Глава 21. Падение

Как только они рухнули в кусты боярышника через дорогу от дома, она встала, отряхнулась, и сообщила, что ей срочно нужно на работу — новые контракты сами себя не одобрят. Хотя, она уже вела такие разработки. — Грейнджер, а Уизли тебе только для меня зелья дал, или ещё каких-то интересных веществ отсыпал? Малфоя удивляло, что она вообще держится на ногах — сначала они прыгнули до Рединга, потом до окраин Лондона, и только потом на Ричмонд-Грин. Даже от одного перемещения она должна была выбиться из сил, но она донесла их двоих, а теперь ещё и собирается сбежать от него к своим бумажкам. Уизли точно что-то дал ей, Драко просто не мог доказать. Они поднимались по лестнице на второй этаж, Малфою было очевидно налево, Грейнджер — возмутительно направо. — Прекрати, это всего лишь сутки. В поисках крестражей я иногда не спала и по трое, ничего такого. Сейчас я просто приму Бодрящий эликсир, выпью крепкого чая, и… — Заварить тебе эрл грей по-азкабански? — Что ты имеешь в виду? — Опасение в твоём голосе подозрительно отдаёт классовым презрением, Грейнджер. — Так в чём подвох? — Просто крепкий чай, — ухмыльнулся Малфой. — Ну-ну. Она свернула к своей комнате. — Даже не спросишь, как моя рука? — Я же видела, с ней всё в порядке. Дверь хлопнула, и Драко остался стоять в коридоре. — А что-то вроде завтрака будет?! — крикнул он. — Всю неделю домашняя еда, ты обещала! Дверь приоткрылась и из неё высунулась голова Грейнджер — самая негодующая голова в мире, Малфой мог поклясться. — Я — герой, — многозначительно добавил он. Её глаза угрожающе сузились, но Малфой не дрогнул. Дверь снова захлопнулась. — Пиздец, — прошептал Драко и двинулся в свою комнату. «Я всё слышу!» — донеслось из-за двери, и она распахнулась опять. — Через полчаса на кухне. Полчаса. Ладно, полчаса он потерпит. Комната встретила его прохладой, зефирной мягкостью ковра и легким цветочным запахом, который уже ощущался «своим». Драко плюхнулся на кровать и с наслаждением зарылся носом в подушки: они ушли из дома всего лишь сутки назад, а показалось, что прошла вечность. Малфой хмыкнул, и звук получился глухой. Из дома? Не слишком ли быстро он начал воспринимать это место домом? Впрочем, задумываться об этом не было ни малейшего желания: в последнее время ему всё больше хотелось чувствовать, а не думать. В предыдущие годы у него было много времени, чтобы думать, теперь находилось всё больше поводов просто ощущать. Уют постели, сырость кошачьего носа, запах чая. Губы Грейнджер. Он зажмурился, пытаясь справиться с совсем не к месту накатившей волной давно забытых желаний. Они замелькали в голове, словно картинки, быстро и навязчиво, пробуждённые тенью её поцелуя, и вовсе не хотели уходить, только разгорались, вспыхивали, как очаги лесного пожара. Драко сглотнул, тяжело выдыхая в подушку. Глупо. Всё глупо, все эти мысли — шаловливые, скользкие и непокорные, как те сбежавшие грибы. Они требовали… сбросить напряжение. Прямо сейчас. А потом, как ни в чём не бывало, спуститься к завтраку, да? Именно в этот момент Драко Малфой осознал, какой он фантастический идиот. Хорошо было в лихорадочном бреду выпрашивать поцелуи, а что ему делать с ними теперь — при свете дня, глядя в лицо реальности? Всё произошедшее выбило его из колеи, унесло, как отливные волны и выбросило на берег — как снова дышать тем же воздухом? Пожалуй, лучше было оставаться существом, живущим головой. Но было поздно — чувства, неудобные, как и упирающийся в постель член, уже родились. Драко полежал спокойно ещё пару минут, надеясь, что всё само пройдёт, а потом сел на кровати. Он сделает это один раз. Всего один, и забудет об этих глупостях — очевидно, этого просто давно не было, и симпатичная женщина, постоянно находящаяся рядом, не могла не спровоцировать такую реакцию. Да, всё верно — это похоть, что в надлежащих условиях проснулась в теле, внезапно захотевшем жить. К тому же, ситуация. Опасность возбуждает не только женщин. Щеколда закрылась с глухим щелчком. Зашелестела сбрасываемая одежда, скрипнула дверца душевой и шумный поток хлынул из лейки вниз. Драко обречённо выдохнул, закрывая глаза. Прохладная вода приятно обволакивала разгоряченную кожу, вот только не остужала ни на на миг. Голова немного закружилась, и он упёрся рукой в стену: из-за бешено пульсирующей в венах крови раны снова заныли, но даже они не могли его отвлечь. Он даже не стал делать вид, что моется, не достал любимое жасминовые мыло, хотя, может, стоило бы использовать его на некоторых чувствительных местах — и пусть бы потом щипало, в наказание за глупость. Мысли ускользали вместе со звуками, весь мир сузился до одного — воспоминания о мягкости её губ. В груди разлилось что-то тёплое, невыносимое, жаждущее, заставляющее тихо и беспомощно застонать, утыкаясь лицом в мокрое плечо. Драко вздрогнул от собственного прикосновения — представил нежные подушечки её пальцев вместо своих, грубых. Надо покончить с этим скорей. Он обхватил член и размашистым движением, незатейливым и пошлым, толкнулся себе в руку. Почему-то хотелось именно так, будто всё по-настоящему. С ней. Вот так. Надо представить её голой. Стоящей перед ним, с обнаженными розовыми ягодицами, с раздвинутыми ногами, текущую, стонущую, просящую. Чёрт! Он хотел её выебать, первый и последний раз в своем воображении, чтобы наваждение отпустило, ушло, исчезло! Просто выебать. Пусть кричит, и крик её тонет