Глава 23. Грязнокровка и хорёк

Домик, значит, домик. Завтра. Малфой сжал челюсти до скрипа, холодно глядя на палочку с цветочным орнаментом, вьющимся по древку. А хоть даже и свалка — ноги его больше здесь не будет. У всего есть предел, и его находится здесь. Он грохнул стаканы о тумбочку, развернулся и стремительно зашагал в пока ещё свою комнату. Дверь была открыта. Он настороженно глянул на неё, а затем уловил звук, доносящийся изнутри. Драко стремительно преодолел последние несколько футов и замер на пороге. Каждый ребёнок слышал предание о мудрой Деве, что набивалась в ученицы строгому Колдуну, и тот, чтобы отвязаться, дал ей невыполнимое задание — прийти с дарами, но без даров, одетой, но без одежды, не пешком и не аппарируя. Та девушка явилась увитая Дьявольскими силками, принесла ему в подарок сову, которая тут же улетела, а чтобы добраться ведьма заколдовала метлу — так волшебники обрели свой основной транспорт. Неизвестно, что чувствовал Колдун, когда Дева трижды нарушила его ожидания, но у Малфоя в лёгких кончился воздух. Грейнджер и сбежала, и нет. Она сидела в его комнате на полу, на пушистом белом ковре, и плакала, совершенно неинтеллигентно глотая сопли. Плакала так болезненно, что у Драко задрожали пальцы. Он быстро сцепил руки за спиной, чтобы унять эту тряску и стоял, смотря на неё и не зная что сделать. Что ему можно сделать. Малфой стиснул собственные ладони, стараясь удержать от жеста, который рвался сам собой. Про такое он в романах не читал, и ни храбрый аврор, ни тёмный маг не могли подсказать ему как себя вести. Но он же решил быть смелым, верно? Постановил, что у него есть предел. Предел самоконтроля. Драко шагнул к ней, опустился на пол и обнял сзади, сгребая в охапку. — Что такое, моя Госпожа? — прошептал он. Она не оттолкнула, даже не напряглась. И Драко рискнул — положил подбородок ей на плечо, касаясь виском её виска. Грейнджер заплакала громче, и он сжал объятия ещё крепче. Помедлив пару мгновений, она обняла его руку и зарылась в неё лицом. На протяжении всей жизни Гермиона Грейнджер вызывала у него весьма разные чувства, от противоречивых до вполне объяснимых. Но теперь он совершенно не знал как назвать эту ласковую дрожь в глубине груди, что заставляла льнуть к ней не дыша. Она обнимала его совсем не так как раньше, не виновато и не властно — как девчонка. У неё и голос изменился, стал похожим на тот, что Драко помнил со школы. Ей будто было опять семнадцать, как на пыльной фотографии справа на тумбочке. Малфой знал сколько ей там лет, потому что помнил её розовую кофту с шестого курса, а сцена на фото запечатлела перрон Кингс-Кросс — очевидно, родители встречали её с поезда. Они были веселы, девушка на фотографии тоже пыталась улыбаться, но глаза… В конце того учебного года у всех такие были. Потерянные. Дальше справа не было фотографий, эта была крайней. Он убрал с её лица прядь волос и осторожно заправил за ухо. Она затихала — слезы лились почти молча. — Эта сука, — вдруг сказала Грейнджер. — Азалия. Я хочу, чтоб она сдохла. У Драко замерло сердце. Нет, нет. Не может быть. Она так плачет… из-за него? Грейнджер пришла к нему в комнату, потому что ей жаль… его? В груди шевельнулось что-то глупое и тёплое. — Когда началась открытая война, я стёрла родителям память. О. Нет, всё-таки, она плачет не о нём. Ладно. Логично, как тупо было вообще это подумать. Родители — разумеется. Это понятно. Драко закусил губу изнутри и ободряюще погладил Грейнджер по вздрагивающему плечу, поощряя продолжать говорить. — Чтобы их