Глава седьмая. Разные решения.

Дверь в спальню закрылась слишком резко – с глухим ударом, который эхом прошёлся по всему дому. Тишина после него показалась оглушающей. Я бросила телефон и пистолет на кровать, Виктор же молча прошёл внутрь, раздражённо расстегивая пуговицы у горловины черной рубашки, и даже не посмотрел на меня. Это было хуже, чем если бы он сразу начал говорить. – Ты будешь делать вид, что всё нормально? – не выдержал Виктор. Я остановилась посреди комнаты, повернувшись спиной к нему. Виктор шумно выдохнул и прошёл дальше в комнату, обогнув меня. – Почему ты не хочешь поговорить со мной? – Потому что я не хочу это обсуждать, – резко перебила я. Он наконец посмотрел на меня. В его уставших тёмных глазах пылала напряжённость. – Молчать всегда удобнее. – Да, удобнее, – я с усилием заставила себя кивнуть в такт своим словам. – Потому что если мы начнём, это разговор закончится плохо. – Уже закончилось плохо, Насть. Повисла пауза. Я судорожно провела рукой по лицу, пытаясь сдержаться. – Почему ты ведёшь себя так, будто можно просто закрыть дверь и забыть? – внезапно и жёстко спросил он, перехватывая мой помутневший взгляд. – Потому что я обязана, – уверенно ответила я, и сама удивилась своему голосу – хриплому, неестественно печальному. – Кому обязана? – Виктор срывается на полу-крик, не может остановиться. – Своему отцу или себе? Я замерла. – Себе. Если я сейчас остановлюсь, то потом уже не смогу... – Не сможешь что? – он сделал шаг ко мне. – Спать спокойно? – Да! – А ты думаешь, сможешь после того, как полезешь в это дело ещё глубже? Насть, тебе уже тяжело. Посмотри, – говорит он, указывая рукой куда-то в сторону, но глаз с моего лица не отводит. Я слежу за его движением – на широком подоконнике среди пледа и подушек разбросаны пачки сигарет – какие-то пустые, какие-то ещё даже не распечатаны. Я сжала зубы. Уловив мою реакцию, Виктор медленно подошёл к окну и продолжил: – Сколько пачек ты уже скурила? – Неважно, – у меня голос прокурено-хриплый, морозный и одинокий. В глаза смотреть отказываюсь напрочь. – Тебя не только сигареты убивают, но и то, куда ты полезла, – он сердито бросает мне в лицо пустую пачку сигарет. Недовольный взгляд карих глаз читается даже в полутьме спальни. – Я не могу по-другому, – выдавливаю я через силу. – Это нас убьёт! – почти крикнул он. Я замолчала на секунду, но потом упрямо сказала: – Значит, нужно быть осторожнее, а не убегать. Он замер, уставившись на меня. – Ты правда в это веришь?.. – Да. Он покачал головой с каким-то тяжёлым разочарованием. – Я тебя не узнаю. Эти слова задели во мне что-то настолько глубоко спрятанное, что на мгновение я перестала дышать. – Потому что я не хочу притворяться, что всё в порядке? – я говорю тише на последних словах от нехватки воздуха в саднящих лёгких, моргаю часто, стараясь избавиться от жара под веками, что пульсируют так нестерпимо, что хочется взвыть. – Потому что ты готова снова туда идти, – Виктор ловит мой взгляд и ударяет такой необъятной тоской, что я задыхаюсь ещё сильнее. – После всего. – А ты готов просто отвернуться? – Да! Сердце вмиг начинает биться быстрее, и тишина становится такой густой, что можно резать ножом. – Тогда не участвуй. Виктор замирает, и мне уже неважно, почему он так зол. Почему пялится своими тёмными глазами так уничтожающе, почему хмурит брови, почему, блять, вообще стоит передо мной, сжимая пальцы в кулаки и дыша так хрипло и яростно, что в какой-то момент и вправду становится страшно. – Ты сейчас серьёзно? – Абсолютно. – Отлично, – его тихий, ледяной шёпот прошибает до костей, а взгляд продолжает осматривать меня, ощупывать плечи, скулы, всматриваться в мои глаза с такой извращённой злобой, что впервые захотелось попросить его не смотреть. – Значит, на этом всё. Что-то внутри сжалось, и я буквально зависаю. Мир вокруг словно остановился, и вот передо мной уже не Виктор, а мыльное пятно. Сердце стучит где-то в висках, а кровь в венах закипает с каждой секундой. – Что «всё»? – Всё, – повторил он. – Я не собираюсь стоять рядом и смотреть, как ты... – Но ты уже сделал свой выбор, – тихо напомнила я, хотя понимала, какой будет ответ. – Да. – Тогда иди. Он не двинулся с места, будто ждал чего-то. У меня груди саднило от безумной боли в его голосе и этом «да». Виктор смотрит на меня таким сожалеющим взглядом, словно я умираю у него на руках Я не сказала ничего больше. Он резко развернулся, схватил пиджак с кресла и внезапно замер у двери. Пауза. Казалось, ещё чуть-чуть – и что-то изменится, но нет. Он открыл дверь. – Надеюсь, ты понимаешь, во что лезешь, – сказал он напоследок. – А ты – от чего бежишь, – ответила я. Дверь за ним захлопнулась, и звук этот не просто отозвался эхом в стенах – он остался внутри, застрявш где-то под рёбрами. Я стояла, глядя на дверь, и казалось, если подождать ещё секунду, две, пять – он вернётся. Откроет, скажет что-то резкое, может, даже снова начнёт спорить. Всё что угодно, лишь бы не эта тишина. Но ничего не происходило. Дом вдруг стал чужим. Та же мебель, те же стены, тот же свет – но ощущение было таким, словно из него что-то вытащили. Что-то важное, удерживающее всё на месте. Я медленно выдохнула и только тогда почувствовала, как сильно сжаты плечи. Попыталась расслабиться – не получилось. Внутри было вязкое ощущение тупой боли, как густая темнота, в которую невозможно пробиться. А потом – вспышка, как стеклом по сердцу. Я резко закрыла глаза, но это не помогло. Картина уже всплыла слишком чётко – лицо за стеклом, взгляд, полный страха. Я знала, почему нажала. Знала каждую причину, каждое «иначе нельзя», каждое «у нас не было времени». Могла разложить это по пунктам, доказать, объяснить. Но это ничего не меняло, потому что где-то глубже этого всего оставалось простое и страшное: он был жив. До того, как я нажала. Я резко оттолкнулась от стола и опустилась в кресло, но не села нормально – скорее просто рухнула, уткнувшись локтями в колени и спрятав лицо в ладонях. Тишина давила, и теперь стало ясно, что теперь я осталась одна. Не просто физически – это было бы проще. А так, словно оборвалось что-то, что держало меня на границе между «можно» и «нельзя». Виктор всегда был этим... противовесом. Тем, кто останавливает, когда начинаешь идти слишком далеко. Теперь его не было, и от этой мысли стало хуже, чем от всего остального. Я подняла голову и посмотрела на дверь. Он ушёл не просто потому, что испугался или не хотел продолжать. Он ушёл от меня. От моего решения. От того, кем я стала в тот момент. Глаза жгло, но слёзы не шли, будто даже на это не хватало сил. Горло сжалось ещё сильнее, внутри разошлись две части. Одна – холодная, собранная – всё ещё держалась за логику: «иначе нельзя», «мы бы не вышли», «это было необходимо». А вторая просто повторяла одно и то же: «Ты нажала». И ни одна не могла заглушить другую. Пустота и тяжесть давили одновременно, но где-то глубоко уже разрастался страх. Не того, что будет дальше, а что, возможно, Виктор был прав, и это действительно только начало.

