. Проверяет, не утопился ли он в душе? — Малфой! Надо поговорить. Завтра, Грейнджер. Всё завтра. Оставь свою игрушку в покое на ночь. Она постучала сильнее, намного сильнее. — Завтра! — крикнул он. За дверью воцарилась тишина — минут на десять. Драко ужасно на себя злился. Он считал себя умным, считал себя взрослым, а оказалось, что Герберт права — его судьба до сих пор ничему его не научила, он всё ещё не осознал, кто он и где его место, раз чувствует то, что чувствует. — Давай сейчас! Неужели она совсем не понимает? Даже собаку после жёсткой дрессировки оставляют в покое, в конуре, чтобы смирилась и привыкла. Он что, хуже собаки? Малфой промолчал, надеясь, что она уйдёт. — Драко. Пожалуйста, — её заглушенный перегородкой голос был едва слышен. В груди что-то дёрнулось, а горло будто снова сжал неумолимый душитель. Предательски дрогнули стиснувшие одеяло пальцы, будто уже отодвигали хлипкую защёлку, охранявшую остатки его гордости. Нет, он не будет таким дураком, довольно. Три дня беспросветной глупости уже слишком много. Просто остаться одному до утра — больше ничего не надо. Утром он выйдет и сожрёт ту чёртову курицу из её рук и позволит навсегда застегнуть на себе ошейник. Но сейчас пусть уйдёт. Пусть уйдёт! Он услышал тихий шелест по двери сверху вниз. Часы стали как-то оглушительно тикать, раньше Малфой не замечал, насколько этот звук раздражает. Минутная стрелка ползла, а тиканье становилось всё противнее. Шуршание расходящегося дождя немного перебивало его, но спасало не сильно. — Разреши мне войти! Прошу. Малфой прикусил губу до боли. Он откинул одеяло и опустил ноги на пушистый ковер, к которому так и не мог привыкнуть. Что она хочет ему сказать? Что играла? Да он и так это знал. Что всё не по-настоящему? А большая ли разница. Переживает, что он откажется дальше исполнять свои обязанности, ведь приказывать ей не позволит совесть? Эта мысль обожгла всё внутри, ошпарила, как кипяток. А он откажется? Встанет в гордую позу и разрушит её надежды, потому что не справился с парой новых пощёчин из тысяч уже полученных? Какой же ты жалкий, Малфой. Даже коврик из тебя — дерьмо. Он поднялся, подошёл к двери и медленно, с тихим лязгом отодвинул щеколду. За дверью послышался шорох, и Драко сделал несколько шагов назад в комнату. А потом она толкнула дверь с той стороны, и та, чуть скрипнув, открылась. Грейнджер стояла за порогом и смотрела на него молча, пялясь во все свои круглые глаза. Он не стал надевать никакую маску — хватит на сегодня костюмов. Просто смотрел в ответ. — Тебе что, приглашение нужно, невеста Дракулы? Входи. Выглядела она соответствующе — бледная, со смазанной помадой, в длинном красном платье, которое до сих пор не сняла, и волосы растрёпанные, неукрощённые. Она опустила взгляд, рассеянно глядя куда-то то ли в себя, то ли ему за спину, а потом вдруг развернулась и стремительно пошла по коридору прочь — через пару секунд торопливые шаги застучали вниз по лестнице. Драко судорожно выпустил из лёгких воздух. Постоял немного, не сходя с места, а потом вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Грейнджер на кухне перекладывала яблоки из ящика в ящик: сортировала по цвету. Руками. Вдруг одно большое и красное упало и покатилось по полу, прямо Малфою под ноги. Он поднял его, подошёл и положил в ящик к зелёным. Грейнджер застыла, приклеившись взглядом к алому шару, вызывающе темнеющему среди бледных шкурок. На кухне было зажжено немного свечей, а в саду горели редкие фонари, и расходящийся всё больше дождь мельтешил, перебивая их свет, поэтому в кухне было темновато. Но её глаза блестели — это было видно хорошо. Вдруг её пальцы уронили яблоко. Она развернулась к Драко, сделала неуловимо быстрый шаг и обняла, касаясь головой плеча. — Прости меня. У него перехватило дыхание, а потом… по всему телу, то здесь, то там, будто кровь из резко вскрытых глубоких ран, стала растекаться странная, сладкая слабость, от которой у него подкосились ноги — в который раз за вечер. Драко почувствовал, как Грейнджер немного сжалась — наверное, ждала, что он оттолкнёт. Тёплая. Хрупкая. Удивительно, насколько разное впечатление может производить её тело — в саду Нотта она напоминала ему какое-то