обезопасить, — продолжала она. — Понимаешь? Я долго работала, очень сложно. Заменила им воспоминания. Выполнила полное стирание старых, создание новых ложных. Они забыли, что у них вообще была дочь, забыли свои имена. Я исчезла из их жизней совсем, напрочь, и поэтому… — она судорожно всхлипнула, — поэтому их невозможно было найти и связать со мной. Они… были в безопасности. Я внушила им желание в кратчайшие сроки переехать в Австралию, подготовила все документы. Мне надо было… Надо было дождаться, когда они улетят, и я… себе я тоже приготовила протокол стирания памяти. Я должна была забыть их лица. Ну, чтобы если… — Я понимаю, да. Легилименция. — Да. Она замолчала, продолжая тихонько плакать. Что же пошло не так, Грейнджер? Что-то ведь пошло не так. Он погладил её ещё, будто невзначай прижимаясь ближе. — Применение сложного Забвения Третьего уровня должно быть согласовано с Отделом по работе с Магловским Населением, Департаментом Чрезвычайных Происшествий с Маглами, а после вступления в силу Закона о Военном Положении — с Авроратом Министерства, — вдруг отчеканила она грубым голосом. Видимо, именно тем, которым это сообщили ей. — …поэтому упрощённым распоряжением Визенгамота было предписано восстановить Джин и Фрэнку Грейнджерам отнятые воспоминания и отправить дело на рассмотрение в вышеуказанные отделы и департаменты, а также поставить мисс Гермиону Грейнджер на учёт в Отделе Магических Правонарушений, — закончила она. Грейнджер слабо махнула рукой в сторону фотографий. — Всё вернулось. Драко приоткрыл в изумлении рот. Дошло до такого? Да и… серьезно, в первые дни войны? Кому-то было дело?! Ах. Должно быть, ебучей Азалии Герберт. — Их выследили и убили через два месяца, когда мы уже были в поисках крестражей. Он почувствовал, как пальцы Грейнджер впиваются в его плечо и сжал её руку в ответ. — Опознали по отпечатку моего магического ядра. Оно имеет связи с родственниками первой линии даже если они маглы. Данные были в картотеке, ведь я… правонарушитель. А кто-то из Пожирателей служил в Аврорате. В комнате застыла тяжёлая ватная тишина, какая бывает, когда закладывает уши. Драко знал кто — Руквуд и Бёрджесс. Он делил с ними обеденный стол. — А Забвение третьего уровня мне в итоге применить разрешили, — продолжила она. — Шестого января следующего года, через четыре месяца после смерти родителей. Комиссия собиралась, всем было некогда. Война, понимаешь. В воздухе летали пылинки, поднимаясь и оседая, медленно кружа. Грейнджер молчала. Ни слёз больше, ни всхлипов. Даже дыхание стало неслышным — Драко ощущал только движения её плеч. Она застыла в своей скорби, будто мраморная статуя, и это ощущалось так пугающе, что он предпочёл бы слёзы, крики, истерику — что угодно, только не... — Гермиона, — позвал Драко в тихом отчаянии. Он не знал что сказать — что ему жаль? Безумно жаль малышку, которой она была, и что безумно жаль её сейчас? Он не знал их обеих, и не уверен был, что имеет право. Той он был врагом, а этой кем? У него не было ответа. Она повернулась и взглянула ему в глаза. А потом стремительно обняла и прижалась, зарываясь лицом ему в шею. Следующий удар сердце пропустило. Он подтянул её к себе ближе, обхватил со всех сторон, так плотно, как только мог. Это было так странно. Драко никогда подобным образом не обнимали, и он не делал такого ни с кем. Разве что с котами. — С тобой поступили чудовищно несправедливо, — вдруг произнесла она. Его губы дрогнули и Малфой приподнял подбородок. — Грейнджер, — пробормотал он. — Я же был виноват. Она