✧✧✧

В сотый раз просыпаясь от кошмара, я была готова с воем лезть на стену. Крики, карие глаза, слёзы – всё это отпечатывалось в подсознании и не желало покидать мысли даже на краткие периоды сознания. Хотя, может, я и сама не хотела отпускать эти картины, выращивая в себе чувство вины и ненависти ко всему живому и к себе в первую очередь. Я резко вздрагивала, открывала глаза, делала судорожный вдох, словно только что вынырнула из-под воды. Сердце билось слишком быстро и громко, но стоило снова закрыть глаза – всё возвращалось. Иногда картинка была чёткой, до болезненной ясности. Иногда – размывалась, распадалась на фрагменты. Но одно оставалось неизменным: момент перед. Тот самый короткий отрезок, где ещё можно было не нажимать. Я переворачивалась на бок, потом на другой, сжимала одеяло, закрывала уши, будто это могло хоть как-то остановить воспоминания, но не помогало. Где-то под утро пришла усталость, что не принесла покоя, а только притупила все остальные чувства. Я резко провалилась в сон, а когда открыла глаза, в комнате уже был другой свет – тусклый, вечерний. Он лежал на стенах серыми полосами, делая всё вокруг плоским и нереальным. Тело казалось тяжёлым и чужим. Во рту пересохло, голова гудела, как после долгой болезни. Я лежала неподвижно, глядя в потолок, и пыталась вспомнить, какой сейчас день и зачем вообще вставать. Телефон зазвонил неожиданно. Резкий звук прорезал тишину и ударил по нервам. Я дёрнулась, не сразу поняв, откуда он. Несколько секунд просто смотрела в сторону пустой части кровати, где он лежал, мигая экраном. – Да... – голос вышел хриплым, непривычным. – Ты спала? – сразу спросила Вера. Я коротко выдохнула. – Да. Что случилось? – Мы с Володей... – она на секунду запнулась, подбирая слова. – Мы нашли ещё одну лабораторию. Не заброшенную. Она действующая. Я прикрыла глаза. – Где? – В черте города, – быстро ответила она. – Мы не стали сами туда лезть, вызвали полицию. Они уже там. В голове что-то сдвинулось, но без резкости. Скорее, как тяжёлый механизм, который нехотя начинает работать. Вера продолжила, уже быстрее, словно боялась потерять мысль: – Там был персонал, их задержали. Сейчас всё проверяют. Я молчала. Она на секунду замялась, а потом добавила: – Мы связались с полковником. Это слово заставило меня чуть сильнее сосредоточиться. – И?.. – Он сказал... – Вера выдохнула. – Они не дают координаты других лабораторий. Либо не знают, либо молчат. А отправлять группы на поиски у полковника просто не хватит людей. Я слушала, но внутри не возникало ни удивления, ни злости. Была только бездонная усталость. – Ясно, – тихо отозвалась я. Секунда тишины. – Ты... как? – осторожно спросила Вера. Ответ не находился. – Нормально, – выдохнула я наконец. Это прозвучало слишком пусто, но ни у неё, ни у меня не было сил это разбирать. – Ладно. Я тогда позже напишу. – Хорошо. Я убрала телефон от уха, не дожидаясь, пока она отключится, и нажала сброс. Вечер снова наступал, и вместе с ним возвращалось то же самое – тишина, в которой слишком хорошо слышно собственные мысли. Вслед за этим звонком – ещё один. Телефон завибрировал в руке почти сразу, не давая мне времени остаться в спокойствии. Экран снова вспыхнул бледным светом, на мгновение осветив потолок и мои пальцы. Вадим. Я смотрела на имя дольше, чем было необходимо, но я всё равно ответила. – Да. – Ты не спишь? – его голос был собранным, привычно спокойным, но в нём чувствовалась скрытая жёсткость, будто он уже принял какое-то решение и теперь просто двигался дальше. Я на секунду прикрыла глаза. – Уже нет. Короткая пауза. – Нам нужно встретиться, – сказал он без лишних вступлений. – Сегодня. – Зачем? – Есть что обсудить. Не по телефону. Он не объяснял, и не собирался. Я провела языком по пересохшим губам, пытаясь сосредоточиться. – Где? – Бар на углу моего дома, возле набережной. Через час сможешь? Я замялась. Тело всё ещё было тяжёлым после сна, голова – мутной, а внутри оставалось то же самое чувство, словно меня только что вытащили из глубокой воды и не дали отдышаться. Но оставаться здесь было ещё хуже. – Смогу. – Хорошо. Я буду там. Вадим сбросил звонок, а я ещё несколько секунд держала телефон у уха, заставляя себя подняться. Движение далось не сразу – тело откликнулось тяжестью, сопротивляясь. Ноги коснулись холодного пола, и от этого по коже пробежал короткий, неприятный холодок. Я на автомате спустилась в ванную, не включая свет в доме. В отражении зеркала на мгновение увидела себя – растрёпанные волосы, бледная кожа, взгляд, в котором не было ни сна, ни ясности. Вода зашумела, и я сделала её чуть холоднее, чем обычно, и, не раздумывая, шагнула под струи. Холод обжёг кожу, заставил резко вдохнуть. На секунду это помогло – мысли отступили, растворились в шуме воды. Осталось только ощущение – капли, стекающие по плечам, спине и рукам. Я закрыла глаза и просто стояла, позволяя воде смывать остатки сна, липкое чувство усталости и то, что всё ещё тянулось за мной из вчерашнего дня. Но полностью избавиться от этого не получалось – где-то глубоко оно оставалось тяжёлым осадком. Я продолжала водить мочалкой по плечу, желая вместе с пылью заброшенного лагеря оттереть и то, что въелось в кожу через поры, проникло в самое естество и стало со мной единым целым. Но можно ли отмыть руки так, чтобы они вновь стали чистыми, если поднося их к лицу, ты видишь, что они окрашены кровью? Я выключила воду и на мгновение замерла в тишине, которая вернулась сразу, как только исчез шум. Капли ещё стекали по коже, падали на плитку, разбиваясь на маленькие, едва слышные звуки. Когда вернулась обратно в комнату, воздух показался холоднее, чем раньше. Я открыла шкаф, задержалась перед ним, глядя на вещи, но не сразу понимая, что именно выбрать. Всё казалось лишним и неуместным, будто одежда относилась к какой-то другой жизни, в которой не было ни лабораторий, ни выборов, ни этого тяжёлого ощущения внутри. В конце концов я взяла первое, что попалось под руку. Движения были автоматическими – натянуть, застегнуть, поправить без мыслей и оценки. Я собрала волосы, затем снова распустила – показалось, что так будет проще. Посмотрела в зеркало ещё раз..