в подушке, надрывный и громкий, ритмичный и рыдающий, громче жёстких шлепков его бёдер по её заднице. Пусть её пальцы сжимают простыни до побелевших костяшек, пусть она не может говорить — не потому что не хочет, а потому что нет сил, нет воли, нет ничего, кроме желания принять его полностью. Пусть бесстыдно хлюпает её мокрая, сладкая… Боже. Какая она? Какая?! Драко безжалостно вбивался в свою крепко сжатую ладонь. Он надеялся, что станет больно, и неуместные желания растворятся в этом ощущении, но тело вновь предавало его: естественной смазки выделилось будто бы море, и всё безупречно скользило — так, как если бы она хотела его давно и сильно. Откуда он знает, как она кричит, откуда? Как стонет. Насколько мягкая у неё кожа. Какая нежная и тесная у неё… Нет, нет, ещё минуту, он представил не всё, что хотел! Поздно. — Ах! Драко ударил ладонью стену, задыхаясь с каждым резким толчком наслаждения. Вода лилась по его телу ливнем, стекала по склонённой голове, смывала все следы того, чего никогда не должно было быть. Драко терпеливо ждал, когда она смоет и вкус её губ. Ноги не держали, и он опустился на пол, прямо на черную шершавую плитку, скользнув пальцами по стене. Он ждал этого чувства приятного опустошения, которого не испытывал так давно, которое всегда уносило с собой все тревоги, всё напряжение — хотя бы на время, бесконечные минуты или часы, когда приятная сонная тяжесть заполняла тело и разум, и больше не нужно было ничего. Она всегда справлялась, очищала душу до глубин. Он закрыл глаза и запрокинул голову, подставляя лицо под отлетающие от шумного потока капли, похожие на летний дождь. Всё. Исчезай. Уходи. — Пожалуйста, — бессильно прошептал он. Она ушла. Когда Малфой вошёл в кухню, на столе уже остывал чай и миска сырного супа: гренки в нём безнадёжно размокли. Губка в раковине лениво тёрла тарелку. Вот только тоска от того, что её нет, уходить и не думала.

***

Кто из них от кого прятался все следующие дни не установила бы даже Комиссия Международных Магических Расследований. У них сам собой установился новый ритм: утром Грейнджер кричала в коридоре, что завтрак готов и исчезала из дома через пару минут; Драко выжидал ещё тридцать, шёл есть остывшую еду, поливал розы, хватал с полки в гостиной новую книгу и скрывался у себя. Вечером она снова шуршала на кухне котлами и ложками, потом дверь в её комнату хлопала единожды, и он ел уже другую остывшую еду. Малфой не грел её, потому что, очевидно, любил страдать. Дня через три Грейнджер стала оставлять на тарелке чары стазиса, и этот повод для драмы пропал. Помимо того, что ровно через три дня Драко принял аналог вакцины от бешенства, она оставляла ему порции нескольких укрепляющих зелий каждый день — флакон Умиротворяющего бальзама он просто сразу забрал себе, а названия остальных его не интересовали, он просто глотал их залпом без лишних дум. Последствия начали проявляться сразу: улучшился сон и появилось странное томление в мышцах — в совершенно случайный момент хотелось сорваться с места и рвануть куда-то, или поднять кресло, а лучше — оседлать метлу и погнаться за мячом. Но Драко не знал, была ли вообще у Грейнджер метла, он её ни разу не видел, да и магловский район не располагал к полётам. Поэтому теперь он просто с удовольствием бегал туда-сюда с лейкой и лазил по деревьям под предлогом сбора яблок с верхних ветвей, а когда Грейнджер была дома — отжимался у себя в комнате от всех поверхностей, рискуя что-нибудь сломать. Но восстановление давало и побочные эффекты. Однажды он услышал ехидный смех Грейнджер из коридора — очевидно, она нашла его записку со словами «Бери котёл ПОБОЛЬШЕ, пожалуйста». На следующий день он обнаружил на плите вместо супа огромную кастрюлю тушёной в томатах и зелени телятины. Малфой даже не знал, что существуют такие размеры. Впрочем, он разделался с ней весьма непринуждённо. Наверное, надо было всё же поинтересоваться, какие конкретно зелья дал Уизли: он начал подозревать, что как минимум на одном из флаконов было написано что-то вроде «Бездонное чрево», или «Волчья пасть». Драко и так на аппетит не жаловался, а теперь подозревал, что скоро Грейнджер спустит своё состояние на доставку картофеля грузовыми судами, потому что весь выращенный в Британии Малфой уже сожрал. Он мог себе представить сколько сил она тратит на готовку этого рациона учеников Варнавы Вздрюченного, поэтому кто теперь был чьим домовым эльфом — большой вопрос. Было ли ему за это стыдно? Ни одной секунды, ведь было достаточно других поводов для стыда. Малфой никогда не думал, что здоровье станет для него проблемой, но это было так: долгое время угнетённая, забытая, подавленная и немая, его плоть теперь цвела, как ёбаный сорняк, а это означало, что она настойчиво требовала к себе внимания с утра, в обед и вечером три раза. Если бы он сейчас, не дай Мерлин, поступал в школу, Шляпа распределила бы его в Дрочендор, потому что даже будучи подростком он столько не хотел, и уж тем более от своего желания не мучился. Драко уже почти ненавидел Уизли за то, что тот оказался хорошим фармацевтом, и если бы его же Умиротворяющий бальзам не гасил разожжённый пожар, он уже нашёл бы способ послать ему Громовещатель со всем матом, какому научился у Розанова и Макдугалла. А ещё то время, что не занимался садом и постепенным уничтожением всей флоры и фауны Земли под сливочным соусом, Драко стал посвящать чтению, и