4 - Прощание

Она не спала почти всю ночь. Ворочалась на узкой кровати, слушая, как за окном шелестит ветер в магнолии, как где-то вдалеке лает собака, как тикают старые часы в коридоре мерно, равнодушно, как само время. А Джин закрывала глаза, но вместо сна приходили обрывки.Минхо, каким она его помнила долговязый, с вечно содранными коленками и озорными глазами. Потом он расплывался, превращался в пятно, а потом являлся отец с браслетом на ладони. И мама. Мама тоже приходила молчаливо садилась на край кровати, и А Джин чувствовала её запах.Но стоило протянуть руку,мама исчезала. К утру она провалилась в тяжёлую, без снов, пустоту. А когда открыла глаза в комнату уже пробивался сероватый свет. Не рассвет даже, а какое-то предутреннее состояние, когда небо ещё не решило, каким ему быть. А Джин села на кровати, потёрла лицо ладонями. В горле саднило,голова гудела. Прощание. Сегодня. А Джин замерла, глядя на скудный гардероб. Она не готовилась к этому. Она вообще не знала. Прилетела к отцу, потому что наступала мамина дата, потому что хотела побыть с ним, пройтись по их местам, выдохнуть. Похороны не входили в планы. Никто не предупреждал. И вот теперь она стоит босиком на холодном полу и понимает,у неё нет подходящей одежды. Ничего чёрного. Ни платья, ни юбки, ни даже простой чёрной футболки. Она выдохнула нервно, почти смешно. Подумала «Что за бред» А Джин достала с вешалки белую рубашку,единственную, которую взяла в поездку и чёрные брюки, старые, удобные, которые не мнутся в чемодане. Оделась быстро, не глядя в зеркало. Потом всё же взглянула и отвела глаза. Белое. На похоронах - белое. Как вызов, как напоминание, что она здесь случайно. Что её не должно было быть. Но она была. Спустилась вниз. Отец уже был на кухне, в чёрном костюме. Стоял у окна, держа в руке чашку с кофе и  смотрел на улицу. -Доброе утро - сказала А Джин. Голос прозвучал хрипло. Он обернулся, кивнул. -Доброе. Кофе на плите. Свежий. Она налила себе, сделала глоток,горький, обжигающий. Нормально. Так даже лучше. Они не говорили о том, куда идут. Не говорили о Минхо. Слова были не нужны,они висели в воздухе, тяжелые. Улицы Кремы встретили их тишиной. Был тот час, когда город ещё не проснулся окончательно,ставни закрыты, кофейни только начинают выкатывать столики, и воздух пахнет росой. Весна здесь была какой-то сдержанной, будто тоже знала, что сегодня не до праздника. Отец шёл медленно, чуть ссутулившись. А Джин рядом, на полшага позади. Она смотрела на его спину и думала о том, как странно,он всегда казался ей высоким, несгибаемым. А сейчас,просто пожилой мужчина, который хоронит сына друга. -Далеко ещё? - спросила она, просто чтобы нарушить молчание. -Через два квартала. Они свернули на узкую виа Рома, потом направо и перед ними открылась площадь, которой А Джин не помнила. Или не узнала. В центре стояла церковь. Санта-Мария делла Кроче. Она была не такой, как пафосные миланские соборы,маленькой, приземистой, сложенной из тёплого, выцветшего до медового оттенка камня. Фасад смотрел строго и просто,три ступени, портал с полукруглой аркой, над ним круглое окно-роза, похожее на глаз, который видел всё и ничего не выдавал. Колокольня взметнулась вверх, но не гордо, а скорее покорно, как свеча, которую ветер вот-вот загасит. А Джин остановилась у входа, подняла голову. Над дверью крест, увитый лилиями. Камни местами почернели от времени, но выглядело это не страшно, а как-то по-домашнему. Будто церковь не пугала смертью, а принимала её как соседку, с которой надо пить кофе по утрам. Он перекрестился,коротко и толкнул тяжёлую дверь. Внутри пахло ладаном, холодным камнем и воском. Свет просачивался сквозь витражи синий, красный, золотой  и ложился на плиты пола цветными