Лицо стало чуть живее после холодной воды, но взгляд остался пустым и уставшим. Я на секунду задержала его на себе, пытаясь найти там что-то ещё. Не нашла. Телефон лежал на столе, экран уже потух. Я взяла его, сунула в карман и на мгновение остановилась у двери. Там, по другую сторону, был обычный город. Люди, шум, свет и разговор, которого я не хотела, но от которого уже не могла отказаться. Я тихо выдохнула, повернула ручку и вышла. Дверь тихо щёлкнула за моей спиной, отсекая комнату с её тяжёлым воздухом и застывшей тишиной. В коридоре на первом этаже полутемно – свет из кухни едва доходил сюда, растекаясь по стенам тусклыми пятнами. Я спустилась по лестнице, на ходу поправляя рукав свитера, и почти сразу остановилась. Лиза стояла у стены, не решалась подойти ближе. Я не услышала, как она вышла – возможно, она была здесь всё это время. В мягком свете её лицо казалось бледнее обычного, а тени под глазами – глубже. Она пристально смотрела на меня, пытаясь прочитать что-то, что я сама старалась не замечать. – Ты... – осторожно начала она. – Ты в порядке? Голос её был тихим, но в нём отчётливо звучала тревога, тянущаяся, как нить, которую она не могла перерезать. Я на мгновение замерла, хотя ответ был готов сразу. – Да. Лиза не сдвинулась с места. Её взгляд не изменился и не смягчился. Она ждала продолжения – или правды, которая не прозвучала. Я отвела глаза первой. – Я скоро вернусь, – добавила я уже тише, и фраза повисла в воздухе между нами. Она кивнула не сразу, словно приняла это не потому, что поверила, а потому что не знала, что ещё сказать. Я прошла мимо неё. Расстояние было небольшим, но я всё равно почувствовала, как напряжение с её стороны становится почти осязаемым – как если бы воздух рядом с ней был плотнее. На мгновение мне показалось, что она что-то скажет ещё, остановит, спросит снова. Но она промолчала. Я дошла до входной двери, взялась за ручку, но перед тем как открыть, на секунду замерла. Чувство взгляда не исчезло. Я не обернулась, но знала – Лиза всё ещё смотрит. Не отводит глаз, следит за каждым движением, пытаясь удержать меня хотя бы этим. Медленно выдохнув, я открыла дверь. Холодный воздух коснулся лица, отрезвляя, и руки сами потянулись в карман. Я достала сигареты, вытащила одну и поднесла к губам. Огонёк зажигалки коротко вспыхнул, осветив на мгновение мои пальцы, и тут же исчез, оставив после себя только тонкую полоску тлеющего огня. Первый вдох был слишком глубоким – дым обжёг горло и лёг в грудь тяжестью. Я медленно выдохнула, наблюдая, как серое облако растворяется в холодном воздухе и распадается на невидимые части. Мир вокруг жил своей обычной жизнью. Где-то проехала машина, фары на секунду осветили двор и исчезли за поворотом. В окнах напротив горел свет, и кто-то двигался за шторами, не подозревая ни о чём. Я достала телефон и вызвала такси. Пока ждала, сделала ещё несколько затяжек. Мысли не возвращались или, скорее, я не давала им вернуться, удерживая внимание на простых вещах: холоде, дыме, звуках вокруг. Машина быстро приехала, свет фар выхватил меня из темноты. Я потушила сигарету о край урны, отбросила окурок и открыла дверь. Внутри салона было слишком тепло после улицы. Я села на заднее сиденье, закрыла дверь, и внешний мир сразу стал приглушённым, будто его накрыли стеклянным колпаком. Водитель тронулся, и местность за окном поплыла. Всё двигалось, переливалось, отражалось в стекле, накладываясь друг на друга. Я прислонилась виском к холодному окну и смотрела, не фокусируясь ни на чём конкретном. Расстояние до бара быстро сократилось и исчезло, не оставив времени передумать, остановиться и вернуться. Центр встретил светом – вывески, фонари, окна, отражения на мокром асфальте. Людей стало больше, шум – насыщеннее и живее. Машина замедлилась. – Приехали. Я подняла взгляд. Передо мной стояло двухэтажное здание с высоким фасадом, украшенным светом и декоративными элементами. Тёплые жёлтые оттенки подсвечивали колонны и арки, делая их театральными и немного нереальными на фоне чёрного ночного неба. Над входом – вывеска. «Abbey Players». Свет от неё падал на узкий тротуар и людей перед баром – кто-то курил, кто-то разговаривал, кто-то просто ждал. – Спасибо, – отозвалась я, открывая дверь. Холод снова коснулся лица. Я вышла, закрыла за собой машину и на мгновение остановилась перед входом. Затем глубоко вдохнула и пошла внутрь. В баре оказалось ещё теплее, чем в такси – от людей, голосов и света, который мягко ложился на деревянные поверхности и стекло. Воздух пропитан запахами алкоголя, чего-то жареного и едва уловимой пряности, смешанной с дымом. Гул разговоров сливался в одно ровное звучание, как фон, который убаюкивает. Музыка играла негромко, почти незаметно, растворяясь в этом общем шуме. Слева тянулась барная стойка из тёмного дерева, высокие табуреты стояли в ряд. Справа – тяжёлая мебель, глубокие кресла с узорчатой обивкой, в которых хотелось утонуть и забыть о времени. Пол под ногами – сочетание плитки и дерева, над проходом – ироничные надписи, что добавляли ощущение, что это место живёт по своим правилам, где случайные люди становятся знакомыми, а знакомые – частью истории. Я почти сразу увидела Вадима – он сидел за стойкой, чуть сгорбившись и опираясь локтями о тёмное дерево. Перед ним стояла рюмка с коньяком, в которой ещё оставалось немного янтарной словно. Он не двигался – только смотрел в неё, будто там можно было что-то разглядеть. Его плечи были напряжены от усталости, но это напряжение уже стало привычным состоянием. Я подошла ближе и без лишних слов села рядом. Стул тихо скрипнул. Спустя секунду Вадим сместил взгляд в мою сторону, словно убедился, что это действительно я, и снова уставился вперёд. – Что случилось? – спросила я. В этот же момент нам подошёл бармен – молодой парень с усталым, но привычно вежливым выражением лица. Он бросил на меня короткий взгляд. – Что будете? – Виски. Любой. Он кивнул, больше ничего не спросив, и сразу отвернулся. Пока он наливал, Уваров молчал, и это молчание висело между нами, не давая ни вдохнуть свободно, ни задать ещё один вопрос. Бармен поставил передо мной стакан. Тёмная жидкость слегка колыхнулась, поймав на поверхности отражение света. – Пожалуйста. Я коротко кивнула. Он ушёл, и только тогда Вадим заговорил: – Вика ушла от меня. Уехала в Рим. Слова прозвучали ровно, без надрыва и пауз, словно он уже проговорил их про себя не один раз, но в этой ровности было что-то неправильное. – Испугалась? Он сжал губы, будто это слово было слишком мягким для того, что он хотел сказать. – Да, – резко ответил он. – Сказала, что боится за свою жизнь после того, что произошло вчера. Я тяжело выдохнула. От этих слов внутри что-то неприятно дёрнулось, и по коже прошёл холод. Меня пробил озноб, и я невольно чуть сильнее сжала пальцы на краю стойки. Вадим это заметил. Он повернул голову и посмотрел на меня внимательнее, чем раньше. – Ты поступила правильно, – заверил он. – Мы все могли умереть, и тогда никто бы не смог помешать «INGRID». Я не ответила, и вновь повисло молчание. Я взяла стакан, на секунду задержала его в руках, чувствуя прохладу стекла, и сделала небольшой глоток. Виски обжёг горло и растёкся теплом внутри, но это тепло не задержалось – оно быстро растворилось, оставив после себя лишь лёгкую тяжесть. Я поставила стакан обратно и, не глядя на Вадима, перевела взгляд на бутылки за баром. Их было много – разных форм, оттенков, с этикетками, переливающимися в свете. Они стояли рядами, создавая ощущение порядка, которого так не хватало во всём остальном. – Почему не позвал своих друзей? – У меня нет друзей, – сразу ответил Вадим. Он тоже не смотрел на меня. Его взгляд был направлен куда-то вперёд, мимо всего. – После ухода Вики... – он на секунду замолчал, проверяя, стоит ли продолжать. – Теперь ты единственная, кто не смотрит на меня так, словно я хочу возродить Четвёртый рейх. Я слегка повернула