Глава восьмая. Клуб разбитых сердец.

После аварии память стала рваной. Не просто расплывчатой, а именно обрывочной, как если бы кто-то вырезал из неё целые куски, оставив только редкие, случайные фрагменты. Между ними – пустота. Никакой последовательности. Я не помнила, как выбралась из машины. Не помнила, как шла, и сколько времени прошло. Были только отдельные ощущения: холодный воздух, который резал лёгкие; асфальт под ногами неровный, качающийся; чьи-то голоса вдали, которые я не могла разобрать. И ещё – боль. Она была везде. Тяжёлая, глухая, как фон, от которого невозможно избавиться. Следующее, что я помню – чужая дверь с потёртой ручкой, на которой задержался взгляд, словно я пыталась вспомнить, почему вообще здесь оказалась. Рука поднялась сама, и я постучала. Звук вышел глухим. Я даже не сразу поняла, что это я его издала. Тишина за дверью длилась несколько секунд. Потом – шаги, щелчок замка. Дверь открылась. На пороге появился Вадим. Он был в домашней одежде – простая футболка, мягкие спортивные штаны. Волосы чуть растрёпаны, взгляд ещё не до конца собранный, будто его выдернули из привычного состояния. Он сначала даже не сразу понял. Его взгляд поверхностно скользнул по мне. – Охренела, Князева? – грубо бросил он, и только после этого его взгляд остановился на моих губах, покрытых кровавой коркой. Его лицо резко изменилось. – Что с тобой? Я стояла, слегка покачиваясь и чувствуя, как пол под ногами уходит в сторону. – В аварию попала. Вадим опустил взгляд ниже – на мою руку и бутылку в ней. Только сейчас я сама заметила, что всё ещё держу её. – Ты пьяная? Я усмехнулась, но улыбка вышла болезненной. – А что, незаметно? – я подняла на него взгляд – слишком прямой и вызывающий. – Так пустишь или нет? На мгновение между нами повисла пауза. Вадим, похоже, не знал, что делать. Прошлое, тщательно похороненное под слоем обид и разочарований, вдруг восстало из мёртвых, обретая пугающую плоть. Я, разбитая и окровавленная, стояла на пороге его квартиры, прося убежища. И он всё понял – больше, чем я сказала, – и усмехнулся, отходя в сторону: – Заходи. Я переступила порог и поняла, что пока дверь не открылась, я ещё держалась. А теперь – уже нет. Внутри оказалось темнее, чем я ожидала – свет приглушённ, с желтоватым оттенком, который делал всё вокруг тусклым. Пространство не делилось на привычные комнаты – не было стен, перегородок, только одна закрытая дверь в углу напротив, которая, судя по всему, вела в ванную. Всё остальное – один большой лофт, вытянутый в глубину, с высокими потолками, которые терялись в полумраке. Воздух тёплый, сухой, с лёгким запахом табака и алкоголя. Я сделала шаг вперёд, и пространство постепенно стало складываться в детали. Справа панорамные окна, закрытые тяжёлыми шторами. Вдоль них – кухня, что выглядела минималистично: тёмные поверхности, гладкие фасады без лишних деталей. Перед ней стояла барная стойка. На ней – рюмка и открытая бутылка коньяка, почти наполовину опустевшая. Стекло ловило свет, отбрасывая тусклые блики. Немного в стороне лежала небрежно смятая пачка сигарет и пепельница с несколькими окурками – пепел в ней был серым и рассыпчатым, словно его не убирали уже какое-то время. Прямо напротив, у стены, стояла широкая кровать – простыни смяты, одеяло сброшено в сторону. Слева тянулся шкаф-купе, зеркальные двери отражали всё вокруг, удваивая пространство, но вместе с этим создавая ощущение, что ты находишься внутри чего-то замкнутого. Отражения накладывались друг на друга, и на секунду становилось сложно понять, где реальность, а где её повторение. Рядом со шкафом висела чёрная спортивная груша. Всё в этой квартире было простым и функциональным, без лишнего, но в этом не было пустоты. Я остановилась ближе к центру, медленно оглядываясь. Пространство давило своей открытостью, не давало спрятаться и в то же время позволяло потеряться. Где-то за спиной Вадим закрыл дверь. Щёлкнул замок. Я всё ещё чувствовала, как окружение вокруг слегка плывёт. Наклонилась вперёд и, потеряв равновесие на долю секунды, стянула с ног кеды. Они упали на пол с глухим звуком, один чуть откатился в