Три

Никакой вселенской справедливости конечно же не существовало. Отказ Креннику не привёл в движение невидимые рычаги, и ОН не позвал её в ту ночь. Было обидно, как бы глупо это ни звучало. Следующая встреча состоялась, зависимая лишь от его желания и от загруженности его рабочего расписания. Прибыла машина с молчаливым водителем, каждый раз одним и тем же. В первую поездку она и вовсе не придавала значения личности человека, который вёз её на встречу, а затем обратно, домой, выпадая из реальности, думая только о нём и не замечая никого вокруг. Потом, правда, как-то присмотрелась, заметив генеральскую планочку. По дороге они обычно не разговаривали, проводя поездку в молчании. Да и что они могли сказать друг другу? Нет, конечно, она хотела было спросить, а не привозит ли генерал ему кого-то кроме неё. Но всякий раз она выбирала промолчать, вспоминая мудрость: счастье в неведении. Этот вопрос возникал в её сознании в периоды долгой разлуки, но никогда, когда она ехала на встречу, зная наверняка, что сегодня она нужна ему. Они никогда не разговаривали с генералом, обходясь даже без дежурной вежливости. Добрый вечер. Всего доброго. Он просто открывал ей дверцу, а потом подавал руку, помогая выбраться из машины. Слова были излишни. И это устраивало обоих. — Будьте добры, выключите, кондиционер, пожалуйста, — попросила она единственный раз, и больше кондиционер во время поездок не включался. Кажется, она даже никогда и не слышала голоса генерала. Но знала, как его зовут. Хёрст Ромоди. Герой Империи. Звезда Империи, раскрученная прессой и пропагандой. Даже после тяжелого ранения отказавшийся оставлять своих солдат на передовой и продолжающий руководить сражением из резервуара с бактой. Подробности за давностью лет истерлись из её памяти, но в общих чертах… Хёрст Ромоди. Она тогда училась в средней школе, и это был тот единственный раз, когда она добровольно не просто участвовала, но была инициатором патриотической акции: школьники собирали посылку героям Империи (уже и не вспомнить, какого сепаратиста добивали в тот раз). И одна конкретная посылка была адресована именно генералу Ромоди. Она должна была вручить её собственноручно (какие-то самодельные сувениры, кажется, вышитые крестиком салфетки, непонятно зачем вообще ему нужные), но что-то, как водится, пошло не так… Подумать только, столько лет спустя и знаменитый генерал занимается тем, что возит любовницу своего шефа. Жизнь, как говорится, очень странная штука. Особенно странная этим конкретным вечером. — Моя дорогая, у нас с тобой сегодня гость, – объявил Таркин, после того как с обычным приветствием: крепкими объятиями и поцелуем было покончено.   Очень странно. Обычно они обходились без посторонних. Она была его гостьей. И всё. Больше никто. Гость расположился в одном из кресел. И курил, потягивая красное вино. Даже не соизволил подняться с места, пренебрегая правилами хорошего тона, чтобы поприветствовать женщину. — Позвольте представить, Роза, — Таркин играл роль радушного хозяина, точнее сказать, нарочито сильно переигрывал. — Мы знакомы, хотя в тот раз обошлось без имен, — легкомысленно произнёс Кренник. — Это была очень короткая встреча, — сказала Роза. Всё это было более, чем странно. И звучало очень и очень опасно. Вызывая к жизни совсем уж далекие от правды – в тот вечер между ними ничего не было — картинки. Как будто бы директор трахнул её прямо там, на приёме, зажав в каком-нибудь тёмном углу, нетерпеливо задрав платье. И даже не удосужился спросить, как её зовут. — Это легко исправить, — голос Таркина неприятно резанул слух Розы. Своим предположением добавить в их встречу директора. Пожеланием? Приказом? Не дожидаясь ответа с её стороны, Кренник начал раздеваться, первым делом снимая свой плащ, такой неуместный более чем обычно сейчас. И Таркин тоже начал расстегивать свой китель. И всё это… Оказалось сном. Роза проснулась, задремав по дороге. Выдохнула, увидев мелькающие за окном огни Корусканта. Затылок генерала. Сердце бешено билось.    Она была единственным гостем гранд-моффа сегодня. И всё было как всегда: страстно-прекрасно, нежно-томительно, упоительно хорошо, с капельками пота по разгорячённым телам, чередой поцелуев и ласк. Шрамы на его теле, которые она увидела не в самую первую встречу… увидев после впервые, конечно, была в шоке, что их так много, но быстро привыкла повторять их очертания, касаясь кончиками пальцев, кончиком языка, осыпая поцелуями, торопливо скользя вниз. А после — неспешно остывать, лежа рядом, ощущая, как ладони гладят её задницу. Она и сама не знала, с чего это вдруг, непрошено, живя своей собственной жизнью, не подчиняясь ей, с губ её слетели слова, опасные: — Я встретилась с Кренником. Признание, сродни быть может явке с повинной. Слова, безусловно, требующие пояснения, комментариев, разъясняющих ситуацию: когда и при каких обстоятельствах. Совершенно случайно, оказавшись по работе на одном мероприятии. — И что же он хотел от тебя, моя