как-то совершенно незаметно для себя перешёл с монографий про Гоблинские восстания и скандинавского эпоса на художественные романы… определённого содержания. Удивительное дело — каждая героиня в его воображении неизменно приобретала подозрительно знакомый голос и каштановые кудри, даже если была описана другая внешность, и это странным образом делало процесс чтения более увлекательным. Но с ещё большим энтузиазмом он представлял себя на месте могучего волшебника с трагической судьбой, что вынужден скрывать любовь к своей служанке и делать с ней ужасные вещи, или остроумного ловкого аврора, который охранял учёную леди и долго не мог признаться в любви. Каждый раз влезая в шкуру очередного персонажа, он покидал свою, и наслаждался этим: пусть даже герой страдал от страшных обстоятельств или томился от невозможной близости, после всех мытарств он всё-таки получал свою ведьму. Для Драко это было самое важное — счастливый конец. Хорошая история и порция успокоительного каждый день приводили его тело и дух в некую гармонию с существованием. Романы поглотили его, почти заставили забыть о реальной жизни. Малфой мог начать читать за завтраком, продолжать думать о чувствах героев, пока работает в саду, и закончить глубокой ночью, когда книга уже падала ему на лицо. Единственное, что его беспокоило — это то, что они закончатся, и придётся снова идти к Грейнджер за звонкой монетой, а потом ещё и явиться во «Флориш и Блоттс», потому что истории про маглов ему не очень понравились, а у Блэка про волшебников книг не купишь. Ну, про настоящих, а не выдуманных, которые куда-то уносят маленьких девочек ураганами. Ещё его очень интересовала та книга, что Грейнджер читала ему в доме Уизли, но она, похоже, утащила её к себе, а они так и продолжали жить в этом странном побеге друг от друга. Малфой не представлял, что будет дальше, и чем закончатся их прятки, просто жил. Он с опаской ждал выходных, понимая, что не может два дня просидеть не выходя из комнаты, однако в пятницу его деловая Госпожа оставила на кухне записку, что её два дня не будет. Драко сначала облегчённо выдохнул, а потом понял, что ему не очень нравится это расплывчатое «не будет» — чем она собиралась заниматься, да ещё и не ночуя дома? В субботу он вышел поливать розы прямо с утра, и поглядывал то и дело в кухонное окно. Это был первый раз за последние несколько дней, когда он захотел, чтобы она его заметила, но Грейнджер так и не появилась: оказалось, что она ушла даже раньше, чем он встал, может быть, ещё в пятницу вечером. Всё не понравилось ему ещё раз. Из хорошего Драко заметил, что значительно улучшилось состояние роз — пораженных лепестков стало гораздо меньше: старые восстанавливались, из серединок бутонов лезли новые. Сегодня они особенно благоухали, даже бабочек от них пришлось гонять, потому что те то и дело врезались Малфою в лицо пока он бегал с лейкой. Выходит, он был хорошим садовником. Грейнджер явилась утром в воскресенье, прямо в том момент, как Драко долизывал бешамель с огромной формы из-под лазаньи, и сразу прошла на кухню. Он запоздало подумал, что надо бы чем-то звякнуть тут, чтобы она поняла, что он здесь, и не входила, а потом улизнуть к себе, но успел только отодвинуть корыто. Так закончился этот танец двух партизан на спорной территории — насмешливым фырканьем Грейнджер при виде его «усов» от соуса. Она выглядела… хорошо. Совершенно по-магловски: светлая рубашка, белые льняные шорты и майка, под которой определенно не было белья. И только кеды оказались безумной расцветки — зелёные, усыпанные блёстками и бабочками из бисера. Он у неё таких не видел — точно запомнил бы. Грейнджер заметила прикованный к ним взгляд Драко. Она бросила на стол газету и солнечные очки, положила сумку на стул и села рядом, облегченно вздыхая. — Помнишь Луну Лавгуд? — Что-то припоминаю. Грейнджер вытянула ноги, постукивая кедами друг о друга. — Её подарок. — Оригинально. — Фу, Малфой, не снобствуй! Разве не скучно всегда ходить ммм… вылизанным? — Я думаю, это приятно. Всегда быть вылизанным, — многозначительно поднял брови Драко. Грейнджер взглянула на него исподлобья, но ничего не ответила, а вместо этого подвинула к нему газету. — Посмотри, наши колдографии напечатали. Драко чуть не подпрыгнул. Несколько секунд ужаса, и он наконец вспомнил, что их снимали на приёме в «Макмиллан Потс». Развернув «Ведьмин очаг», он пролистал до третьей страницы и уставился на статью. Она была скучной, а вот колдографии… Он хмыкнул, улыбаясь. Колдографии были удивительно хороши: безупречно (разумеется) наряженная Грейнджер с видом скучающей королевы скользила взглядом по обстановке, всего однажды удостоив им репортёра, а сам Малфой за её плечом выглядел как… Драко поднял на на Грейнджер глаза, когда та хихикнула. — Ты выглядишь как сербский сутенёр! — ЧТО?! — С этой цепью на шее! Драко от возмущения чуть не задохнулся: — Я выгляжу как герой саги о Нибелунгах, понятно! Они носили такие штуки, похожие, я читал! И были скандинавами, а значит — блондинами. Грейнджер расхохоталась, забавно морща нос. Драко приосанился, наклонился к ней и низким голосом мурлыкнул: — Зови меня Зигрфрид, детка. Смеющиеся глаза Грейнджер оказались так близко. А потом она подалась ему навстречу, и её нос почти коснулся его. Драко замер. — Нет, — с придыханием произнесла она. — Я буду звать тебя Фафнир. Он томно посмотрел на неё из-под полуопущенных