голову. – Но ты хотел, – спокойно напомнила я без укора. Просто факт. – Уже не хочу. Тишина снова заполнила пространство между нами. – Так ты одинок, – произнесла я наконец. Он медленно выдохнул, но в его лице что-то изменилось – совсем чуть-чуть, почти незаметно, но достаточно, чтобы это заметить. – Единственное, что может быть хуже одиночества, – глухо начал он, – это когда другие люди знают, что ты одинок. Слова прозвучали негромко, но в них было больше, чем в любом повышенном тоне. Я снова взяла стакан, но не сразу сделала глоток – просто держала его в руках, глядя на отражения света в тёмной жидкости. Впервые за всё это время мне стало ясно, что мы оба сидим здесь не потому, что хотим поговорить, а потому что больше идти было некуда. – Люди вокруг думают, что ты мразь, но у тебя есть шанс показать им, что они не правы, – снова заговорила я, подбирая каждое слово, чтобы оно не рассыпалось в воздухе. В помещении было душно. Тяжёлый запах алкоголя, дерева и старого табака висел в воздухе, оседая на коже. Пальцы Вадима лениво скользили по краю стакана, оставляя на стекле мутные следы. Он не спешил отвечать, прокручивая мои слова внутри себя и проверяя их на вкус. – А что, если они правы? – наконец спросил он и поднял на меня взгляд. Его глаза были тёмными и уставшими, но внимательными. В них не было вызова – только странное принятие того, что он говорил. Он смотрел прямо, не отводя глаз, и от этого становилось неуютно, будто он видел во мне больше, чем я хотела показать. Не дожидаясь моего ответа, он усмехнулся уголком губ. – Почему ты пришла? – продолжил Уваров, слегка наклоняя голову. – Выглядишь так, будто по тебе проехался бульдозер. Я машинально провела рукой по волосам, чувствуя, как они спутались. Кожа была сухой, губы – обветренными. Я и сама знала, как выгляжу, но услышать это вслух оказалось болезненно неприятно. – Чувствую я себя так же, – на выдохе ответила я, опуская взгляд на стойку. Деревянная поверхность была исцарапана – чьи-то имена, даты, бессмысленные линии. Я провела пальцем по одной из царапин, пытаясь зацепиться за что-то реальное и устойчивое. Пауза затянулась. Где-то рядом звякнули бокалы, кто-то коротко рассмеялся, и этот звук показался неуместным. В нашем углу всё было иначе – плотнее и тяжелее, словно воздух сгущался между словами. – Виктор тоже ушёл, – добавила я почти шёпотом. Вадим замер. Его рука остановилась на полпути до коньяка, пальцы больше не двигались. На лице на мгновение проскользнуло настоящее, не скрытое удивление. Брови сдвинулись, взгляд стал острее, будто он пытался сразу понять всё, что стоит за этими словами. Музыка в зале продолжала играть, но теперь она казалась слишком далёкой. Он провёл рукой по лицу, стирая с него прежнее выражение, и на секунду отвернулся, глядя куда-то мимо меня – в сторону людей за столом, не подозревающих, что в нескольких метрах от них рушатся чьи-то маленькие миры. – Ушёл... – повторил он. – Просто взял и ушёл? Я кивнула, не поднимая глаз. Стекло стакана передо мной было запотевшим. Я провела по нему пальцем, оставляя неровную дорожку, которая тут же начала исчезать. – Без объяснений? – С объяснениями, – поправила я, горько усмехнувшись. – Но от этого не легче. Вадим снова посмотрел на меня. Теперь в его взгляде было меньше жёсткости, чем раньше. Он словно отступил на шаг – не физически, а внутри себя. – И ты решила прийти ко мне, – заметил он, прищурившись. – Интересный выбор. Я пожала плечами. – А у меня есть варианты? – спросила я, наконец поднимая глаза. – К тем, кто считает тебя мразью, я идти не хочу. К тем, кто считает мразью меня – тем более. Он самодельный хмыкнул. – Сильная позиция, – прокомментировал он, откидываясь на спинку стула. Скрип дерева прозвучал неожиданно громко. – И что ты от меня хочешь? Вопрос повис в воздухе грозовым облаком. Я не могла ответить – слова не складывались. Всё, что казалось ясным по дороге сюда, вдруг распалось на отдельные, несвязанные куски. – Не знаю, – вздохнула я. – Может... чтобы ты просто не был ещё одним человеком, который уйдёт. Вадим посмотрел на меня дольше, чем когда-либо мог себе позволить. – Плохая идея. – Почему? Он беззвучно усмехнулся. – Потому что я как раз тот человек, который обычно уходит первым. Я отвела взгляд, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое. – Тогда можешь сделать исключение, – сказала я, с трудом удерживая голос ровным. Снова пауза. Где-то рядом поставили стакан на стойку – звук ударился о тишину между мной Вадимом и исчез. Музыка сменилась, стала чуть быстрее, но это даже не ощущалось. Уваров провёл пальцами по краю стакана, затем остановился. Он больше не выглядел расслабленным – в его позе появилось напряжение, словно он стоял перед выбором, который не хотел делать. – А чего ты хотел, когда звал меня сюда? – поинтересовалась я, не отрывая от него взгляда. Вадим на секунду замолчал, собирая остатки честности. – Чтобы ты осталась. Хотя бы сейчас. Густая и тёплая тишина снова накрыла нас, как вечерний свет, и казалось, что сейчас решалось что-то большее, чем просто разговор. Сначала время в баре ещё ощущалось – по редким взглядам на часы, смене песен и тому, как наполнялись и пустели стаканы. Но потом это чувство исчезло, растворилось в общем гуле голосов и тёплом свете, в медленном ритме, который задавали чужие разговоры, звон стекла и негромкая музыка. Мы сидели рядом, почти не двигаясь с места. Иногда Вадим что-то говорил – коротко, без особого смысла. Какие-то обрывки воспоминаний, случайные мысли, замечания о людях вокруг. Я отвечала так же – не углубляясь и не цепляясь за темы. Разговоры текли поверхностно, скользя и не задевая ничего важного. Мы оба обходили главное стороной, словно существовала невидимая граница, за которую ни один из нас не хотел заходить. Бармен время от времени подходил, молча убирал пустые стаканы и ставил новые. Его движения были отработанными, почти незаметными – он появлялся и исчезал, не вмешиваясь в наше пространство. Виски постепенно перестал обжигать. Изначально каждый глоток ощущался резко, потом – мягче, теплее, пока не стал привычным. Тепло разливалось по телу медленно, оседая где-то глубже, притупляя углы мыслей и сглаживая напряжение. Я ловила себя на том, что просто смотрю вперёд, не фокусируясь ни на чём. На бутылки за стойкой, руки бармена, отражения в стекле. И не думаю ни о чём конкретном. Это было странно. После всего эта пустота казалась почти облегчением. Вадим сидел рядом, откинувшись назад, и прокручивал в руках пустой стакан. Его лицо стало спокойнее, но это спокойствие было не настоящим – скорее временным, как тонкая плёнка поверх чего-то более тяжёлого. В какой-то момент бар начал редеть. Люди уходили, оставляя после себя пустые столы и чуть более гулкую тишину. Музыка стала слышнее, шаги – отчётливее. Я посмотрела на свой стакан, в котором оставалось совсем немного. – Наверное, мне уже хватит. Вадим кивнул, не споря. У нам подошел бармен, и я начала доставать банковскую карту, но Вадим раньше положил деньги на стойку. – Я