гибкое деревце, в бальном зале казалась вылитой из металла. А сейчас — хрупкая. Ладонь Драко скользнула по её спине, задевая распущенные локоны. — Ты вела себя правильно, — он обнял в ответ, но едва-едва, невесомо, не решаясь прижать так крепко, как хотелось. Она подняла голову, и он увидел её доверху наполненные страданием глаза. Тушь размазалась в уголках и на нижних веках, будто осенняя серая слякоть — едва заметно. — Тогда почему так тошно? Выражение её лица застало его врасплох не меньше, чем слова. Оно было так близко, что Малфой ощущал нечто подобное странному, убийственному желанию, что охватывает человека на вершине высокой башни, почти физически подталкивая к краю. Он сглотнул, смачивая пересохшее горло, и, наконец, собрался. — Из-за моей недовольной морды? Я удивлюсь, если у маглов в окрестностях молоко не скисло. — Она не недовольная, — Грейнджер подняла руку и мимолётно, на долю секунды, провела по его виску — как мотылёк порхнул крылом. — Тебе очень плохо было? Все слова из головы вдруг исчезли, и он пялился на Грейнджер, как аквариумная рыбка. Было ли ему плохо? Она спрашивает… Он сглотнул слюну, сбегая взглядом куда-то в сторону — на яблоки, на подоконник, морось вокруг садовых фонарей. Ощутив, как потеют ладони, Драко сжал их в кулаки. Он чувствовал на себе её взгляд, маячащий, как яркое пятно комментаторской будки посреди квиддичного матча в ужасную погоду. Ему будто надо было вернуться к ней сквозь туман: она задала вопрос, а он потерялся. Простой вопрос, почему он чувствует себя таким тупым? — Нормально, — выдавил он из себя, хлопнув пару раз ресницами. В этом матче его явно ударили бладжером по голове. Гермиона Грейнджер, кажется, впервые за всю его жизнь так внимательно и обезоруживающе открыто смотрела на него. Она набрала воздуха, и открыла рот, чтобы что-то сказать. — Хочешь, пожарю курицу? — выпалила она. Видимо, крайнее изумление отразилось на его лице слишком явно. — Или завтра? — быстро добавила она. Драко энергично закивал. Грейнджер улыбнулась едва-едва, одним уголком рта. — Сейчас или завтра? — Завтра. — Отлично. Тогда… утром. — Угу. Она ещё смотрела в упор, но в глазах уже не было тоски. — Я тогда пойду к себе, — неуверенность в её голосе сбивала с толку. — Ладно. Она высвободилась из его рук медленно, осторожно, будто боясь потревожить спящего, и пошла к выходу. — Грейнджер! Она обернулась как-то слишком быстро. — Я на тебя не злюсь. — А надо бы. Спокойной ночи, Малфой. Когда она вышла, Драко повернулся к окну и задумался, вглядываясь в садовый пейзаж сквозь бегущие по стеклу капли. Ощущение её объятий до сих пор отголоском мурашек гуляло по спине, щекотало в груди, и в ладонях осталось отпечатком сухой горячей кожи её плеча. Малфой опустил глаза. Яблоко, что он подобрал с пола, темнело среди других, выбиваясь. Он взял его в руки. Наверное, вкусное. Он протёр яблоко рукавом и с наслаждением впился зубами в его гладкий бок. Грейнджер вела себя странно, впрочем — разве это не было девизом последних нескольких дней? Он ждал чего угодно, только не того, что увидел, и… не того, что почувствовал. Ему было плохо, да — но даже если бы в тот момент в его голове не клубился туман кретинизма, он её не признался бы. Но она призналась. Она ничего не стала объяснять, или спрашивать о будущем, оправдываться, напоминать о договорённостях, упрекать в несдержанности — да, его жест с плечом на вечеринке всё ещё был убийственно глуп, и именно он спровоцировал то, что случилось потом. Он разрушил эту лодку, а Грейнджер технично заткнула пробоину его телом, потому что больше было нечем. Она просила прощения не за то, что не дала судну потонуть — это было бы глупо. Её волновали его чувства, и об этом она хотела сказать. Ей было плохо тоже. В груди защемило от этого осознания. Драко положил остаток яблока и облокотился ладонями на подоконник. Где-то в области солнечного сплетения нарастало странное волнение, незнакомое ранее, или давно забытое — словно что-то пыталось вырваться наружу. Сильное, глубинное, неназванное. Малфой глубоко вздохнул и снова взялся за яблоко, надеясь его сладостью перебить остальные чувства. Что бы там ни рождалось из его нутра, он не был к этому готов.