ресниц. — Это потому, что он — дракон? — Это потому, что он жрал по полдеревни за раз. И она медленно покосилась на пустое корыто из-под лазаньи. Драко быстро выпрямился, прожигая её негодующим взглядом. — Какая ты пошлая, Грейнджер! — воскликнул он, а она вновь залилась смехом. Он схватил газету, свернул и шлёпнул её по плечу: Грейнджер взвизгнула, вскакивая со стула, и вдруг резко отпрянула назад — её окутало облако разноцветных блёсток. Драко застыл, ничего не понимая. — Ох! — она растерянно оглядела, кружащую вокруг радужную пыль, в которой теперь была половина стола, руки Грейнджер, её белые шорты и майка. На полу валялась небольшая стеклянная баночка; блёстки всё продолжали вылетать из неё фонтаном, но теперь вдоль пола. — Как жаль! Видимо, я плохо закрыла крышку, — разочарованно пробормотала она. — Ладно, хотя бы золотой остался. — Что это? — Самонаносящийся глиттер. Не спрашивай. Грейнджер наклонилась, затыкая извергающуюся баночку ладонью, и оглянулась в поисках крышки. Маленькая, бронзовая — Драко заметил её у ножки стола, и подал. Вероятно, взялась эта вещица оттуда же, откуда и кеды. — Ты, значит, дружишь с Лавгуд? — будто невзначай спросил он. Он до сих пор ничего особо не знал о её жизни. Сначала она произвела на него странное впечатление затворницы, потом выяснилось, что у неё есть прошлое, которого она предпочитает не касаться. Что насчёт настоящего? Драко плохо представлял, в чем заключается её работа, как она предпочитает отдыхать, с кем общается, и общается ли вообще. — Нуууу… Если можно так выразиться. Луна — учёная, она постоянно ездит по миру, разыскивая разную волшебную живность. В стране появляется, дай Мерлин, раз в год, — её усмешка показалась Драко немного горькой. — Но привозит подарки, как видишь. Предлагала мне в этот раз усыновить семейство чупакабр… Грейнджер вдруг странно попятилась к выходу, продолжая смотреть на него. — А я ей ответила: «У меня уже есть дома чудище»! — Ах ты!.. Демонический хохот убегающей Грейнджер распалил его до невозможности: Драко вскочил и погнался за ней, впрочем, дав ей небольшую фору. И просчитался — оказалось, что она очень быстро бегает: он не настиг её, даже прыгая через две ступеньки, дверь её комнаты захлопнулась прямо перед его носом. Опять! Он даже не расспросил её про встречу. Не то, чтобы ему были интересны чупакабры, но было интересно о чём они общаются с Лавгуд и как проводят время. Блёстки и бабочки — надо же. Драко развернулся и пошёл к себе. Лавгуд он помнил с войны, и это воспоминание неприятно царапало душу: она провела в подвале его дома около месяца. Самая тихая пленница, абсолютно уверенная, что её вызволят. Так ведь и случилось — Поттер, Уизли и Грейнджер спасли и себя, и всех узников. Тех, что были в темнице. Он закрыл за собой дверь, и подошёл к окну. Яркость утра совсем не вязалась с тем мрачным воспоминанием, и Драко надеялся перебить его. Получалось плохо. Это и раньше был один из самых отвратительных кусков его памяти, а теперь он стал жечь, как имбирная мазь, если с ней переборщить — до боли. Мысли невольно метнулись к ящику тумбочки, в котором лежал остаток Умиротворяющего бальзама — его надо было расходовать поэкономнее, но мысли о корчащейся на полу гостиной Малфой-мэнора Грейнджер не спешили уходить. Драко развернулся, подошёл к тумбочке, резко открыл её и щедро глотнул зелья — прямо так, неразбавленным.

***

Кусок пола на кухне всё ещё блестел. Драко с нажимом провёл по сияющему паркету носком ботинка, и на нём остался едва заметный след. Грейнджер всё не выходила. Сегодня, вообще-то, было ещё воскресенье, так что ужин был с неё. Он заварил чай, выпил его весь, заварил ещё. Часы на стене говорили, что она опаздывала не то что приготовить ужин, а даже его съесть. Вздохнув, Малфой полез в холодильный шкаф, и вскоре стол был сервирован шикарным томатным салатом на две персоны. — Грейнджер! За дверью была тишина. Он подождал немного. — Я голоден! Где мои полдеревни и девственница? Не получив ответа, Драко постучал, и ему ответила тишина. Что бы сделал храбрый аврор из романа? Высадил бы дверь. Вдруг что-то случилось? Малфою ничего высаживать не понадобилось: дверь легко поддалась сама, и он осторожно вошёл в комнату. Безупречная белизна всего, и только — Грейнджер там не было. Чёрт, когда она успела уйти? Рядом с туалетным столиком стояли те самые сумасшедшие кеды с бабочками; Драко подошёл ближе и взял один в руку. Бисерные крылышки легонько качнулись. Что-то его смущало, но он не мог понять что. Комната выглядела как обычно — пусто, холодно, строго. Но… Косметика! Один из карандашей, лежащих рядом с кедами, был открыт. Она ушла куда-то накрасившись. Драко шумно выдохнул, поставил ботинок на место и стремительно вышел, хлопнув дверью. Во что он превратился?! В какого-то придурка, который то бегает от бабы, то в соплях просит её поцелуя, то ждёт, как последний идиот. А теперь ещё и вынюхивает исподтишка! Как уличный щенок, которого случайная девица потрепала за ухом, а он увязался за ней до дома. Жалкое зрелище! Что он себе вообразил вообще? Что они с Грейнджер… кто? Друзья? Ах, ну да, известное дело, все нормальные люди от мыслей о друзьях пытаются избавиться в душе рукой. Аппетита не было. Малфой вышел в сад, злобно щурясь из-за бьющих в глаза красноватых лучей заката. Хотелось что-нибудь сделать, что угодно, только телом, мышцами, руками! Сломать ветку? Он подошёл к