пятнами, как разлитое стекло. кора́бль был узким, вытянутым, скамьи стояли полукругом. В глубине, у алтаря, уже толпились люди в чёрном. Несколько свечей горели в железном подсвечнике. Гроб. Заметила закрытый, тёмного дерева, почти незаметный в сумраке. Пойдём - отец взял её за локоть. - Я рядом. Она кивнула. Сделала шаг, второй. Сердце колотилось где-то у горла, но не от горя — от неловкости. А Джин вдруг остро почувствовала себя самозванкой. Все эти люди в чёрном, с заплаканными лицами,они знали Минхо. Росли с ним, пили с ним кофе, спорили, мирились, любили его. А она? Что она помнила? Смешно, наверное, сидеть здесь, на скамье, и делать скорбное лицо. Она опустила глаза. Провела пальцами по браслету на запястье шершавому, пыльному, живому. И от этого становилось не легче, а страннее. Потому что она всё равно сожалела. Не о нём - о том, чего не случилось. О той встрече, которой не будет. О том, что теперь браслет - это просто нитки и бусина, а не обещание. Свечи тихо трещали. Кто-то все еще сидел в первом ряду всхлипывал громко, безутешно. Лука, наверное. Его отец. Они уже собрались идти к гробу ,отец чуть впереди, А Джин за ним. В церкви стало ещё тише, свечи мерцали, воздух дрожал от тепла и ладана. Она поправила рукав белой рубашки, машинально коснулась браслета,жест который она последнее время делала часто машинально,вроде проверяя,не потеряла ли она его снова. И тут человек в чёрной кепке и маске, стоявший у гроба, развернулся и пошёл в их сторону. Быстро, не глядя по сторонам. Он тоже прощался с Минхо, и теперь торопился к выходу, а может, просто не заметил. Они столкнулись плечами. А Джин не удержала равновесие,каблук скользнул по каменному полу, она качнулась в сторону, уже чувствуя, что падение неизбежно. Но в тот же миг чья-то рука перехватила её за запястье. Резко, сильно, но не больно,скорее спасая. Она замерла. Пальцы незнакомца сжали её руку как раз там, где под тканью рубашки скрывался браслет. Тёплые, уверенные. Один миг и она уже стояла ровно. —Прости, сказал мужчина глухо, из-под маски. Голос был чуть хриплый. -Всё хорошо, - ответила А Джин, поднимая глаза. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Его глаза тёмные, живые, с каким-то странным, почти знакомым блеском - смотрели внимательно, будто тоже узнавали что-то. Но маска скрывала лицо, кепка лоб. Она не успела разглядеть ничего больше. -Еще раз извините - повторил он, отпуская её запястье, и шагнул в сторону. Она кивнула, не говоря ни слова. Сердце стукнуло лишний раз и успокоилось. Мало ли, просто человек, просто столкнулись. В церкви, на похоронах, у всех нервы на пределе. Мужчина направился к Луке ,А Джин краем глаза увидела, как он подошёл к отцу Минхо, как они обменялись парой тихих фраз, как Лука кивнул и положил руку ему на плечо. Но она не стала вглядываться. Какое ей дело? Она пошла к гробу. Остановилась у тёмного дерева, опустила голову. Провела пальцами по гробу,на этот раз медленно, прощаясь. -Прости, что не успела, Минхо, - прошептала она одними губами.  -Ты был хорошим мальчиком. Я помню. И это было всё, что она могла сказать. Не великая речь, не клятва. Просто помню. А сзади, у выхода, человек в маске и кепке стоял рядом с Лукой, но А Джин уже не обернулась. Она смотрела на гроб, на свечи, на ленту с именем. И не заметила, как тот мужчина на мгновение задержал взгляд на её спине - а потом вышел на улицу, растворившись в весеннем свете. Отец тем временем отошёл к Луке. Два старых друга,седой и сгорбленный горем, другой просто постаревший,стояли молча, и в этой тишине было больше, чем в любых словах. Лука кивнул, отец положил руку ему на плечо,на секунду, без лишних жестов. Мужчины понимали друг друга без объяснений,столько лет знакомства, столько