всхлипнула, утирая нос. — Не настолько. Что-то оборвалось в нём, так неуловимо, будто осенний лист отделился от ветки и полетел на землю, медленно кружась. — Ты был виноват, — кивнула она. — Ты называл меня самым обидным, самым омерзительным словом в мире, и не только меня, — её кулак вдруг упёрся в его грудь. — Ты… смотрел, как меня пытают. Драко шумно втянул носом воздух, не успев сдержаться. Рука сама опустилась на пол, с силой схватилась за длинный ворс ковра. — Я знаю, что ты не мог помешать. Её сжатые пальцы нервно шевельнулись. — Но я… все равно обижаюсь, — призналась она. — Я все равно злюсь, и ненавижу тебя за то, что ты ничего не сделал! Он до боли зажмурился, будто пытаясь избавиться от этих её слов. Уши заложило до писка; сознание проваливалось туда, в тот тошнотворный вечер, который он всегда очень хотел забыть. — Это было намного хуже, чем если бы я была там одна или среди чужих. Но ты… — она судорожно вздохнула. — Мне было так стыдно, так отвратительно, так неловко, что именно ты видишь это, и ещё и не мешаешь, смотришь! — последнее она выкрикнула, и наконец ударила его в грудь. Несильно, но хлёстко, ладонью. Драко отвернулся, стискивая зубы. Она всё ещё одной рукой продолжала его обнимать. — Лучше бы ты присоединился, — её напряжённые пальцы тянули футболку. — Лучше бы говорил, что так грязнокровке и надо! Мне было бы легче. Когда все тебя ненавидят — легче! А ты… ни друг, ни враг… Мне было так отвратительно стыдно, будто меня насилуют, а тебе неловко смотреть… — Гермиона! Он смял её вместе с руками в охапку так, будто хотел растворить в себе, или сам раствориться — плевать! — Прости меня. За то, что ничего не сделал. Он не стал оправдываться, говорить, что хотел, объяснять, почему не мог — это было очевидно до пошлости. Драко прижал её к себе и гладил — его пальцы не ласкали, а извинялись, целовали кончики её волос в мольбе о прощении, закрывали от холодного тёмного воздуха, будто могли это сделать. — Прости, что я ничего не сделал… прости… Её горячие слёзы пропитывали футболку, жгли, как кипяток. Драко вытирал их тыльной стороной пальцев, когда она поворачивала голову, а потом снова обнимал. Некоторые вещи нельзя исправить. Невозможно переписать. То уникально мерзкое чувство, что сжимало его нутро бесконечные два часа, пока тётка Беллатриса пытала Гермиону Грейнджер, будет с ним до конца жизни. Драко понимал о каком стыде речь — они будто разделили его на двоих, чувствуя каждый со своей стороны. Насилие Волдеморта и его преданных ужасало, реки крови, что лились в доме — пугали до тошноты. Но пока это были Пожиратели, или совсем чужие люди, их страдания не проникали внутрь так глубоко, они заставляли, в основном, трястись за свою шкуру. Но когда Драко лицом к лицу столкнулся с физической пыткой девушки, что шесть лет сидела за соседней партой, костлявая рука Беллы словно влезла ему под рёбра, ухватилась за печень и держала всё то время, пока беспомощная, истощённая девчонка, с которой он недавно на уроке шинковал имбирь, дёргалась изломанной марионеткой и надрывно кричала от боли. И именно то, что раньше он её ненавидел и презирал, отравляло так, что хотелось немедленно и навсегда исчезнуть. Он будто видел то, что не должен видеть, происходящее вопило, взывая к нему: “Прекрати это, немедленно прекрати, ты должен это прекратить!”