яблоне, но ему стало её жаль, и он разозлился теперь уже на себя. Драко поднял с земли яблоко и с силой метнул в пруд. Но Малфой был ловцом, а не охотником, поэтому промазал, и яблоко угодило в розовые кусты, и… Что-то с ними было не так. Не так. Он сорвался с места, спуская свою неуёмную энергию с цепи, и через пару мгновений уже стоял над цветами, ошеломлённо оглядывая лепестки. Они снова иссохли, будто и не было тех недель дотошного, почти ежедневного полива; казалось даже, что им стало хуже, что Драко их такими ещё не видел. Странная тревога захлестнула его вместе с досадой. Утром с ними всё было отлично! Проклятье! Он постоял, бессильно глядя на жухлые бутоны, и вернулся в дом. На ночь он взял новую книгу — выбрал мрачную историю очень откровенного содержания и весьма свободной морали. Она была о девушке, что любила парня, но не могла без своего друга — их общего лучшего друга, и его специфических методов снимать с её израненной души напряжение через тело. Драко читал о капающем воске, верёвках, шлепках и стонах, завязанных глазах и тонкой грани любви, привязанности и боли, и едва ли ему становилось лучше, но он не мог оторваться. Он расковырял заусенцы в кровь и в кровь же искусал губы. История была странной, она была совершенно возмутительной и отвратительной, если смотреть на неё взглядом, подёрнутым пеленой обыденности, но Драко смотрел горящим взором полуночного чтеца, ищущего выход из собственного смятения, и она трогала его до самых глубин. Утром никто не позвал его завтракать. Ах, ну да, неделя ведь закончилась. С момента, когда Грейнджер поцеловала его, прошла неделя. Он чуть не зарычал от досады: опять он об этом думает? Ёбаные зелья! Может, прекратить уже курс? Это было бы обидно, ведь польза от них была налицо. Например, прямо вчера Драко наконец разглядел у себя плечи — нет, не те куриные кости, ограничивающие его тело с боков, что он привык видеть, а что-то отдалённо напоминающее прежний их размах. Если так пойдёт дальше, то вскоре можно будет даже смотреть в зеркало без отвращения. Но помешанность на Грейнджер доводила его до белого каления — вот же «повезло» родиться с членом: он, Моргана его дери, управляет всей твоей жизнью! Малфой потянулся к тумбочке, нашарил там флакон. И обнаружил, что там осталась последняя капля, ровно на один раз. Блять. Он задвинул ящик, оделся и спустился вниз, игнорируя гигиенические процедуры — чтобы не вводить себя в лишнее искушение. Драко соорудил сэндвичи на завтрак, демонстративно сервировал тарелку на «её» месте, а со своей ушёл к себе. Он не стал её звать: мало ли, вдруг ещё не пришла со своего ночного променада? Теперь было и не понять, когда она приходит, а когда уходит. Да и хуй бы с ней! Но он всё же услышал хлопок её двери спустя полчаса. Мадам юрист явно опаздывала на работу. Блёстки, шутки и смешки мелькнули и канули в лету, режим сменился на новый: теперь по утрам первым вставал Драко и готовил тоже он — всё, что умел. Розы поливать не выходил — связь его труда и результата всё равно отсутствовала, и он ощущал дурацкую обиду на цветы, мстительно решив напоить их только на выходных и посмотреть, как эти своевольные растения обрадуются долгожданному глотку влаги. Ну должна же быть хоть какая-то зависимость от его влияния, Салазарова трещина! Вечером четверга Малфой привычно в семь часов сделал нехитрый ужин из варёных яиц с сосисками и чаем, и закрылся в комнате. Досадно было, что забыл взять книгу, но ничего — надо всего лишь дождаться хлопка её двери, и можно будет спуститься. Однако звук раздался совсем другой — стук. Малфой с минуту напряженно буравил взглядом дверь, но когда стук повторился, всё-таки открыл. Грейнджер выглядела уставшей. О волосах будто бы никто сто лет не заботился, а опущенные уголки её губ странно напомнили ему Снейпа. — Драко. Ты завариваешь слишком крепкий чай, — она смотрела прямо, снизу вверх: из-за того, что Грейнджер была босиком, разница в росте выросла. Он стиснул зубы. — Если тебе не нравится… — Пойдём, поедим вместе? Я… сделаю лимонад. Хочешь? И он пошёл — как уличная псина за случайной девушкой. Драко уже устал говорить себе «фу!». Лимоны пахли оглушительно, когда она руками разминала их цедру. Мята — не менее громко. На столе стоял стеклянный кувшин, сироп тысячи вкусов из «Сладкого Королевства» и бутылка содовой. — Лучше обрывать средние и верхние листочки, — её ресницы были опущены, взгляд направлен на собственные руки. — Нижние могут отдавать не очень приятным привкусом — не мятным, а травяным. Грубым. Особенно, если заваривать. Но сейчас… мы не будем заваривать. Она была в шёлковом халате, халате настолько красивом, что Малфою даже мысленно не хотелось называть его бежевым. Цвет пудры — точно. Через приоткрытые окна и занавески опять пробрался вездесущий кроваво-красный закат: он окрашивал запястья Грейнджер, словно надевая на неё браслеты. Драко хмыкнул, глядя на её руки. Видимо, только такие украшения ей и по вкусу. Он стоял напротив стола, заведя руки за спину и прислонившись к стене, едва не задевая головой вкрадчиво тикающие часы. — Хочешь присоединиться? Ладони так пахнут, — она поднесла их к носу. — Как ты уже ранее глумливо замечала, я не умею делать лимонад. Она поджала губы. — Там вообще нечего уметь. Бери лимон. Они катали цитрусы по одной доске, двигаясь ладонями друг другу навстречу — сначала разминала она, потом брала следующий, а тот отдавала