заплачу, – сказал он. Я не стала возражать. Бармен молча кивнул, собрал купюры и оставил сдачу, которую Вадим даже не стал пересчитывать. Мы одновременно поднялись. Стул тихо скрипнул, отодвигаясь назад. В голове чуть повело – не сильно, но достаточно, чтобы это почувствовать. Мир вокруг едва заметно качнулся и тут же вернулся на место. Я поправила свитер, провела рукой по волосам и пошла к выходу. Дверь открылась, и холодный воздух сразу ворвался внутрь. Я сделала шаг наружу и глубоко вдохнула, ощущая, как он наполняет лёгкие, проясняя голову. На улице тихо – город не спал, но стал спокойнее. Машин меньше, голосов почти не слышно. Свет фонарей отражался в мокром асфальте, растекаясь длинными полосами. Я достала сигарету, и на этот раз руки двигались увереннее. Щёлчок зажигалки, короткая вспышка – и тонкая струйка дыма поднялась вверх, растворяясь в холодном воздухе. Я сделала затяжку. Дым лёг в грудь, смешиваясь с остатками алкоголя, и на секунду всё стало чуть проще. Вадим стоял рядом, тоже закуривая. Мы не смотрели друг на друга, просто стояли рядом, в этой ночной тишине, разделённые дымом и холодом, но в то же время странно объединённые этим моментом. Ни слов, ни вопросов – только редкие огоньки сигарет в темноте и медленно уходящий вверх дым. – Поедешь ко мне? – слова возникли сами, без особого намерения – скорее из этой странной паузы, которая затянулась слишком сильно. Вадим сначала не ответил. Он стоял, чуть отвернувшись, и смотрел куда-то в сторону улицы, где редкие машины проезжали, оставляя за собой полосы света. Потом он грубо усмехнулся: – Ты забываешься, Князева. Я нахмурилась, не сразу поняв, откуда в его голосе появилась эта колкость. – Я не это имела в виду. Он повернул голову и посмотрел на меня с лёгкой тенью усмешки, которая не доходила до глаз. – А, ты о другом... – протянул он, нарочно растягивая слова. – У меня дома есть стейк и водка. Я лучше буду там. Я на секунду задержала на нём взгляд. В слабом свете фонаря его лицо казалось более жёстким, чем обычно – тени подчёркивали линии скул, делали выражение холоднее. И вместе с этим в нём чувствовалась та же самая усталость, что и во мне, только выражалась она иначе. – Как хочешь, — спокойно ответила я. Никто больше не пытался заговорить, и это молчание уже не казалось неловким. Сигареты медленно догорали. Огонёк на конце тлел, то ярче вспыхивая при затяжке, то почти исчезая. Пепел осыпался на влажный асфальт, оставляя едва заметные следы. Вадим докурил раньше. Он бросил окурок на землю, потушил его носком ботинка и коротко взглянул на меня. – До завтра, – произнёс он. Я кивнула. – До завтра. Вадим развернулся и пошёл, не оглядываясь. Его шаги звучали глухо, постепенно растворяясь в ночи, пока он не исчез за поворотом, словно его и не было. Я осталась стоять одна. Сигарета почти догорела _ я сделала последнюю затяжку, почувствовала горечь дыма, и отбросила окурок. Он упал рядом с остальными маленьким тлеющим пятном, которое быстро погасло. Холод снова стал ощутимее. Я обняла себя руками, на секунду задержавшись на месте, глядя туда, где только что стоял Вадим. Но там уже ничего не было, кроме пустой улицы и размытого света фонаря. Телефон в кармане показался тяжёлым. Я достала его и вызвала такси, не задумываясь. Экран коротко вспыхнул, подтвердив заказ. Машина приехала так же быстро, как и раньше. Фары вынырнули из темноты, скользнули по мокрому асфальту, зацепили стены зданий и остановились рядом. Я открыла дверь, села внутрь, и снова оказалась в замкнутом, тёплом пространстве, где внешний мир становился далёким и приглушённым. Дверь закрылась, город остался за стеклом, и только редкие огни продолжали скользить по нему, как отражения чего-то, что уже невозможно удержать. Я откинулась на спинку сиденья и достала небольшой, немного потёртый и знакомый до мелочей плеер Тёмы. Вставила наушники, провод скользнул по коже, и я устроилась поудобнее. Пальцы сами нашли кнопку включения – движение было настолько привычным, что не требовало ни внимания, ни усилия. Музыка включилась не сразу – сначала короткий щелчок, потом лёгкий шум, и только затем – звук, что заполнил пространство внутри меня, отрезая всё остальное. Голос, мелодия – всё стало ближе, чем окружающий мир, будто я оказалась не в машине, а где-то внутри этой музыки. Я повернула голову к окну. Город за стеклом продолжал двигаться. Фонари сменяли друг друга, их свет скользил по стеклу, иногда попадая прямо в глаза, заставляя на секунду щуриться. Мокрый асфальт отражал огни, делая их ярче. Машины проезжали мимо, их фары на мгновение выхватывали из темноты случайные детали – лица прохожих, витрины, дорожные знаки. Я смотрела на всё это, не задерживаясь ни на чём. Музыка ровно текла без резких переходов. Она не заглушала мысли, но и не давала им оформиться. Они оставались где-то на периферии, размытые, как отражения за стеклом. Город постепенно менялся – яркий центр остался позади, огней становилось меньше, улицы – тише. Машин почти не было, только редкие фары вдалеке. Музыка сменилась. Я не переключала – просто трек закончился, и начался следующий – слишком знакомый для того, чтобы можно было его просто пропустить. Я вдруг вспомнила танец с Виктором на Ночь двух лун. Тёмный кабинет в «Логосе», моё разбитое лицо и его тёплый взгляд. А ещё... первое, мягкое прикосновение губ. Пальцы на секунду сжались на краю свитера. За окном уже были знакомые улицы – фонари стояли реже, свет был холоднее, дворы частных домов мелькали за поворотами. Машина замедлилась, а музыка всё ещё играла. Я не спешила её выключать, ведь пока она звучит, можно было ещё немного задержаться между «там» и «здесь». Но потом всё-таки вынула наушники. Звук сразу исчез, и вместе с ним – то ощущение, которое держало меня всё это время. Дома, вооружившись джинсовкой и одной из бутылок виски из запасов отца, я зашла в его кабинет и тихо закрыла за собой балконную дверь. За пределами стен дышалось легче. Холодная бутылка обжигает оголённую руку, когда балкон принимает меня к себе, а сидящие на проводах вороны становятся единственной компанией. На улице около семнадцати градусов, но сильный ветер ухудшал положение с каждой минутой. Я совершаю ломаный вдох и ощущаю, как всё внутри обволакивается тоненькой корочкой льда. Колкий холод в лёгких на мгновения позволяет забыть о сухости в горле, которая наждаком рвёт глотку. Я шмыгаю носом, и колени дрожат от дикой усталости. Делаю глоток из бутылки. Алкоголь потерял свой вкус. На ночных улицах уже по обыкновению зловеще пусто, поэтому я будто бы очнулась, услышав, как открывается балконная дверь. Я вздрогнула, обернулась и медленно подняла взгляд. Секунда, и наши глаза встречаются. Я вижу такое знакомое отчаяние, словно смотрю в зеркало, и сердце замирает. Лиза закрыла за собой стеклянную дверь и встала рядом. – Не помешаю? – её голос сиплый и немного уставший. Я отрицательно мотаю головой, всё ещё не отводя взгляда от её потемневших после душа волос, что свисали мокрыми сосульками. – Мне кажется, что тебе стыдно. Вика