. Каждая секунда её крика была упрёком его жалкой бездействующей сути, торжественной декларацией никчёмности. Драко чувствовал отвращение к ней, к себе, к Лестрейндж, к миру, к самой идее существования всего. Бесстыдная телесность происходившего и собственная полная, абсолютная беспомощность, навсегда оставили в его душе ожог — у него даже костяшки пальцев ныли от воспоминаний, потому что тогда он сжимал кулаки так, что казалось, будто они треснут. — Я прощаю. Малфой схватил ртом воздух, откидывая голову на стену. Он открыл глаза так широко, как только мог, уставившись в серый ровный потолок и стиснул плечи Гермионы, невольно утягивая её вниз, чтобы если по щекам польётся противная влага, она её не заметила. — А вся эта дрянь, что произошла с тобой... Ты сам знаешь, что не заслужил её. Кажется, прошла вечность, прежде чем они оба успокоились — она больше не плакала, а у него не билось в припадке сердце. Дождь за окном разошёлся и плескал в стёкла, шуршал по подоконнику, прерываемый редкими раскатами грома. Его монотонность способствовала, и уютная темнота, созданная массой туч — тоже. — Я стажировалась в Визенгамоте, когда тебе вынесли приговор. Знаешь? Он коротко вздохнул и покачал головой. — Нет. — Так что... Я тоже ничего не сделала. Драко гневно выдохнул, собираясь разразиться длинной тирадой о том, что она умом тронулась, если думает, что могла. Но успел сообразить, что она хотела сказать нечто другое. Ей жаль. Она всё знала, всё видела, не могла помешать и ей было жаль. Поэтому Драко просто склонил голову и прижался к её лбу виском. — Я оставалась там ещё год после этого. Пыталась продвинуться выше, — её пальцы нашли замочек на его кофте и чуть потянули. — Но меня разворачивали, и в какой-то момент я узнала, почему приходят отказы в просьбах о повышении. Каждый раз в официальной бумаге было написано о моём “правонарушении в Отделе по работе с Магловским Населением, Департаменте Чрезвычайных Происшествий с Маглами и Аврорате”. Каждый. Разумеется, это всё полная чепуха, даже Паркинсон с её сомнительным прошлым повысили до практикующего защитника. И я выяснила. Это происходило, потому что кое-кто знал, зачем я ищу повышения. Драко презрительно хмыкнул. — Герберт? Сама? Неужели. Грейнджер кивнула. — Сука! — прошипел он. Она попыталась усесться поудобнее и Драко, пользуясь моментом, оттянул её назад, чтобы самому опереться на стену, а её расположить у себя на груди. Перейти для беседы в иное место ему и в голову не пришло. Грейнджер облокотилась на него и вздохнула будто бы с некоторым облегчением. Драко не удивился её рассказу ни о родителях, ни о министерских злоключениях. Ну, точнее, это его поразило, конечно, но дома обсуждалась буквально вся политическая подноготная сколько он себя помнил, и он всегда знал, что Министерство таково. Его розовые очки не разбивались стёклами внутрь, а вот с Грейнджер это произошло, должно быть. Да, очевидно, ведь иначе бы она не пыталась потом ещё год куда-то пробиться, надеясь найти справедливость и наказание для виновных. Он ещё не очень хорошо понимал, что должен сказать. Она решила искать справедливости неофициально, подкидывая членам кругов, в которые собиралась войти, неприглядные факты о деле многолетней давности, чтобы добиться таким образом признания решения незаконным? Преступным? Если да, то это сомнительная цель и не менее сомнительная стратегия. Судя по всему, Герберт действовала по закону, как всегда. Она всегда просто находила статьи под свои нужды, а если таких не обнаруживалось, искала ещё раз, и со второго находила точно, а если не находила и тогда, то вскоре в Своде Прав Волшебника появлялись новые. Именно так проходило его дело — держащийся из последних сил адвокат каждый раз приходил мрачнее тучи: только он напирал на какой-то закон или прецедент, молодая амбициозная глава Визенгамота изобретала способ вывернуть его против, и в конце концов старый преданный Баннистер сдался. Что есть закон в руках властной чинуши, что изо всех сил утверждается на новом посту? Мягкая глина, податливый воск. Игрушка. Драко горько ухмыльнулся, проводя пальцами вдоль спины Грейнджер. — И теперь ты хочешь… — начал он, подначивая её продолжать. — Я хочу её уничтожить, — тихо произнесла Грейнджер. О. Ну да, понятно. Разумеется. Однако… — …Размазать по стенке. Намотать кишки на кулак, если уж говорить честно. Но она слишком сильная, Драко. И я ищу её слабое место. Мне нужно подобраться к ней как можно ближе, войти в доверие. Понимаешь? — она шмыгнула носом, и шумно выдохнула ему в шею. Малфой замер с приоткрытыми в изумлении губами. Он всегда думал о Гермионе Грейнджер как о вечном воине света, и, если уж говорить честно, даже когда думал, что она ищет власти и влияния, приписывал ей стремление пользоваться ею в основном для защиты обездоленных. А тут… — Значит, вендетта? Она кивнула, щекоча кудрями его щёку. — Вроде того. Убивать я её не собираюсь — как я уже говорила, жизнь мне дорога, и провести её остаток в тюрьме — так себе перспектива. Но есть много других чудесных способов возмездия, не правда ли? По сравнению с которыми смерть — милосердие. Её тихий голос вторил шелесту дождя за окном и сливался с мягким цветочным запахом простыней. — Верно, — согласился Драко. Он знал это точно. Некоторое время — довольно продолжительное, он весьма отчётливо сожалел, что не остался лежать в руинах Хогвартса рядом с родителями. Дождь бил по подоконнику крупными каплями, оглушительно, будто барабанщик. Драко перебирал пушистые каштановые кудри, разбивал на отдельные пряди и собирал снова. — Признаться, я думал, ты затеяла спасти мир, — сказал он, когда её голова шевельнулась, поудобнее укладываясь на его плече. — Как обычно. В ответ Драко услышал тихий смех. — Икигай, Малфой. Он усмехнулся. — Баланс… Шёлковые волосы приятно щекотали подушечки пальцев. — Да. Приоритеты можно пересматривать. Он раскрыл ладонь и провёл по локонам самой чувствительной её частью, невесомо, почти не касаясь. — И что же, ты совсем никого не пытаешься спасти? — Нет. Довольно. Кто спасёт меня? Драко кивнул. Ему так нравилась эта новая Грейнджер. Удивительная. Вроде бы странно это было — радоваться тому, что кто-то пришёл к полному эгоизму, ему-то что с того? Но.. — Подожди-ка, — нахмурился он. — А как же твоё новое Предприятие по Отмыванию Хорьков? Целых несколько секунд понадобилось её усталым мозгам чтобы сообразить, о чём речь, и наконец она прыснула со смеху. — Во-первых, это единичный случай. Во-вторых… с чего ты взял, что я бескорыстна? — Грейнджер подняла голову и весело глянула на него. — Может, я хочу тебя коварно поиметь? Драко разразился громким хохотом. — Боже, Грейнджер! Ты действительно устала. — Что это ты имеешь в виду? — Раньше твои шутки были остроумнее. Неужели ты думаешь, будто я совсем спятил, и поверю, что при виде тощей помойной крысы в лохмотьях у тебя потекла слюна вожделения? Чтобы шутка сработала, — назидательно произнёс Драко, — в ней должен содержаться обман ожиданий. — Ладно, сдаюсь, — усмехнулась она, укладывая голову обратно ему на плечо. — Но ты же больше не в лохмотьях, а? — Сомневаюсь, что призрак корабельной мачты становится соблазнительнее, если обернуть его в халат Пернелли, — Драко постарался сделать смешок в конце фразы бархатным и небрежным, но получилось так