ему, и Драко разминал ещё сильнее. Аромат стоял такой насыщенный и вкусный, что хотелось сравнить его с паром веселящего эликсира. Что она, блядь, делает, эта Грейнджер? Если бы это была какая угодно другая женщина, Драко решил бы, что ему пришли сказать «да» — на что угодно. Она не подходила близко, халат — наглухо запахнут, но у него было полное ощущение, что воздух в комнате напоён не только ароматами сладких эфиров, но и её… как же называть это качество… это чувство… Открытостью? Уязвимостью. Вот так. Склонённая голова открывала изгиб шеи; каштановый завиток, выбившийся из небрежно собранного хвоста, что от солнечного света стал медным, плавные движения рук. Грейнджер была такой домашней, что если бы кто-то позвонил в дверь, он бы подумал, что ей нужно будет срочно накинуть сверху что-то ещё, потому что такая она казалась практически обнажённой, хотя халат был вовсе не фривольного фасона. А может быть, ёбаный Драко Малфой, у тебя опять голова поменялась с головкой — Умиротворяющему бальзаму конец, что ты будешь делать? — Грейнджер, мне нужны деньги. — Хорошо. Только трать их на себя, ладно? — усмехнулась она, подняв на мгновение взгляд. — Не могу такого обещать. — Ладно. — Ты какая-то удивительно покладистая, — проворчал Драко. Она не ответила. Он выжал все фрукты в кувшин, и это было удивительно приятно и на уровне ощущений, и на уровне мыслей: почему-то ему нравилось, что он добыл весь сок до капли. Грейнджер залила всё ванильным сиропом, а сверху налила содовую. Тихое звяканье ложки по стенкам, шипение содовой — она перемешала всё. Получилось вкусно. — А что потом стало с тем богом, Шивой, ты дочитала? — вдруг спросил Драко, когда она подогрела остывшие сосиски и яйца, и они сели друг напротив друга ужинать. — Он не нашёл последнюю часть тела Сати, и что? Грейнджер улыбнулась, глядя в тарелку. — Угадай? — Ну, — вздохнул Драко, — Шива — бог, значит, он не умер. Вероятно, от тоски покинул тело? Она покачала головой. — Нет. Он просто впал в глубокую медитацию, за время которой на Земле расплодились злые демоны. Один стал особо опасен, и пророчество гласило, что его сможет победить только дитя Шивы, но он отказывался и просыпаться из медитации и тем более брать другую жену, — она налила ещё лимонада, и кубики льда забавно булькнули в стакане. — Он сказал, что у него одна жена — ушедшая богиня Шакти, и если демону суждено уничтожить мир, то так тому и быть. Драко усмехнулся. — Романтично. — Да, — согласилась Грейнджер. — Но глупо. — Думаешь? — Разумеется. Шакти ведь бросила его. Грейнджер тихо рассмеялась, нарезая сосиску. — Она потом вернулась. Драко отложил вилку. — В каком смысле? — Воплотилась на Земле снова. «Шива-пурана» говорит, что она родилась как принцесса горного царства, красивая и богатая, доказала свою божественную суть и право быть женой бога, совершая суровые духовные подвиги. А другая книга — что она родилась как рыбачка, и просто ловила себе рыбу, и это Шива бегал везде и искал её, а чтобы впечатлить и уговорить снова выйти за себя замуж, сразил огромного речного монстра, — закончила она пожимая плечами. — Первая версия справедливее, — буркнул Драко. Грейнджер лукаво приподняла бровь. — Хочешь, чтобы она страдала? — Пусть получит за то, что такая вертихвостка! Ушла, пришла! — он сердито сдвинул брови. — Грейнджер, чего ты хихикаешь всё время? Я тебя такой в школе не помню, ты была заносчивой и невыносимо кислой, а теперь постоянно хихикаешь! — Зато ты не изменился — опять ворчишь. Драко поскрёб ногтем столешницу, отдирая прилипший кусочек мяты. — Я изменился. Она подпёрла щёку рукой, задумчиво глядя на него. — Ты прав. — Ну вот опять! Скажи, тебе Уизли тоже что-то дал, признайся! Что-то из грибов. — Ничего он мне не дал, Малфой, — она скользнула взглядом по его туловищу. — А ты уже замечаешь эффект от зелий? — Ещё как, — буркнул он. Когда они покончили с ужином, Грейнджер взмахом руки отправила посуду в раковину. Снова включился кран, снова зашуршала губка. — Я тоже сильно изменилась, на самом деле. Потому что… вокруг меня всё поменялось, — она взяла свой большой палец двумя другими и потирала, будто ювелир камень. — Если бы мне тогда, в школе, кто-нибудь сказал, что мне будет приятно с тобой, я бы ни на секунду не поверила. Пальцы Драко, увлеченно скребущие столешницу, замерли. — Парвати верно сказала, — продолжила Грейнджер, — я долго не нарушала никем своё одиночество. И на самом деле я думала, что просто потерплю тебя, пока Министерство не вернёт палочку. Что-нибудь придумаю, чтобы мы поменьше пересекались. Драко не мигая смотрел на её ресницы. — Сначала я вдруг поняла, что ты мне не мешаешь, а потом поняла, что мне приятно. С тобой интересно болтать. Ты смешной. И вообще... Она подняла глаза и улыбнулась. Сердце Драко трепыхалось где-то у горла, как хиленькое знамя на штормовом ветру, что вот вот оторвётся, уносимое свистящим его порывом. Грейнджер встала и взяла со стола свой стакан с остатками лимонада. — Надеюсь, тебе со мной тоже достаточно хорошо. Палец Драко впечатался в столешницу так, что фаланга побелела, а горло сжало каким-то странным спазмом. — Спокойной ночи, Малфой. И она просто ушла. Шаги затихли вдалеке, на лестнице, а в кухне остались тикать часы. Он посмотрел в окно: в саду ветер колыхал бутоны роз и пускал рябь по воде пруда. А Драко думал, что не хочет сегодня читать. Не хочет думать. Хочет только чувствовать.

