Два

— Вы можете сказать мне уже сейчас? — нетерпеливо спросил мужской голос. — Боюсь, определить это, просто взглянув, не могу даже я, — ответил женский. — Мне, право же, очень жаль, Даво.   Судя по всему, директор застал окончание разговора, содержание которого для ушей гостей маленькой домашней выставки господина Скалдуна и вовсе не было предназначено. Молодая женщина в красном платье не осталась смотреть коллекцию (а жаль, подумал директор) и не была представлена хозяином мероприятия Креннику, неспешно, но неотвратимо исчезнув из выставочного зала. Он нашёл её после, когда всё закончилось. Не особо даже и искал, благо в толпе было множество других интересных экземпляров, один или даже парочку смотря по настроению директор намеревался добавить в свою коллекцию. Но не заметить её – в искрящемся, красном платье, на одном из балконов, оказалось невозможным. Она курила, смотря на Город, который никогда не спит. — Не возражаете, если я присоединюсь к вам? — спросил он. — Это свободная галактика, полагаю, — ответила она, выпуская на волю тонкую струйку дыма, чуть приоткрыв красные пухлые губы, искоса посмотрев на мужчину.   Он закурил тоже. — Почему вы не остались? — спросил он, ибо молчание нисколько не тяготило её. Было весьма уютно и для него самого, но это ему хотелось двигать события в нужную сторону. Не обязательно, кстати, горизонтальную, есть множество и других интересных позиций. — Слишком много народу. Я потом посмотрю на это всё, в одиночестве. Многозначительное, протяжное «а» слетело с губ Кренника пониманием ситуации. Вероятно, Даво лично потом для неё проведёт закрытый показ, назовём это так. Главное, что вот не прямо сейчас, находясь под бдительным присмотром женушки и сватов. Покурили ещё немного, стряхивая пепел в стоящую рядом пепельницу – одну на двоих. Помолчали. Каждый о своём. И смотрели, не украдкой и не вызывающе прямо друг на друга. Так, мельком, взвешивая варианты.  Его этот дурацкий, слишком пафосный плащ. Вдобавок сегодня — в парадной версии — с пластинками эполет. Голубые глаза. Её любимый цвет глаз у мужчин. Не то чтобы обязательный критерий, просто так всегда получалось. Голос – с нотками хрипотцы, одно из главных его оружий, тщательно контролируемый, так, чтобы весь эффект не испортил этот его провинциальный (лексрульский, если память ей не изменяла?) акцент. Седина на висках. И конечно же репутация — умелого, неутомимого любовника. Весомый аргумент, в самом деле. Только вот в комплекте с этим идёт ветреность и непостоянство. Неисправимый бабник. И не только… Она не хотела быть лишь очередной строчкой в его списке. К тому же, скорее всего, развлечение на одну ночь — при всей широте своих взглядов на межличностные отношения, этот вариант её нисколько не привлекал. Разве что тот единственный раз — но это был особый случай.   — Ненавижу все эти вечеринки, — призналась она. Не с чего, без повода. По скромному мнению директора, дойдя до кондиции пьяных откровений с незнакомцами. Почему-то со случайными, малознакомыми людьми было особенно легко поделиться чем-то таким, с нотками лёгкой грусти. Потенциально — опасно, но это говорил в нём ИСБ-шник, практически с плаката, с приложенным к губам пальцем и надписью «не болтай!». (Если бы такой плакат с Кренником в главной роли существовал в реальности, то висел бы во множестве спален впечатлительных влюбчивых девиц).   — Почему же вы здесь? — Работа, директор, работа. — Орсон. Она эхом повторила его имя, разделив на два слога. Ор-сон. Пробуя на вкус. Но не сочла нужным назвать своё. Не так уж и важно, в самом-то деле. Эта вариация на тему «вы можете звать меня по имени» творила чудеса, заставляя намокать изысканные кружева трусиков. Он был готов побиться об заклад, что и эта, по всей видимости, играющая в недотрогу мадам, тоже потекла. — И чем же вы занимаетесь? — спросил он. Безошибочно определяя непродажную женщину. Эта: по любви — самый затратный тип. Но бывает весело. Охуительно горячо. — Искусством. — Покупаете, продаёте, коллекционируете? — Как у вас говорят? Военная тайна. — Ты — мой военный секрет, моя дорогая. Он пошутил так однажды. И простое воспоминание о его голосе… превратило всё очарование Кренника в пыль. — Понимаю, — директор коротко улыбнулся. Не хочешь говорить, не надо, прелесть. В самом деле, не важно.   