себе. — Ты слишком строг к себе. — Просто реалист. Я уже понял, что ты поражена милосердием на клеточном уровне, его не вытравить. Даже если ты мечтаешь намотать на кулак чьи-то кишки. Она пошевелилась. — Ты всё ещё слишком хорошо обо мне думаешь. — Ладно. Разочаруй меня! — Не сегодня. Я устала. Гермиона окончательно повернулась на бок, подтянула вторую ногу и свернулась у Драко на груди, прикрыв глаза. Он скосил на неё взгляд. — Может, на кровать? — Нет, — капризно буркнула она. — У меня нет сил. Если бы он был в чуть более приличной форме, Малфой немедленно ляпнул бы что-то про “донести”, но он в ней не был. А ещё… наверное, ей всё ещё хочется объятий, но обниматься сидя на полу и обниматься в кровати, как говорит Феликс — две большие разницы. Он медленно вздохнул и наклонился к её уху. — Тогда хотя бы призови сюда подушку, у меня лопатки ноют. Я не могу её взять, меня женщиной придавило. Она цокнула. — Смеёшься? У меня даже на воду сил не было. Да и палочка у меня в спальне. Он скептически поджал губы. — Грейнджер, это же твой родной дом. Несколько минут она молча сопела. — Он… я не над всем имею власть. Только кухня и сад. Остальное… Не отзывается. Как давно парализованная конечность, — усмехнулась она. Драко вздрогнул. Её дом действительно неуловимо напоминал ему музей, и трудно было отделаться от этого ощущения, хотя выглядел он вполне ухоженно и прилично. — Я вернулась сюда после того, как покинула Министерство. Когда решила… поменять приоритеты. После смерти родителей я не могла заставить себя сюда зайти, а потом подумала, что это лучшее место для меня, — она окинула взглядом комнату. — Эти стены дают мне собранность. Каждый день напоминают, для чего я утром открываю глаза, — она поскребла ногтем молнию на его кофте. — Но я не могу обрести над ними полную власть. Возможно, и не хочу. Перед глазами Драко всплыла бесцветная пустота её спальни. — Ты живешь в комнате родителей? — Да. — А это твоя детская. — Да. В которой она, видимо, ничего не трогала со дня смерти своего детства и в которую, похоже, даже не входила. Пока не появился Драко Малфой и не пришлось достать от этой части музея ключи. Как много домов война превратила в усыпальницы, галереи прошлого с пылью на треснувших зеркалах, прибежища искалеченных ею же душ? Раньше в них жили целые семьи, росли дети, они чего-то хотели и что-то планировали. А потом исчезли, унеслись, как развеянный на ветру прах, оставив дома приличными с виду руинами, и тем, кто входит в них, остаётся только помнить. — У тебя много закрытых дверей в доме, — заметил Драко. — Я в первые дни слонялся тут, гадая, что за замками. Она издала смешок. — Завтра покажу тебе кое-что. — Идёт. Драко чуть отодвинул её, отчего Грейнджер сердито засопела, потянулся к кровати, ухватился за пушистый плед и осторожно потянул его на себя. Он довольно хмыкнул, увидев, что его гениальная идея работает: подушки, что лежали сверху, поехали к краю вместе с покрывалом. Он впервые радовался повышенной лохматости ковра — на нём было довольно мягко сидеть долго. С подушками под спиной вместо стены тоже стало уютнее. Драко вытянул ноги, а Грейнджер опять свернулась рядом, давая себя обнять, и он укрыл их сверху пледом: по утрам всегда было прохладно. О том, как долго это продлится, Малфой решил не думать. Чувствовать — вот чего хотелось сейчас. Гермиона положила руку ему на грудь и тихонько, едва заметно скользила по футболке кончиками пальцев, а его ладонь покоилась на её талии, будто там и было её место. Думать он будет когда-нибудь