***

— Не добавляй так много молока. — Но так нежнее. — Нет, будет водянисто. Драко взялся за венчик и начал с силой взбивать омлет для завтрака. — О, Мерлин всемогущий, Малфой, нам придётся есть со стен. — Я стараюсь! — Старайся не так рьяно. Сковородка зашипела: Грейнджер опустила туда кусочки помидора. — Ты вчера опоздала? — Ага. Эспосито меня прикрыл. Буфетчик. Сказал Эрни, что я уже брала кофе и ушла куда-то. Интересно, что это он такой добрый? — Влюблён в тебя. — Пфф. С чего бы? — Просто интуиция. — Да брось, мы с Хенаро только о еде и говорили. Разве можно влюбиться, болтая о еде? — Если еда хорошая. «…Сначала я вдруг поняла, что ты мне не мешаешь, а потом поняла, что мне приятно.» Было у Драко сегодня важное дело — купить самые красивые в мире персики, а потом за огневиски, ибо он замыслил кое-что на ужин. Он не стал комментировать шутки Грейнджер про Фафнира и золото, когда она дала ему натурально мешок — по-другому этот кошель Малфой не мог назвать, потому что боялся смеяться слишком громко и смутиться слишком сильно. «…С тобой интересно болтать. Ты смешной.» Непонятно было теперь, как совмещать карьеру дракона и домового эльфа, и Драко решил и там и там дежурить по очереди: когда Грейнджер скрылась в камине, он отправился на рынок и сначала два часа выбирал персики, а потом вернулся домой и чах над златом — рассортировал его по удобным маленьких кошелькам. Пока совмещение шло успешно, он собирался продолжать в том же духе. «…Надеюсь, тебе со мной тоже достаточно хорошо.» Она обычно возвращалась около семи, поэтому ровно в шесть тридцать он нарезал фрукты, приготовил масло, сахар и виски — если уж начинать карьеру повара, то эффектно: Драко собирался приготовить персики фламбэ. Прямо на глазах у ошеломлённой публики. Без десяти семь он услышал как в камине полыхнуло пламя. Что ж, надо дать ей переодеться? В голове вдруг появилась идиотская мысль — а что, если розы сохнут, потому что их не срезают? Они чувствуют себя бесполезными и ненужными, и не горят желанием жить. Он вышел в сад и отыскал самые нетронутые тленом цветки — их даже удалось набрать охапку. Драко вернулся в кухню, и заозирался в поисках чего-то вроде вазы, и вдруг увидел на столе записку. «Буду в воскресенье. Полей цветы.» Охапка роз легла на стол, и несколько лепестков тут же облетели на пол. Поднимаясь по лестнице Драко не хотел ни думать, ни чувствовать, и стуча в её дверь — тоже. Десять минут, чёрт возьми. Десять. Его не было десять минут! Она не могла уйти. Хотя бы не вот так. Он постучал ещё. И не смог совладать со своим лицом, когда Грейнджер наконец открыла ему, одетая в эффектное платье, что он выбирал ей в магазине сам — чёрное, с весьма откровенным декольте, пышными рукавами и длинным фатиновым подолом; он хотел облачить её в этот наряд на вечеринку у Нотта, но та всё же, как он ошибочно полагал, предполагала некую светскость, поэтому Драко с сожалением отказался от него в пользу закрытого красного. А теперь она куда-то собиралась в нём. Одна. Он окинул её взглядом с ног до головы, стоящую в дверном проёме в позе слегка скованной в плечах. Грейнджер молчала. — Я бы добавил украшений, — холодно вымолвил он, глядя на её шею. — Выглядишь слишком… голой. Драко поднял голову и их глаза встретились. — Ах, да, ты же не просила советов. Извини. — Ты… что-то хотел? Тон её был ровным, будто она вела вежливый разговор с продавцом в булочной, но едва заметное напряжение от Малфоя не укрылось. — Хм… — Драко сунул руки в карманы. — Да, хотел. Узнать, почему игрушку опять оставили в коробке. Лицо Грейнджер вспыхнуло, и это было заметно даже в полутьме коридора, часть которого уже утопала в вязком золоте вечернего солнца, а часть всё ещё лежала в тёплой, но плотной тени. — О, Малфой. Перестань. У меня очень важное дело. — Помнится, вчера я был «Драко», — бархатом его голоса можно было палочку полировать. Её губы шевельнулись, будто она хотела что-то сказать, но передумала. Грейнджер, похоже, избегала смотреть ему в глаза. — Кстати, отличное платье, у твоего стилиста безупречный вкус. — Мне пора уходить, — с нажимом произнесла она. — Да? Ну хорошо вам повеселиться, Госпожа, простите за беспокойство! — отрезал Драко, и, развернувшись, зашагал по коридору прочь. «О, Малфой. Перестань.» Он не понимал, из-за чего взбесился больше — из-за её блядского вероломства, или из-за собственного жалкого блеяния. Ах, госпожа меня бросила! Придурок. Что бы сказал могучий волшебник трагической судьбы из романа? Да ничего, просто схватил бы её за руки, швырнул обратно в комнату и захлопнул дверь, грозно глядя в глаза. Но Драко им не был, да. — Малфой! Он ускорил шаг. — Стой! Что уж сработало — его демонстративное признание Грейнджер своей Госпожой полминуты назад, или её заряженная эмоциями воля сформировала Приказ без устной формулы, но Драко застыл на месте, как вкопанный и обернулся. Она остановилась прямо в слепящем луче света, и щурилась, гневно глядя на Драко. — Что ты несёшь?! Малфой ответил ей взглядом не менее пламенным, но ответом не удостоил. Грейнджер шагнула ближе. — Ты правда думаешь, что я развлекаться ухожу? Приятно проводить время?! Думаешь, я солгала про важное дело? — Оставь это, Грейнджер, перед Игрушкой не отчитываются, — презрительно бросил Драко, глядя на неё сверху вниз. — Да ты…! — задохнулась она от возмущения. — Я твои нервы берегу! А ты… — Ну разумеется, изоляция ведь так благотворно влияет на нервы. И с чего ты вообще взяла, что меня нужно беречь? Я тебя просил? Она негодующе выдохнула. — Думаешь, я не заметила, как ты умыкнул