общих воспоминаний, а теперь ещё и это общая потеря, которая не делится пополам, а умножается. А Джин не вслушивалась в их тихие фразы, только заметила, как отец выпрямился, будто набираясь сил, чтобы сказать что-то важное. Но ничего важнее простого присутствия сейчас, наверное, и не требовалось. Она поправила рукав, глубоко выдохнула и подошла к Луке. Он стоял всё так же, сгорбленный, седой, с лицом, которое время и горе превратили в сухую, изрезанную морщинами. А Джин помнила его другим,крепким, громкоголосым, с вечной щетиной и запахом табака и красного вина. Он всегда подбрасывал её в воздух, когда она была маленькой, и она визжала от восторга. Теперь он едва держался на ногах. —Лука, - тихо сказала она, касаясь его локтя. Он поднял глаза. Сначала не узнал,взгляд скользнул по лицу, по белой рубашке, задержался на чёрных брюках. А потом что-то дрогнуло в его глазах, и он прошептал: -А Джин? Маленькая А Джин? -Я, -кивнула она. -Прилетела. Узнала только вчера. Мне очень жаль, Лука. Очень. Он взял её руку сухими, трясущимися пальцами и сжал. Не сказал ни слова, только кивнул, и в этом кивке было всё и благодарность, и усталость, и та безысходная боль, которую словами не залечишь. В этот момент к Луке неслышно подошла женщина,его жена, мать Минхо. А Джин не сразу её узнала: когда-то это была весёлая, громкая синьора с черными волосами, теперь же перед ней стояла бледная, опухшая от слёз тень. Она молча взяла мужа под руку и прижалась плечом,не для поддержки, а чтобы самой не упасть. Глаза у неё были сухие и страшные, как у человека, который выплакал всё и теперь смотрит в пустоту. А Джин почувствовала, как у неё самой сжалось горло и сама чувствовала себя одновременно лишней и нужной. Лишней потому что она не была частью их жизни, не знала Минхо взрослым, не помнила, кем он стал. Нужной,потому что Лука сейчас, наверное, цеплялся за любое тёплое тело, за любой голос, который говорил «мне жаль» не по обязанности, а потому что когда-то давно они были почти семьёй. «Мне не должно быть здесь стыдно» подумала она, глядя, как Лука вытирает щёку тыльной стороной ладони. Но мне стыдно. Потому что я почти ничего не чувствую. Потому что я смотрю на него и думаю,как же он постарел. Потому что через час я уйду и буду думать о другом. А он останется». -Он был хорошим .выдохнул Лука, не глядя на неё.  -Минхо. Он всегда тебя вспоминал. Тот браслет… он потом их почти не делал, но первый,твой. Он говорил: «Папа, она далеко, но браслет её найдёт». А Джин опустила глаза на своё запястье. Браслет был там, под рукавом. Она не знала, что ответить. Слова застревали в горле,слишком пафосные, слишком чужие. Поэтому она просто сжала пальцы Луки в ответ и сказала то, что было правдой — Я носила его не все эти годы. Но теперь - буду. Обещаю. Лука кивнул, отпустил её руку и снова уставился в пол. Разговор был окончен. А Джин отошла на шаг, давая место другим тем, кто имел право говорить дольше и больше. Она своё сказала. Маленькими, почти ничего не значащими словами. Но Лука их услышал. И этого было достаточно. Прощание закончилось. Люди понемногу расходились, кто-то задерживался у свечей, кто-то уже стоял на улице, щурясь от весеннего света. А Джин отошла от Луки и его жены, чувствуя, как с плеч спадает тяжесть чужого горя не до конца, но хотя бы на выдох. Она нашла отца у выхода. Он стоял, засунув руки в карманы пальто, и смотрел куда-то вдаль, на крыши Кремы. -Пап, я пойду сама - сказала она тихо. Он кивнул, не спрашивая куда.  -Хорошо. Я буду дома. Она вышла на площадь и свернула в первую узкую улочку, туда, где не было людей. Рука сама потянулась в карман за сигаретами. Зажигалка щёлкнула и первый горький дым заполнил лёгкие. Она курила и шла не спеша, глядя под ноги. И думала о том, что пыталась бросить. Честно пыталась. Держалась неделю, потом две, потом срывалась в каком-нибудь аэропорту между рейсами, когда нервы были на пределе. Может, она плохо старалась. А может, не хотела по-настоящему. Потому что сигарета стала ритуалом,паузой между «надо» и «надо», коротким моментом, когда можно просто стоять и ни о чём не думать. Но она знала,это её не красит. Ни запах, ни кашель по утрам, ни эта дурацкая зависимость от маленькой белой палочки. Жизнь вообще редко её красила. Усталые глаза, вечные перелёты, кофе вместо завтрака. И браслет на запястье, который теперь казался не памятью, а напоминанием,она слишком много теряет, потому что слишком редко останавливается. Но останавливаться страшно,потому что тогда догоняют мысли. Она свернула за угол, и впереди показалась маленькая кофейня,столики на тротуаре, полосатые маркизы, запах свежей выпечки. А Джин уже хотела ускорить шаг, но краем глаза заметила движение. Вдали, у другого входа на площадь, собралась небольшая толпа,человек пять-шесть, с телефонами, что-то снимали. В центре, кажется, был тот самый мужчина в кепке и маске, с которым она столкнулась в церкви. Но разглядеть толком она не успела, да и не хотела. Мало ли знаменитостей в Италии. Ей не было до этого дела. Она стряхнула пепел и вошла в кофейню. Внутри пахло кориандром и молоком. Она встала у стойки, сделала заказ,эспрессо и вода. Пока бариста возился с чашками, А Джин смотрела в окно на пустую улочку, и вдруг совершенно из ниоткуда в голове вспыхнула картинка. Холодный свет, стекло, отражение, белое и чёрное. Идея для новой съёмки. Для Calvin Klein. То самое сочетание строгость и небрежность, траур и весна, то, что она только что пережила. Контраст. Смерть и жизнь на одной фотографии. Она достала телефон, быстро набросала несколько слов в заметках «Церковь. Белая рубашка. Свет из окна. Чёрный кофе. Одиночество как роскошь». Потом убрала телефон и выдохнула,легко, почти с облегчением. Работа возвращала её к себе. И это было единственное, что сейчас имело смысл. Остаток дня тянулся медленно, как патока. Они с отцом вернулись домой, молча поужинали. Потом А Джин поднялась к себе, села на край кровати и, не включая свет, набрала Ю Джон. -Слушай, сказала она в трубку, глядя, как за окном медленно угасает день.  -Нет ли каких предложений? Вдруг в Италии где-то? Что угодно, хоть тестовые съёмки. Ю Джон на том конце засмеялась,тем самым своим хрипловатым смехом, который означал «ну ты и дурочка, конечно, есть». -А Джин, ты как чувствуешь. Сегодня пришло. Prada ищут локейшн в Ломбардии на следующей неделе. Какая-то новая линия,минимализм, свет, архитектура. Я тебе скину детали. -Спасибо, ты чудо. А Джин выдохнула с облегчением.  -Знаю, хмыкнула Ю Джон.  -Ты там это…. ешь нормально. Я тебя по лицу вижу, даже отсюда. Они попрощались. А Джин откинулась на подушку и прикрыла глаза. Она была бы рада забыться в работе сейчас, как никогда. Потому что в последнее время она слишком много думала. О маме, о Минхо, о том странном человеке в маске, о браслете, который грел запястье и жёг одновременно. Мысли эти были липкими, не отпускали, лезли под кожу. А работа всегда была её спасательным кругом холодным, чётким, понятным,даже приятным.