потом. — Почему ты вернулась без сил? Это было довольно страшно видеть, — признался он. Её пальцы замерли и она вздохнула. — Прости. Я не рассчитывала застать тебя у себя в спальне. — Я просто… — Эй, не оправдывайся, мне совершенно… Хотя нет. Что ты там делал? — она подняла голову, очевидно, пытаясь заглянуть в его бесстыжие глаза. Драко быстро прикрыл веки: нечего ей там высматривать! — Не знаю. Просто пришёл. — Скучал по мне? — хихикнула она. — Ой, всё, Грейнджер, начинается! Отстань, — заёрзал Драко, делая вид, что поправляет плечо. — Я тебе вопрос задал. Она спрятала усмешку в его кофте. — Ладно, — начала она. — Сперва я была у Маклаггенов. Не спрашивай! Гейлис Маклагген — подружка Герберт, и я рассчитывала её там застать. Но её не было, и я даже не знала, радоваться, или грустить. Наверное, всё же радоваться, ибо сраные Кормак и Крессида съели мой мозг чайной ложкой, если бы там была ещё и эта гадина, я не уверена, что не взорвала бы дом. — Зря ты пошла одна. Вдвоём было бы веселее, — заметил он. — Нет, — отрезала Грейнджер. — Тебе вовсе не было бы весело. Слишком много велось чудесных разговоров о моём статусе Госпожи. По спине Драко пробежал холодок, несмотря на мягкое тепло пледа. Он представил что-то вроде сцены на вечеринке у Нотта и сальные комментарии глуповатой Крессиды в окружении кучи глазеющих гостей. Грейнджер права, глупо отрицать — ему было бы нехорошо. — Я ушла оттуда с желанием кого-нибудь прикончить. И подумала… — тон её голоса резко изменился. — Я подумала, что, может быть, эта волна ненависти поможет мне. — В чём? Она помолчала опустив голову. — Я… всё ещё не уничтожила бритву Гарри. Драко машинально погладил её плечо, даже не задумавшись об уместности жеста. — Мне надо было… Я как идиотка всё ношу её с собой, и не могу!… Я отправилась на берег Темзы, в самую глушь, подумала расплавить её и бросить в реку, но как только… Чёрт, — выругалась она, вздыхая. — Как только я увидела, как загорается деревянная ручка, я… — Грейнджер запнулась. Похоже, его привычка думать о ней, как о хладнокровном человеке со стальными нервами въелась слишком глубоко: он даже не представлял, что здесь может быть проблема. Она ведь так убедительно и рационально разговаривала с Уизли. — В общем, я остановила заклятие и разрыдалась, как дура! Размазывала сопли три часа, плача над опаленным узором. Её голос, который она всё пыталась наполнить возмущением, предательски дрогнул, и Драко сжал объятия крепче. Ему хотелось сказать, что она может плакать ещё, если хочется — его футболка впитает всё, но это так глупо звучало в голове, а в реальности получилось бы ещё глупее. — В конце концов у меня уже жидкость в организме кончилась, я просто сидела и заикалась… — Грейнджер, ты что, правда на себя за это злишься? — Да! И она всхлипнула. Малфой подался вперёд, заглядывая ей в лицо, но она зарылась в его кофту, и ему ничего не оставалось, как только накрыть ладонью её голову. — Эй. Он же был твоим другом. Это ведь… нормально? Она энергично помотала головой. — Я плакса! Драко еле удержался от того, чтобы рассмеяться в голос. — Брось. — Два года прошло. Это ненормально! Вот ты, наверное, вообще не помнишь, когда ты в последний раз… — Не помню, — соврал он. — Вот видишь! — Грейнджер, ты же девочка, — усмехнулся он, зарываясь пальцами в её волосы. Она подняла на него пылающий взор, громко шмыгая носом. — Какая разница?! Драко назидательно приподнял брови. — Большая. — Неужели! — Семь дюймов. — Что? — Что?! Они глупо пялились друг на друга пару секунд, вытаращив