Сигарета была погребена в общей могиле, со своими сёстрами вместе. — И поэтому я не спрашиваю вас, Орсон, чем именно заняты сейчас вы. — Кроме того, что портите нервы своему начальнику. А тот, в свою очередь, пьёт вашу кровь. Весело, в общем, у вас там. Директор улыбнулся. На этот раз искренне. Остренькая на язычок. Ему такие нравятся. — И раз уж вечеринка вам всё равно не по нраву, как насчет покинуть её? Вместе. Стрелять, так стрелять. Тем более, что обе сигареты уже докурены. — Я не могу. — Но вы хотите. — Не вопрос, но утверждение. Самоуверенный в свой неотразимости Кренник. — Я скорее всего уже мертва, за один только этот разговор с вами. — Она подалась ближе, обдавая приторно-сладким ароматом своих духов. Смутно знакомым директору ароматом, который тот находил просто отвратительным. — Он очень-очень ревнив. Аромат лавайеля. С нотками сирени и жасмина. Скорее всего, просто совпадение? Наверное. Но это — не точно. — А мы ему ничего не скажем, — кем бы этот её он ни оказался.  — И к тому же он сам виноват, что оставил такую красавицу без присмотра. — Не надо, пожалуйста, — произнесла она. И его пальцы обнаглели настолько, что коснулись чёрных завитков её волос. Считывая язык её тела, которому «ещё как надо», это только мозг (совесть?) сопротивляется, по инерции, потому что нельзя же вот так сразу, взять и уступить. Или ещё хуже того, изменить. Ведь есть Он. И кончики её пальцев касаются его губ, и Кренник, конечно же, пользуется этим, легонько целуя, невесомо, авансом, обещая большее. — Не надо этой лжи. Будь вы на его месте, то никогда бы не отпустили меня одну на мероприятие. Что всегда и везде сопровождали бы меня.  Глаза его потемнели, став цвета предгрозового неба.   Страстный порыв — прижать к себе — после такого редко кто продолжал сопротивление — так и не состоялся. — Да вы прямо читаете мои мысли, дорогая! — Ваша репутация вас опережает. Великолепный Кренник. Золотой голос. Серебряный язык. Способный уболтать кого угодно на что угодно. — Тщеславный, никчёмный балабол. — Ты и представить себе не можешь, насколько хорош в деле мой язык. Как и всё остальное. В ход пошла тяжёлая артиллерия: обращение на «ты». Иногда его руки ложились на её шею. Душили. Ей нравилось. Но никогда это не было серьёзно. Не было действительно опасно, только приятно. Если сейчас она уйдёт с Кренником… тогда он свернёт ей шею по-настоящему. Одним чётким, быстрым и эффективным движением.    — Нет. Тихое, уверенное. Окончательное. Не из-за страха. Ей не нужен был Кренник, ей нужен только он.   Директор лишь пожал плечами, принимая поражение. В конце концов, вон их там сколько, целый зал красоток в его распоряжении. И уже по дороге домой, смотря на мелькающий за окном такси пейзаж, она невольно задалась вопросом: а так ли директор хорош, как о нём говорят? Если да, то ведь наверняка без небольшого «мошенничества» в виде маленьких волшебных таблеточек love-all-night-long не обошлось? Хотя, конечно же, было ошибкой продолжать думать о Креннике в таком ключе. Так что она решила подумать о работе. Как минимум один предмет из коллекции Даво не был подлинным. И ей предстояло выяснить, какой именно. Кроме научного метода у неё на вооружении была интуиция. И логика. Она вспоминала предметы и вспоминала у кого олигарх купил ту или иную вещь. Несколько — у Раэля, который никогда намеренно не торговал подделками, но всегда легкомысленно-творчески относился к продажам, выставляя в зале даже те экспонаты, в подлинности которых не был уверен на все сто процентов. Хотя никогда и не скрывал, что по поводу того или иного предмета есть сомнения. Не считал нужным знать абсолютно всё, к примеру, это его коронное «вы можете придать словам любое значение», если иероглифы на предмете были настолько древними, что подлинное их значение определить не представлялось возможным. Лютен Раэль. Он был для неё тем, кем была она сегодня для Кренника. Предметы старины были её профессией. Страстью. И весьма специфический вкус на мужчин старше себя. Как-то так удачно совпало, ведь именно солидные мужчины серебряного возраста всерьёз интересовались замысловатыми древними диковинками. И не то чтобы она собирала коллекцию любовников, скорее наоборот, всякий раз надеялась, что в этот раз — это всерьёз и надолго. Без каких-то официальных печатей и штампов, без статуса жены. Но продолжительно-постоянно. И всякий раз в какой-то момент всё заканчивалось. Поэтому Кренник — всю ночь напролёт, но скорее всего — одну ночь напролёт — ей не подходил. Лютен… Милый, очаровательный Лютен, щедрый на улыбки и комплименты. Обходительный и галантный. Так легко потерять голову. И она потеряла, даже не пытаясь устоять против этого его шарма. Но оказалось, что это всё — всего лишь маска. Радушный хозяин галереи. Антиквар. Она ошибочно приняла его обычную вежливость и любезность за нечто большее. За искренний интерес именно к ней как к