Там нужно было чувствовать,по своему,по другому. Там нужно было делать. Она сжала телефон в руке и прошептала в пустоту -Спасибо, Ю Джон. Правда. Она быстро уложилась спать даже не заметила, как провалилась. Телефон выпал из руки, свет в комнате так и не зажёгся. Только браслет на запястье старый, из выцветших ниток мулине чуть светился в темноте, будто хранил что-то, чего она уже не помнила. А в это время, в другом конце Кремы, в номере старого отеля у вокзала, он тоже закрыл глаза. И провалился. Не в сон — в другое место. Ночь. Тишина. Сначала почти ничего. Просто звук. Не музыка, а лёгкий металлический звон, будто что-то тихо ударяется друг о друга. Появляется свет. Он стоит посреди пространства, которое не сразу можно понять. Это как будто старый двор у моря. Но всё здесь «не до конца настоящее» Небо слишком светлое для ночи, воздух неподвижный,нет ветра. И главное нет людей. Он смотрит по сторонам. Сердце колотится где-то у горла, но страха нет,только странное, тянущее чувство, будто он уже был здесь. Или должен был быть. Он опускает глаза на свои руки. На запястье,браслет. Потертый, из когда-то ярких, а теперь выцветших до цвета пыли. Маленькая деревянная бусина. Он носит его давно, уже привык, но сейчас почему-то смотрит на него так, будто видит впервые. Снова тихий звон. Ближе. Сзади шаги. Он оборачивается. Стоит девушка.В белой рубашке, с усталыми глазами. Она тоже выглядит растерянной, как человек, который не понимает, где оказался. Они смотрят друг на друга. Пауза слишком долгая для случайной встречи. «Кто она?» думает он.  «Почему её лицо кажется знакомым?» Девушка делает шаг вперёд и говорит —Ты тоже… знаешь это место? Он не отвечает сразу. Смотрит вокруг. Потом качает головой: -Нет,но…как будто должен,будто знаю. Она делает ещё шаг. И в этот момент снова раздаётся звон. Теперь громче, отчётливее. Они оба одновременно смотрят вниз. На её запястье,браслет. Похожий. Почти одинаковый. Те же выцветшие нитки мулине, та же деревянная бусина. «Пара? - проносится в голове.  И тут происходит странное,на секунду пространство плывёт. Как будто поверх реальности накладывается другая сцена,солнечный день, смех, трое детей бегут по траве. Но это длится долю секунды. Он даже не успевает разглядеть лица. Они оба замирают. -Ты это видела? -спрашивает он, голос чуть хриплый. Она тихо, будто боясь спугнуть -да… Но ни один не может объяснить, что именно. Вдалеке - фигура. Размытая. Сидит на заборе или на краю какой-то конструкции. Невозможно разглядеть лицо. Девушка щурится -Там кто-то есть… Он смотрит туда же,но фигура уже будто дальше, чем секунду назад. Или он сам отодвинулся. И тут голос. Не громкий. Скорее как эхо. -Вы долго…шли. Они оба замирают. Он чувствует, как мурашки бегут по спине. -Ты слышала? -шепчет он. -Да… - так же тихо отвечает она. Когда они снова смотрят в сторону фигуры — там никого. Только на земле лежит третий браслет. Точно такой же, из ниток мулине, но без бусины,просто сплетённые нитки. Девушка медленно подходит, наклоняется, берёт его в руки. И в этот момент резкий звук, тот самый звон, но громче, пронзительнее, будто рвётся струна. Темнота. Он открывает глаза в своей гостиничной комнате. Сердце колотится, ладони влажные. Он поднимает руку,браслет на месте. Тот самый, из ниток, с деревянной бусиной. Он всегда здесь. Но сейчас он смотрит на него иначе. Он садится на кровати, проводит рукой по лицу и долго смотрит в тёмное окно, за которым спит весенняя Крема. И почему-то думает о девушке в белой рубашке. Хотя никогда её не видел,наверное. Но уже через минуту он отбрасывает эти мысли. Сон как сон ,мало ли что приснится после тяжёлого дня, перелётов, всех этих сбитых ритмов. Он встряхивает головой, трёт глаза. Пора вставать. Пора собираться. Завтра начинается мировой тур, и Крема лишь крошечная остановка на карте, куда занесло на один день. График расписан по минутам, и нет времени размышлять о  странных снах про девушек с такими же браслетами. Он встаёт, идёт в душ, и пока вода стекает по лицу, образ из сна тает, как утренний туман. К утру он уже почти ничего не помнит. Только смутное ощущение,будто что-то важное осталось там, за гранью сна. Но он не придаёт этому значения. У него нет такой роскоши.