сторону. – Миленько у тебя тут, – проговорила я, выпрямляясь и снова оглядываясь. Вадим, стоявший у входа, пожал плечами. – Старался. Он сделал шаг в сторону, проходя глубже в лофт, давая мне больше пространства, хотя его здесь и так было с избытком. Чёрная джинсовка соскользнула с моих плеч не сразу – ткань зацепилась за кожу, и движение отозвалось резкой болью между лопаток. Я едва заметно сморщилась, но не остановилась, только сильнее дёрнула её вниз. Тянущая боль разошлась по спине, но я не обратила на неё внимания. – На трупах невинных детишек заработал? – спросила я почти между делом, не глядя на него. Слова прозвучали слишком легко, словно не имели веса. Вадим остановился – я почувствовала это ещё до того, как подняла на него взгляд. Он медленно повернулся ко мне. Его взгляд прошёлся по моему лицу, растрёпанным волосам. По тому, как я стою, и синяку, который, наверное, уже начал проявляться. – Я сейчас вышвырну тебя отсюда, – спокойно произнес он, но угроза всё равно ощущалась очень явственно. – И даже не посмотрю на то, что ты девчонка. Я подняла на него взгляд. – А когда тебя это останавливало? Вопрос повис в воздухе, а мы лишь смотрели друг на друга. В комнате стало тише – даже те редкие звуки города за окнами отступили, оставив только это пространство и напряжение внутри него. Я не отвела взгляд. Уваров – тоже. В этом молчании ощущались боль и что-то недосказанное, что-то, что оба понимали, но не произносили, и именно поэтому никто не говорил. – Садись на кровать, – наконец проговорил Вадим слегка дрожащим голосом и отошёл в сторону комода. – Ты ничего не сломала? – серьёзно спрашивает он. Я слабо мотаю головой. Взяв аптечку, он в несколько шагов преодолел расстояние до кровати и сел позади меня. – Взгляну? Я согласно киваю, а он тянется к краю футболки. Приподнимаю ослабевшие руки, когда он начинает стаскивать эту тряпку с меня, и остаюсь в кружевном топе, даже чуть-чуть не скрывающем огромную фиолетовую гематому на узкой спине. – Что ж... – выдаёт он, и я слышу, как он чешет затылок и добавляет с горечью: – Ты всегда залечивала раны другим, но я и подумать не мог, что некому будет залечить твои. Наверное, давит. Слишком жестко, уже без кокетства и осторожных улыбок. А я как в тумане и всё ещё не совсем понимаю, что происходит. Боль внутри трётся о натянутые струной мышцы. Сердце вновь защемило, когда Вадим осторожно дотронулся до моей лопатки. Бережно, едва касаясь он ведёт подушечками пальцев по рёбрам, и произносит: – Глубоко вдохни. Я послушно вздыхаю, ахаю и кусаю распухшую губу. На глазах выступают слёзы. – Хреново, – констатирует он. В следующее мгновение мокрая и холодная ватка в руке Вадима стирает после себя кровь, медленно подбирается к неглубокой, но огромной ссадине на плече и накрывает её полностью. Кажется, именно тогда он понимает, что ненавидеть меня просто – за сломанные кости, сорванные планы и слова, которые не должны были прозвучать, но всё же были сказаны. Ненавидеть, нажимать на рану неосознанно жёстко, зло, из-за чего ещё быстрее начинает идти кровь. Это, наверное, единственное, что его радует. Моя кровь. Густая, тяжёлыми каплями скатывающаяся на лопатки. Мне больно до темноты в глазах, но я молчу и позволяю, зная, что его карие глаза выжгут мою душу адским пламенем, а ладонь заткнет рот, чтобы не орала. Меня легко ненавидеть, и больше всего – за этот дебильный поплывший взгляд, отражающийся в зеркале и пристально следящий за его движениями. – И как ты умудрилась... – его хриплый шёпот обдает спину горячим дыханием. Вадим собирается с мыслями, возвращает контроль, заканчивает промывать мои раны и смотрит на свои руки. Они покрыты моей кровью, и лишь несколько дорожек перекиси стекает по коже. Кое-как оттерев их, он принялся заклеивать ссадины. – Снимай эту штуку. – Какую? – не понимаю я, но не поворачиваюсь. Вадим приподнимает двумя пальцами лямку топа, и я вдруг ярко краснею. – Надо перевязать рёбра. Когда перетянем, дышать станет легче. Он встаёт на ноги и подходит к прикроватной тумбочке. Выдвигает ящик и видит эластичные бинты, валяющиеся среди ненужной мелочевки. Он садится позади, начинает