женщине. Она придумала план. Хитрый и коварный, конечно же. Деловой ужин, за которым обсудили дела насущные, а в конце она пригласила его домой: показать одну любопытную вещь. Он согласился. Она оставила его одного в гостиной на несколько минут, которые понадобились ей, чтобы сменить вечернее платье стиля «ночная рубашка» на тонких бретелях, на короткую версию, действительно ночную рубашку, эротическую, шёлковую, едва-едва достающую до середины бедра. Раэль тяжело вздохнул, и такая неизбывная печаль отразилась у него на лице. — Вы так красивы, моя дорогая, — он протянул было руку, чтобы коснуться её, но пальцы замерли в нескольких миллиметрах от её плеча, так и не коснувшись. — Но я не могу. Она не стала спрашивать «почему», прожив на свете достаточно долго, чтобы знать некоторые вещи. Она задала этот вопрос, когда рассталась с мужчиной в первый раз. Так и не получив ответ; точнее мужчина говорил ей каждый раз при встрече, почему они не могут быть вместе, почему связь между ними не может длиться долго… Она спросила опять, расставшись со вторым. В этот раз добавив что-то про «чтобы не допустить подобной ошибки снова». Но разрыв отношений – это вам не собеседование, где все профессионально вежливы. И теперь она знала, если захочет, объяснит сам. Если нет, что же, значит, не судьба. Она сделала всё, что от неё зависит. Как сумела, как знала, как у неё получалось. Он протянул ей руку: — Деловые партнёры? И она улыбнулась, пряча свою грусть, своё разочарование, принимая с честью своё поражение, вложив свою ладонь в его. И затем случилось маленькое чудо: он поднёс её пальцы к своим губам и поцеловал. Не вежливо, но многозначительно-невесомо касаясь костяшки каждого пальца, не сводя с неё своих светло-голубых глаз…   — Это жестоко с вашей стороны, Лютен, — произнесла она, плавясь от этого его взгляда. — Ты понятия не имеешь, насколько жестоким я могу быть, — проговорил он и как-то само собой так получилось, что она оказалась в его объятиях. Крепких, его ладони на её заднице, задирают и без того короткую ткань. Прижимают к себе, обнаглевшие от безнаказанности пальцы касаются её между ног, сводя с ума — очень оригинальный способ отказать женщине в близости — скользят по влажной коже. — Я не могу дать тебе будущее, я не могу дать тебе даже настоящее. Палец легко соскальзывает внутрь, исчезая во влажной, требующей к себе внимания щёлке, ласкает уже внутри. — Всё, что я могу тебе дать — только одну ночь. Без повторения, без попыток встретиться ещё раз. — Это не для меня, — ответила она, проклиная себя за это. — Тогда скажи, чтобы я прекратил, — ещё несколько движений внутри, а затем палец выскользнул наружу, ловко и умело находя самую чувствительную точку на её теле, расцвечивая всеми красками наслаждения, касаясь клитора, очерчивая маленькие круги около… и снова касаясь, нажимая легонько, а затем сильнее, настойчивее. Наслаждаясь производимым эффектом: интенсивно выделяющаяся смазка, трепещущая в его руках женщина, в какой-то момент обнявшая его за шею, чтобы не потерять равновесие. — Скажи, чтобы я прекратил. Но она молчит, точнее наоборот, начинает тихонько постанывать от его манипуляций. — Пусть так, одна ночь, — она сдаётся на милость этого невообразимо-прекрасного волшебства, что творит с ней он. — Ах, моя милая, милая, милая, — он улыбается, он целует её: в губы, скользя по шее, не переставая ласкать её пальцами, доводя до точки невозврата. Одна только ночь, такая долгая-долгая, такая сладкая-сладкая, полная стонов и тяжелого дыхания двух переплетенных в разных вариантах тел. Одна ночь, спалившая их дотла. Что бы там ни было причиной… уж точно не медицинские. Она согласилась на его условие. И ей даже удавалось держать себя в рамках исключительно деловых отношений, ведь нельзя же в самом деле вот так резко и без видимых причин оборвать деловую связь. Слишком тесный круг профессионального сообщества и слишком острые у всех языки. Поэтому она, как и прежде сотрудничала с Галереей Раэля, беря предметы из его коллекции на оценку, решительно себе запрещая задаваться вопросом: а спал ли он с Марки? Нарушив одно неписанное правило, а точнее целых два (второе – не спать с деловыми партнёрами) не было удивительным пренебречь ещё одним: не спать с женатыми мужчинами. Её тоску-печаль однажды, уж неизвестно чего ему не хватало (жена, секретарша, любовницы, проститутки — всего вдоволь) — развеял Даво. По нему она не изнывала и не страдала, быть может, поэтому так легко, невесомо и приятно всё было между ними? До тех пор, пока она не встретила Его. Тогда эти дружеские встречи с Даво прекратились.