и Виктор посчитали, что ты поступила неправильно. В чём именно, Лиза не уточнила, но её ломкий голос выдавал смысл сказанного. Я вздохнула. К этому списку подруга забыла добавить и саму меня, потому как вина сжирала меня с каждым часом всё сильнее, ни оставляя ни кусочка. – Но мы с Максом так не думаем. Лиза перевела на меня печальный взгляд, борясь с желанием узнать, что же происходит в моей голове. У нас разница в возрасте всего несколько месяцев, но различия между нами считывались, стоило посмотреть на нас, стоящих рядом друг с другом. Макс говорил ей, что я чёрствая и надоедливая, но в первые же дни все его слова разбились вдребезги. – Ты не виновата в том, что произошло, – чувственно говорила Лиза, недоверчиво глядя, как я делаю несколько больших глотков вина прямо из бутылки, всё ещё вперившись глазами в окно. – И тебе не должно быть стыдно, как бы сильно ты не винила себя. У тебя не было выбора, – она опустила голову и тише добавила: – Так говорил Макс. – Макс слишком много говорит, как по мне, – пробурчала я, отставила бутылку на узкий подоконник под пластиковым окном и потянулась к пачке сигарет. Лиза продолжила: – Но он прав. – Виктор думает иначе, – напомнила я, выдыхая облачко едкого дыма в сторону. Лиза сморщилась, чувствуя неприятный запах. – На всех нас всё так резко навалилось, – с грустью заметила она, обнимая себя руками, когда от холода по коже побежали мурашки. Заметив это, я зажала фильтр сигареты между губами, стянула с себя джинсовку и, не глядя, протянула ей. Та благодарно и мягко улыбнулась, принимая её из моих рук, и накинула на свои плечи. Я опустила голову. Боль ломит виски и мешает в кровавую кашу порванные вены. Мне не хочется, чтобы она прекращалась, ведь боль – это здорово. Боль лучше надежды, пустой и глупой, как разбитый сосуд. Только боль помогает мне помнить, ради чего я всё это продолжаю. Лиза окинула меня взглядом, который и без слов значил слишком много. Я сделала ещё несколько больших глотков из бутылки на удивление легко. Лиза и не заметила, как затаила дыхание, ожидая дальнейших действий, даже холод оказался отодвинут на второй план. Но я продолжала стоять к ней боком, сжимая в руках бутылку, и смотрела в окно. – Спасибо, что спасла нас, – она приподняла уголки губ в успокаивающей улыбке, так и не дождавшись от меня ещё каких-либо слов, и бережно положила ладонь на плечо. – Но я верю, что ты сильная, и со всем справишься. – Признаюсь, твоя речь тронула бы мою душу, если бы она существовала, – я растянула губы в болезненной усмешке, поворачиваясь к ней. – Выпьем? Через час мы уже сидели в спальне Лизы и Максима. Свет горел только один – настольная лампа у изголовья кровати. Он падал сбоку, оставляя часть комнаты в тени, делая контуры предметов мягче, а лица – более усталыми. Лиза лежала на широкой кровати позади нас, ближе к краю, небрежно закинув одну ногу на другую. В её руке был бокал вина – почти полный, хотя она время от времени делала глотки, больше по привычке, чем из желания. Свет лампы ложился на её волосы, делая их темнее, с редкими тёплыми бликами. Мы с Максом сидели на полу, спинами опираясь на кровать. Пол был прохладным даже сквозь ткань одежды, но это не ощущалось – тело уже привыкло к подобным мелочам. Между нами стояла почти пустая бутылка виски. На дне ещё оставалось немного, и янтарная жидкость лениво перекатывалась при каждом неосторожном движении, отражая свет лампы короткими вспышками. Разговор шёл уже давно. Они говорили о чём-то – сначала о каких-то мелочах, потом о чём-то более личном. Темы менялись, цеплялись одна за другую, иногда обрывались на полуслове. Я почти не слушала – слова проходили мимо, не задерживаясь, как шум за окном. Я сидела, слегка откинув голову назад, ощущая спиной мягкую поверхность кровати, и смотрела в сторону – на стену и тени, которые двигались при каждом движении. Мысли снова начали расползаться – они возвращались, занимая пространство, которое до этого было заполнено алкоголем и чужими голосами. И только один момент вдруг выдернул меня из этого состояния. – Может, я забочусь о тебе? – голос Макса прозвучал резче, чем раньше. В нём появилась напряжённость, которую уже невозможно было игнорировать. Я медленно повернула голову. Лиза приподнялась на локте, глядя на него сверху вниз. Её лицо изменилось – мягкость исчезла, осталась только холодная резкость. – Ты? Заботишься? – не менее гневно ответила она. – Почему я раньше не знала, что у тебя есть такая функция? В комнате стало теснее. Я задержала взгляд на них, чувствуя, как напряжение между ними сгущается в воздухе. Макс чуть подался вперёд, опираясь руками о пол, его плечи напряглись. – Я серьёзно, Лиза. – А я – нет? – она коротко усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья. – Или ты решил, что если сказать это правильным тоном, то всё автоматически станет правдой? Я почувствовала, как внутри начинает подниматься раздражение. – Всё нормально? – спросила я, вклиниваясь в разговор. Они оба одновременно повернули ко мне головы. Два взгляда – разные, но одинаково напряжённые. Я выдержала их, а потом закатила глаза и отвернулась. – Простите, что спросила. Просто я пришла к вам, чтобы сбежать от своей драмы, а не сесть в первый ряд на вашу. Слова прозвучали резче, чем я рассчитывала, но возвращать их уже не хотелось. Повисла пауза. Лиза первой отвела взгляд. – Извини, – проговорила она, и в её голосе действительно прозвучало сожаление. Она на мгновение закрыла глаза, словно пытаясь взять себя в руки, а затем перевела взгляд на Макса. – А ты веди себя нормально. Последняя фраза прозвучала жёстко, без попытки сгладить. Макс медленно выдохнул и отвёл взгляд в сторону, но ничего не сказал. Я потянулась к бутылке, слегка наклонила её, наблюдая, как оставшийся виски медленно стекает к горлышку, и поймала себя на мысли, что, несмотря ни на что, здесь всё равно было легче, чем оставаться одной. Разговор вернулся не сразу – сначала была тишина, натянутая после их короткой перепалки. Лиза больше не вмешивалась, только лежала, глядя в потолок и медленно вращая бокал в пальцах. Вино в нём лениво скользило по стеклу, отражая тёплый свет лампы. Максим сделал небольшой глоток прямо из горла, поморщился от горечи и, не поднимая головы, вдруг спросил: – Ты смотрела «Запретную зону»? Недавно вышла. – Это где они в Припять поехали? – уточнила я. – Да. – Смотрела, – я чуть удобнее устроилась, подтянув колени ближе, и провела пальцами по стеклу бутылки. – Мне... в принципе понравилось, – неуверенно проговорила я, будто сама ещё не до конца определилась. Макс фыркнул. – Серьёзно? В его голосе сразу появилась та самая интонация – лёгкая насмешка, за которой скрывалось раздражение. Я повернула к нему голову. – А тебе нет? Он покачал головой, даже не раздумывая. – Вообще нет. Он потянулся к бутылке, наклонил её, но, увидев, что там почти ничего не осталось, поставил обратно с тихим стуком. – Все персонажи – идиоты, – добавил он. – Всё, что можно сделать неправильно, они делают. Я невольно усмехнулась. – Ну, это