флакон успокоительного? Драко от досады сжал зубы. Рассказать ей, что использует его в основном для того, чтобы не дрочить от рассвета до заката на её мимолётный поцелуй? Впрочем, он уже не был уверен, что в дальнейшем ему этого захочется — её отношение уже как-то совсем не возбуждало, и поцелуй в воспоминаниях померк, как болотный фонарник поутру. Она думает, что можно когда хочется ворковать с ним, как вейла, а когда хочется — уходить с каменной физиономией? Он ей что… Ах, да. Он действительно Игрушка. И, похоже, из них двоих никогда не забывала об этом только она. — Это ничего не значит. — Хорошо, — кивнула она. — Допустим. Значит, считаешь себя готовым вновь созерцать Герберт? Кровь отхлынула от лица Драко. — С чего ты… — Ты считаешь меня слепой? Глухой? Тупой? — Я просто… — Нет, не просто. При встрече с ней твои нервы превращаются в желе. Был Драко Малфой — раз, и выброшенная на берег медуза! И это нисколько не удивительно, учитывая то, что она тебе сделала. Драко ощутил в горле ком. Она знает… откуда? Чёрт. Он вдруг почувствовал себя будто голым перед ней — голым и жалким. — Что ты так смотришь? Да, я знаю о ней, я, вообще-то, показания давала по твоему делу! Но я не знала, что она явится к Нотту, и что в "Макмиллан Потс" — тем более, её не было в списке инвесторов! Но туда, куда я направляюсь, она явится точно! Он стиснул зубы и наклонился к ней ближе. — Ты все равно не обязана была знать судью. Откуда, Грейнджер?! — процедил он. — Копалась в моём личном деле? Вынюхивала? Надо было проверить на вшивость не только тело? В её глаза полыхнуло пламя. — Ты слишком много о себе думаешь. Я просто никогда не пряталась от новостей в куче металлолома. Этого было достаточно. У Драко вырвался возглас насмешливого негодования. — Да пошла ты! Хренова всезнайка! Думаешь, имеешь право меня судить? Да ты понятия не имеешь… Ни о чём, ясно?! — Я не собираюсь тебя судить! Он склонился к ней почти угрожающе, поднося свое лицо к её. — А сейчас ты чем занята? — Иди в задницу! — она оттолкнула его, упираясь в грудь. — Это приказ? — ухмыльнулся он. — А если и да, то что?! — Ох… Формулируй чётче, Госпожа. Я могу воспринять и буквально. Его усмешка была почти злой, когда он нагло скользнул взглядом от её декольте до бёдер. Он понял, что сделал это зря, но было уже поздно: Драко вдруг почувствовал прилив возбуждения, сильный, острый и сладкий. Настолько неуместный, насколько это только может быть. Он не принимал Умиротворяющий бальзам три дня — он просто закончился, но ему казалось, что больше и не нужно, так спокойно всё было. Грейнджер стояла слишком близко, пахла слишком сильно — едва уловимо духами и ещё более тонко — собой. Губы, так опрометчиво подарившие ему поцелуй, были приоткрыты — в гневе, разумеется, от жаркого, яростного дыхания. Сердце Драко расходилось, будто старая метла брала разгон — резко, рывками, быстро. Она стояла перед ним с пылающим взглядом блестящих в свете солнца глаз, а он… Он представлял, как прихватывает её волосы, заставляя прогнуться и встать на колени, упереться ладонями в пол. Как задирает юбку до самой груди, стягивает трусики, прижимает её, красную от стыда и стонущую от желания, пуская в ход сначала пальцы, а потом… Драко сжал кулаки в карманах, по привычке цепляясь за ткань подкладки. — Бойся своих желаний, Грейнджер, — произнёс он голосом внезапно глухим и чуть охрипшим. — И не подумаю. — Чудесно. В твоей спальне, или в моей? Или хочешь, чтоб я нагнул тебя раком в коридоре? — вырвалось у Малфоя, он сам не понял как. Лёгкие качали кислород бешеным насосом, и Драко с трудом пытался не начать хватать ртом воздух. От безэмоциональности Грейнджер тоже не осталось и следа. Щёки пылали, а лицо на мгновение исказила… обида, но не злая, а та, от которой плачут. Она стремительно шагнула вперёд и звон пощёчины отразился эхом от стен — так громко это было. Драко тяжело выдохнул от боли, нисколько не сдерживаясь — удар обжёг скулу, а вид её дрогнувших губ — сердце. Она ударила его не первый раз в жизни, первый был много лет назад, и тогда он был унижен и зол, а теперь… Он смотрел в её глаза, а внутри всё обрывалось. — Такой же, — выплюнула Грейнджер. — Такой же, как в школе. Некоторые вещи не меняются. Она развернулась и зашагала к лестнице, глухо стуча каблуками по ковру. Через несколько мгновений с первого этажа послышался её голос, называющий адрес, и всполох пламени в камине, а потом всё затихло, кроме бешеных ударов его сердца, которое билось о рёбра, словно бешеное животное о клетку. Видимо, до сердца вакцина не дошла. С каждым выдохом возбуждение всякого рода покидало его, и его место занимала пугающе холодная пустота. Обидел. Он её обидел. Разочаровал. Разрушил всё. Своими грязными, похотливыми лапами разорвал тонкую паутинку связи, что возникла между ними чудом, хотя им предназначалось ненавидеть друг друга всю жизнь. Словно слепая и глухая мойра разрезал новую нить и соединил старую — вернул отчуждение к истокам. Всё-таки, у него получилось. Даже в ответ на «грязнокровку» она иронично улыбалась, хотя в прошлом — он точно знал — это слово доводило её до слёз. Что бы он ни говорил, как бы себя ни вёл, Грейнджер всегда находила как с этим справиться, выбивая у него из рук оружие, чаще всего буквально сразу. А теперь он её достал. Туше. Этого хотел? «…Сначала я вдруг поняла, что ты мне не мешаешь, а потом поняла, что мне приятно.» Драко прислонился к стене, следя, как золотая граница солнца ускользает вдаль по коридору, погружая его часть во тьму. «…Надеюсь, тебе со мной тоже достаточно хорошо.»