дорогая? — прозвучал вполне закономерный вопрос. С очень простым, очевидным и в случае Кренника на мероприятии, единственным ответом. — Провести со мной время, — она облекла всё, чего не было, в эту эфемерную формулировку. — Я отказала ему. — Рад это слышать. И тут мы переходим к главной части, ради которой, сама того не зная, она и начала этот разговор. — На пару секунд это казалось мне соблазнительным. Произнеся эти слова вслух, она ощутила себя свободной. Так невыносимо больно было хранить этот секрет. Такая, кажется, малость, не стоящая даже упоминания, но всё же почему-то отравляла сознание. Его пальцы оказались в её глотке, глубоко-глубоко, но странно-приятно, заставляя сделать сразу две вещи: заткнуться, перестав говорить глупости, и заняться чем-то более подходящим. А затем сосать уже не пальцы. За завтраком, как оказалось, была его очередь начать очень непростой по содержанию разговор. Можно сказать, даже серьёзный. Судьбоносный. — Твоя вчерашняя откровенность, — он замолчал, не то чтобы в нерешительности, но давая ей понять, что грядёт нечто из ряда вон выходящее. У меня очень плохое предчувствие.  — Мне следовало промолчать, любовь моя? — Напротив, я рад, что ты знаешь своё место и не пытаешься что-либо скрыть от меня. Соблазнительным, ты сказала? Боюсь, в этом есть и моя вина. Я недостаточно уделял тебе времени, Роза. — Все её возможные возражения на тему, Уилхафф, я прекрасно понимаю, что я – не первый пункт в списке твоих приоритетов и не могу рассчитывать на большую частоту наших прекрасных встреч, так и остались невысказанными вслух. Этот разговор имел место быть и раньше, когда она в меру игриво позволила себе пожаловаться что она встречается с ним не так часто, как ей хотелось бы – осторожная попытка прощупать почву на предмет возможности так или иначе эту частоту встреч увеличить. Ничего с её подачи, конечно же не получилось, но… — И я собираюсь это исправить. — И каким же образом? — она улыбнулась, предвкушая что-то очень интересное. — Ты станешь моей рабыней. — Что, прости? Рабыней? Я не ослышалась? Доигралась? — Неофициально. Но для всех интересующихся, что забыло гражданское лицо в свите гранд-моффа? — Не слишком ли экстравагантно подобное объяснение? Почему тогда бы, к примеру, не секретарь? — Секретарь – это такая банальность, за которой кроется слишком много бюрократии и сопутствующих вопросов. И, конечно же, работа, заниматься которой ты не будешь. А предмет собственности – это совсем другой разговор. Они все будут отводить глаза, предпочитая не замечать тебя в таком статусе, моя дорогая. — И чем же я буду заниматься в таком случае целыми днями? — Уверен, ты найдёшь, чем заняться. По крайней мере, хорошенько выспишься после своего ночного дежурства, — довольная улыбка не сходила с его губ. — И потом, на Объекте большая библиотека. Это, конечно, меняет дело… Библиотека, конечно, да. Хороший повод бросить свою жизнь. И этот противный внутренний голос, который бесил Розу. Жизнь? Карьера у тебя, конечно, супер. Признание в галактическом масштабе. Незаменимый и неповторимый специалист по древностям, интересный весьма ограниченному кругу лиц. (Это был сарказм, если что).   И да, моя дорогая, ты не становишься моложе… чтобы вот так запросто разбрасываться гранд-моффами. Чудо, что он вообще на тебя клюнул. Вокруг него ведь так много ярких, молодых, действительно умных. А тут ты. Женщина из ниоткуда. Достаточно дерзкая, правда. Ты же понимаешь, что ответ «нет» неприемлем? Даже, быть может, смертельно опасен. Ты слишком много знаешь о нём, слишком много личного. Ты видела его таким, каким не видел никто. И он тебя не отпустит. Ты же знаешь слухи. Что он сделал на Гормане. Просто потому, что мог. — У меня есть своя жизнь, Уилхафф. — И ты можешь вернуться к ней, если таков твой выбор, — голос его стал жестким, из него пропали все нотки этого лихорадочного веселья. — Я не стану заставлять тебя. Но этот вариант для меня удобнее всего остального. Это конечно же не было спонтанным решением, определённо не из-за Кренника, не только из-за Кренника. Это была мысль, давно зреющая в его мозгу, воспалённом этой поздней вспыхнувшей в его крови страстью. Возможность всегда иметь её рядом, только протяни руку. Возможно, он слишком долго во многом себе отказывал. Как бы там ни было… — Предупреждаю сразу, ошейник носить я не стану. — Моя дорогая, подобного варварства я от тебя не требую. Но как же быстро ты согласилась! — в его голос вернулись эти игривые нотки со вкусом шампанского. — Я думала о своей жизни некоторое время, на досуге. И пришла к выводу, что без тебя она… не так хороша, как с тобой, Уилхафф. — Рад это слышать, Роза. Так, собственно говоря, с лёгкой руки губернатора, она стала вещью, одетой в закрытое, чёрной шерсти, длинное платье, дабы никто не мог любоваться тем, что является собственностью гранд-моффа Таркина, беззвучной, якобы бесправной тенью следуя за своим хозяином.   И да, он был прав, все предпочитали её не видеть.