же хоррор. – Это не оправдание, – он вскинул брови. – Можно быть испуганным и не терять остатки мозга, – он подался вперёд, опираясь локтями о колени, и продолжил уже с большим оживлением: – Они приезжают в зону отчуждения, им прямо говорят: не отходите, не задерживайтесь, слушайте гида. И что? Через пять минут они уже разбредаются, лезут куда не надо и ведут себя так, будто это аттракцион. – Может, в этом и смысл? – вздохнула я. – Они же приехали за адреналином. – Вот именно. И за это потом расплачиваются. Только проблема в том, что это выглядит не как трагедия, а как... закономерный идиотизм. Я подняла взгляд на него. – Но атмосфера же там была хорошая, – возразила я. – Пустой город, эти дома, всё заброшенное. И потом, когда темнеет... – я на секунду замолчала, вспоминая. – Эти крики... Было жутко. Макс скривился. – Жутко – да. Но это единственное, что там работает, – он откинулся назад, упираясь спиной в кровать рядом со мной. – Всё остальное – слабое. Персонажи не раскрыты, решения тупые, а концовка вообще ничем не обоснована. – Почему? – Потому что она просто происходит, – ответил он. – Без подготовки и логики, будто сценаристам нужно было срочно закончить фильм, и они выбрали первый попавшийся вариант. Я задумалась. В его словах была своя правда, но... – Мне она показалась… – я замялась, подбирая слово. – Логичной. Макс сразу посмотрел на меня. – Серьёзно? – Да, – я пожала плечами. – Они же всё время делают неправильные выборы, и в итоге приходят к тому, к чему должны были прийти. – Интересно, – произнёс он. – Ты видишь в этом смысл, а я – просто плохой сценарий. Я едва заметно улыбнулась. – Может, и то, и другое. Он ничего не ответил. Я сделала ещё один глоток и на секунду закрыла глаза. Разговор о фильме был пустым и незначительным, но в этом и было его облегчение. Я обернулась. Лиза лежала так же, как и раньше, на краю кровати, но теперь её рука с бокалом свесилась вниз, пальцы ослабли, и стекло едва держалось между ними. Грудь ровно поднималась, лицо расслабилось – исчезло напряжение, которое было раньше, сгладились черты. Она спала. Макс тоже обернулся, задержал на ней взгляд и на секунду замер, оценивая, насколько глубоко она провалилась в сон. – Уснула, – едва слышно заметил он, опёрся рукой о пол и встал, стараясь двигаться тише. Он подошёл к кровати и осторожно, аккуратно вынул бокал из её руки. Лиза едва заметно пошевелилась, но не проснулась. Пальцы её на мгновение сжались в пустоте, будто пытаясь удержать то, чего уже не было, и снова расслабились. Макс поставил бокал на тумбочку, стекло тихо коснулось дерева. Потом он на секунду задержался, глядя на неё. В его лице появилась какая-то мягкость, непривычная для него – почти незаметная, но настоящая. Он потянулся к пледу, который лежал у изножья кровати, и аккуратно накрыл Лизу, поправив ткань так, чтобы она не сползала с плеч. Макс ещё раз посмотрел на неё, коротко выдохнул и вернулся обратно – сел рядом со мной, почти на то же место, где был раньше. Некоторое время мы молчали. Макс провёл рукой по лицу, задержал её на подбородке, а затем опустил. – Так что у вас с Виктором? – спросил он наконец. Я не сразу ответила – слова застряли где-то внутри, не желая складываться в что-то чёткое. Я смотрела на бутылку между нами и отражение лампы в стекле. – Мы поссорились. Макс чуть повернул голову в мою сторону. – Сильно? – Он ушёл. Повисла пауза. Я почувствовала, как эти слова осели где-то глубже, как факт, который уже нельзя изменить. – Он хочет выйти из этого, – продолжила я. – После того, что было... в лаборатории. А я – нет. – И вы не смогли договориться. – Нет. Всё... запуталось. Макс хмыкнул. – Путаница – это часть любви, – сказал Макс. Я подняла на него взгляд. – Как ты понимаешь, что что-то чувствуешь? Эмоции не бывают чёрно-белыми. Они скорее похожи на симптомы. – Тогда почему так больно? – вопрос сорвался сам. Макс замолчал – на этот раз надолго. Он не отвёл взгляд, но и не нашёл слов. Только слегка нахмурился, словно пытался что-то сформулировать, и не мог. Я отвела взгляд первой, потому что в этой тишине ответ был очевиден.

✧✧✧

Ночь снова не сложилась – сон приходил урывками и обрывочными провалами, после которых я резко просыпалась, не понимая, сколько прошло времени. Комната была тёмной, тихой, но эта тишина не успокаивала – наоборот, в ней слишком отчётливо слышались собственные мысли. Я переворачивалась с боку на бок, уткнувшись лицом в подушку, потом снова открывала глаза и смотрела в потолок, где в темноте угадывались знакомые очертания. Каждый раз казалось – вот сейчас получится уснуть, но не получалось. Мысли возвращались к одному и тому же, ходили по кругу, цеплялись за детали, за слова, за выражение лица Виктора в тот момент, когда он уходил. Я пыталась отогнать это, сосредоточиться на чём-то другом – на звуках за окном, дыхании, ощущениях в теле. Бесполезно. Где-то ближе к следующему вечеру усталость стала физической, как груз, который невозможно сдвинуть, но даже она не помогла. Я лежала с открытыми глазами и вдруг поняла – всё. Больше не усну. Я потянулась к телефону. Экран вспыхнул холодным светом, ударив по глазам. Несколько секунд я просто смотрела на него, прежде чем найти нужный контакт. Виктор. Палец завис над экраном всего на мгновение, и я нажала. Раздались гудки, что тянулись, заполняя тишину комнаты, и с каждым следующим становились всё более глухими. Он не ответил. Я сбросила вызов и почти сразу набрала снова, но в ответ слышала лишь те же гудки. Я не считала, сколько раз звонила, только чувствовала, как внутри начинает нарастать напряжение. Телефон оставался равнодушным – Виктор не брал трубку. Я медленно опустила руку. Оставаться в кровати больше не было смысла, и я встала. Движения были немного заторможенными, как после плохого сна – тело не до конца проснулось, но и отдыхом это назвать было нельзя. Пол под ногами был прохладным, и этот холод немного приводил в чувство. В ванной я включила воду. Она была прохладнее, чем хотелось, но я не стала её менять. Просто стояла под струями, позволяя им стекать по плечам и спине, смывая липкое ощущение ночи. После я прошла на кухню, где дневной серый свет пробирался через окно, делая пространство плоским и безжизненным. И в этот момент в кармане зазвонил телефон. – Что случилось на этот раз? – Я сейчас шла на тренировку, – начала Вера. – И увидела Виктора. У меня внутри что-то сжалось. – Где? – В кафе, – ответила она. – Он сидел один. Выглядел... не очень. Я прикрыла глаза. – Я подошла, спросила, всё ли нормально, – продолжила Вера. – Но он особо ничего не сказал. Повисла короткая пауза. – У вас что-то случилось? Я открыла глаза и посмотрела в окно. Свет стал ярче, но от этого не легче. – Ничего, – уверенно ответила я. – Спасибо, что сказала. Скинь адрес. – Хорошо, – отозвалась она, чуть помедлив. Я сразу сбросила вызов, но телефон остался в руке. Несколько секунд я стояла, глядя на потухший экран и чувствуя, как внутри начинает медленно подниматься то самое напряжение, которое не давало уснуть всю