глаза. — Забудь, — быстро пробормотал Драко. Салазарово дерьмо. — Ты обещала мне ответ на вопрос, куда делись твои… Ах, — выдохнул он. — Точно. Драко Малфой так давно не пользовался магией, что уже забыл, как она течёт по венам. И как эта река истощается тоже забыл, ведь чтобы течь нужно русло, вектор приложения сил — палочка. Всё, что без неё — удел настоящих мастеров или одаренных от природы заклинателей стихий, а он не был ни тем, ни другим. Азкабан — надёжная тюрьма не из-за стен и расположения на маленьком островке среди моря, а из-за дементоров, что медленно, но верно пожирают душу: даже если кто-то чудом передаст заключённому палочку, он не сможет ею воспользоваться — не будет сил. Магия и психическое состояние связаны у многих волшебников сильнее, чем хотелось бы. Однако, не бывает худа без добра — сильные переживания способны подкреплять колдовство, психическая мощь и бурная эмоция порой дают невероятное преимущество. Он протянул руку и поправил выбившийся из идеального хаоса её волос локон. Удивительная она, всё-таки — падая от усталости, не спав сутки, Грейнджер способна совершать идеальные серийные аппарации, но скорбь по ушедшему выпивает её досуха. — Это отражают розы — твою тоску? Гермиона выдохнула, кивая. — Извини, что напугала. Обычно её уровень… приемлем и сушит только кончики лепестков. Я… мне вообще в голову не приходило, что ты станешь задумываться о таких вещах. — Вообще-то, я твой садовник, как бы там ни было! — проворчал Драко. — Конечно, меня волнует вверенный мне объект. Она сползла по его груди чуть вниз, вытягивая ноги. — Мне просто надо отдохнуть… — Хорошо. Без лишних слов Малфой расстегнул молнию и отбросил кофту в угол, а потом скользнул по ковру и стянул подушку пониже. Если уж она так боится кровати — ладно, пусть будет пол. — Тебе не жёстко? — всё же спросил он с некоторой иронией. Грейнджер цокнула языком. — Думаешь, я никогда не спала на полу? Он шевельнулся под ней. — Я имею в виду свои кости. — Если это скрытый упрёк, что я плохо тебя кормлю, то… — Вполне открытый. Кстати, формально ты всё-таки сбежала, хоть и из комнаты, так что три деревни… — Ой, всё, заткнись, дай поспать! — Драконы всегда забирают своё… — Малфой! Он издал смешок и по-хозяйски положил руку ей на талию. — Грейнджер? — Ммм. Она уже явно проваливалась в сон, вымотанная своими приключениями и морем пролитых слёз. — А что с часами? — С какими?.. — она громко зевнула, и Драко чуть не повторил за ней. — На кухне. Они встали, когда ты… Грейнджер глухо хмыкнула ему в плечо. — Батарейки сели? — Бата… что? — Батарейки. Давно надо было поменять. Это же магловские часы, они ходят на батарейках. Драко поражённо выдохнул. — Блядь! Ты вообще представляешь, что со мной творилось?! — он встряхнул её за плечо. — Ночь, зловещая луна, розы крошатся в руке, старинные часы встали, ты — чёрт знает где! Грейнджер открыла глаза и вытаращилась на него, чуть приподнимаясь. — Старинные?! Я купила их в Лидле на распродаже, когда папа разбил предыдущие! — Моргану мне в котёл… — застонал Драко. — Ты углядел в стрелках будильника за тридцать фунтов по акции трагический символизм? — она отчаянно пыталась сдержать смех, но голос предательски вибрировал. — О, боже, такого короля драмы свет ещё не видывал! — Да иди ты в задницу! — Бойся своих желаний, Малфой, — бархатно мурлыкнула Грейнджер, укладываясь обратно ему на плечо. — Я ведь могу воспринять и буквально. Драко рассмеялся. — Дура, — он вновь скользнул ладонью по её талии. — Пугливый хорёк. Её рука зеркально повторила его жест.