ночь. Сообщение от Веры пришло быстро. Короткое – адрес и название кафе. Я не стала вызывать такси. Мысль даже не оформилась до конца – просто исчезла сама по себе, уступив чему-то более импульсивному. Я быстро взяла ключи, на ходу накинула джинсовку и вышла, не оглядываясь. Улица встретила холодом, что был менее резким, чем ночью. Небо серое, без чётких границ, и улицы казались ещё не до конца проснувшимися. Мой «Линкольн» стоял там же – тёмный, неподвижный, с тонким слоем дорожной пыли на стекле. Я открыла дверь, села за руль, и завела машину. Двигатель отозвался низким, ровным звуком. Этот звук немного вернул в реальность и последовательность действий: тронуться, выехать, повернуть. Я ехала ровно настолько, чтобы не привлекать внимания, но быстрее, чем обычно. Город постепенно оживал: появлялись машины, редкие прохожие, магазины. Свет становился ярче, но не теплее – всё вокруг оставалось каким-то бледным и выцветшим. Когда я остановилась у кафе, всё произошло слишком быстро – я даже не сразу поняла, что уже на месте, руки сами заглушили двигатель, сами открыли дверь. Кафе было небольшим, с широкими витринными окнами. Сквозь них было хорошо видно всё внутри – столы, свет, людей. И Виктора. Он сидел за столиком у окна, наклонившись вперёд, будто внимательно слушал. Его лицо повернуто в сторону собеседника, и на нём... была улыбка. Напротив него сидела Лариса. Она легко и открыто улыбнулась, склонив голову набок. Она что-то говорила, и Виктор отвечал – спокойно, без напряжения. Они выглядели естественно, словно ничего не произошло. Словно вчерашнего вечера не существовало. Я не двигалась. Стояла у машины, не отрывая взгляда от витрины и чувствуя, как внутри медленно начинает что-то ломаться. Время замедлилось или, наоборот, исчезло. Я не слышала улицу, не чувствовала холода – только их. И в какой-то момент это произошло – Лариса немного наклонилась вперёд. Это движение вышло лёгким, даже естественным, как продолжение разговора. Она протянула руку, коснулась Виктора и затем мягко, осторожно поцеловала. Он не отпрянул. Не остановил её, не отстранился. Он остался на месте, и этого оказалось больше, чем нужно. Меня будто выбило изнутри. Боль пришласразу, с силой, от которой перехватило дыхание. В груди стало пусто и тяжело одновременно, как если бы что-то сжали изнутри и не отпускали. Воздуха катастрофически не хватало, и в какой-то момент я поймала себя на том, что действительно перестала дышать. Я быстро села в машину, чувствуя, как осознание произошедшего бьёт по голове наотмашь. У меня дрожат руки, сердце бьётся раненной птицей в клетке, а глаза бегают с места на место. Мне так страшно, боязно и ненормально. Казалось, у меня внутри появилась дыра размером с вселенную, и от банального сравнения с бездной тошно и больно. Нервы ни к черту, выдержка катится-катится-катится – едет закономерно по фазе. Нервная дрожь сковывает движения, страх пожирает хорошее, сеет раздор и боль. Я вдруг понимаю, что не могу дышать и видеть. Не хватает сил издать хотя бы всхлип и стереть эту картинку из головы, но всё равно тянусь к карману джинсовки. Достав из него плеер Темы, я наклонилась к магнитоле, нажала кнопку, и панель мягко загорелась. Пальцы сами нашли нужный разъём – всё произошло автоматически, но в этом было что-то особенное и ритуальное. Когда штекер вошёл с тихим щелчком, я включила плеер. Сначала была тишина, потом лёгкое шуршание, и вдруг – музыка. Она наполнила салон не резко, а мягко, обволакивающе. Бас отозвался где-то в сиденье, высокие ноты отразились от стекла, и машина перестала быть просто машиной. Она стала маленьким замкнутым пространством, где существовала только я и этот звук. Я откинулась на спинку сиденья. Рядом лежала бутылка виски, непонятно как появившаяся в салоне, или я просто я не помнила, как взяла её. Без раздумий я взяла бутылку в руку, почувствовала прохладное стекло, и медленно провела пальцами по поверхности. Сделала глоток прямо из горла. Я сидела в полутёмном салоне, держала бутылку и слушала – каждая нота находила отклик, каждый ритм совпадал с тем, что было внутри меня. Я не помню, как выехала на дорогу, как только бутылка опустела больше, чем на половину. Движения стерлись, растворились где-то между болью и пустотой. Помню только, как пальцы сжали руль, и ключ повернулся в замке зажигания – всё это происходило будто без моего участия, как если бы тело двигалось само, а я лишь наблюдала со стороны. Машина резко рванула с места, и город снова начал расплываться за стеклом – но теперь иначе. Огни, дома, люди – всё сливалось в неясные пятна, в непрерывное движение, за которым я не успевала следить. Руки держали руль, но я не чувствовала их до конца. Мысли не складывались, а в голове была одна единственная сцена, зацикленная, как сломанная плёнка: его лицо, его улыбка, её движение вперёд. И то, что он не отстранился. Я нажала на газ сильнее. Дорога уходила вперёд, но я её почти не видела. Взгляд скользил, терял фокус, возвращался и снова ускользал. Где-то сбоку мелькали машины, светофоры, люди, но всё это было словно не со мной. И именно поэтому я не заметила её – девушку, что вышла на пешеходный переход. Она просто шагнула вперёд, как делают это сотни людей каждый день – спокойно и уверенно, не ожидая опасности. Я увидела её слишком поздно – резко, как вспышку. Тело среагировало быстрее, чем сознание. Я ударила по тормозам. Колёса взвизгнули, и машина сразу повела себя не так, как я ожидала – её сорвало, бросило в сторону. Руль в руках стал тяжёлым и непослушным, асфальт заскользил под колёсами. Я инстинктивно выкрутила руль вправо. Слева уже неслись встречные машины – я успела это увидеть краем глаза, как размытые силуэты или поток, в который нельзя было врезаться. Но контроль был уже потерян – машину повело. Она пошла юзом, скользя по дороге, не подчиняясь и не слушаясь. Я пыталась удержать её, выровнять, вернуть, но руки только сильнее сжимали руль, не давая результата. Всё происходило слишком быстро и мучительно медленно одновременно. Колёса сорвались с асфальта, резкий толчок, и машина съехала с дороги. Кусты впереди вспыхнули зелёным пятном и тут же рассыпались под ударом. Тонкие ветки ломались с сухим треском, царапали стекло, скользили по корпусу. И потом – тяжёлый удар. Мир на секунду остановился. Тело рвануло вперёд, ремень резко врезался в грудь, и голова с силой ударилась о руль. Боль – яркая, оглушающая, выбивающая всё остальное – вспыхнула мгновенно. А за ней – тишина. Я не сразу поняла, что всё закончилось, и машина больше не движется. Что вокруг – неподвижность. Я попыталась вдохнуть. Воздух вошёл в грудь резко, с хрипом, словно сквозь что-то сломанное. Горло сжалось, дыхание сбилось, и каждый вдох давался с усилием и болью. Сердце билось слишком быстро, каждый удар болезненно отдавался внутри. Я не могла пошевелиться и не сразу поняла, почему. Тело казалось чужим, отдельным. Я сидела, сжавшись за рулём, ощущая, как боль постепенно расползается, и с каждым новым ударом сердца она становилась только сильнее.