перевязывать, и через зеркало я замечаю, как он старается не задевать лишний раз грудь. – Всё, – выдыхает Уваров, закончив перевязку. – Тебе бы ещё от крови отмыться. – Сил нет, – признаюсь я и поворачиваюсь корпусом к нему, ощущая, как бинт на груди и рёбрах немного сковывает движения. Мой тяжелый взгляд натыкается на обеспокоенные карие глаза. Его зрачки заметно сузились, а потом снова расширились. – Спасибо. – Не за что, – незамедлительно отвечает он. – Так что случилось? Воздух становится тяжелее. Кажется, что над головой сейчас грозовые тучи, переполненные водой и готовые в любой момент разразиться ливнем. Прямо здесь, в лофте. Прямо в душу и никуда более. Мы всё ещё смотрим друг другу в глаза, что цепко держат, буквально за горло. Глаза, что кричат так громко и просят так много, что даже голос подрагивает. И эти крапинки во взгляде – как отражение вспыхивающего в сумраке костра, взвивающегося к звездам полчища искр. Я стряхиваю это странное оцепенение, сковавшее плечи невидимой цепью, с усилием разрываю зрительный контакт. Как рвать по живому. – Виктор мне изменил. – Вот как, – вздыхает Вадим. – Никогда бы не подумал. Я с болезненным смешком покачала головой: – Да, я тоже. – А с кем? Тревога резанула живот, сердце сжалось в спазме так неожиданно, что с губ слетел тяжелый выдох. Мысль об этом, как осколок стекла, больно вонзается в сознание, не давая покоя. – С Ларисой. – С той секси-медсестричкой? Тогда я даже не удивлен, – беззаботным тоном говорит Вадим, глядя на моё недоумевающее лицо. Хотелось кричать, бить посуду, рвать в клочья каждую бумажку, потому что слишком быстро в голове появилось желание вмазать ему в нос и доломать окончательно. Впервые мне хотелось сказать сбежавшей Вике «Спасибо», потому как вымученное лицо Вадима – моя личная победа. Но я сижу и глупо улыбаюсь, когда меня ломает пополам, а горло душит злость. У меня воображение подменяет реальностью – представление, что я навсегда потеряю Виктора, поражает вспышкой молнии без раската грома. Тягостная тишина пеплом опускается на веки. – Давай восстановим хронологию событий, – внезапно появившееся беспокойство в его ледяных глазах разливается ядом по моим венам, введенным собственноручно. – Ты узнала об этом, напилась, села за руль и, судя по твоему виду, перевернулась в машине не меньше трёх раз. Так? – Почти, – болезненно произношу я, вытягивает ноги в чёрных джинсах, стрелка на которых уходит к бедру. – И после этого ты решила прийти ко мне? И ведь действительно, почему я пришла к нему? Почему не отодвигаюсь, а продолжаю сидеть так близко? Он ждёт ответа. Может, не слов, а действия? Я немного отстраняюсь и стараюсь улыбнуться, но губы дрожат. – Князева, посмотри на меня, – в его голосе больше не чувствуется осуждение, а наоборот, звучит успокаивающе. Он сидит рядом, никуда не уходит. Наверняка смотрит и ждёт, когда я возьму себя в руки. – Я помню, как ты выглядишь. Вадим продолжал хмуро смотреть на меня. Затем уголок его рта на мгновение дернулся вниз, и он отвел взгляд. – Слушай, а ты питаешься чем-то кроме алкоголя? – закусывая губу, он даже не пытался подбирать правильные выражения – говорил то, что хотел сказать. – А ты, чем-то кроме сигарет и моих нервных клеток? Наши взгляды снова встретились. – Я знаю, что тебе нужно, – он замолкает, обдумывая следующий шаг. Неспешно встаёт на ноги и кидает на меня мутный взгляд через плечо: – Сама дойдешь? Согласный кивок и судорожный вдох вместо ответа. – И у тебя это, кровь на лице, – напоминает он. – Бывает, – в моём голосе проскальзывает разочарование. Придерживаясь стен, чтобы не потерять координацию, я медленно прошла в ванную. Отражение в зеркале ясно указывало, что количество пролитых слёз прямо пропорционально размерам мешков под глазами. Умыв лицо, я вздохнула, встала ровно и вышла из ванной. Пришло время искать мою футболку – она оказалась на кровати. Натянув её, я приблизилась к кухонной зоне. К удивлению, Вадим не стал продолжать разговор. Он указал на барную стойку, а сам принялся греть воду. Я наблюдала, как он наливает в прозрачный чайник кипяток, какое-то время ждёт, будто бы в уме отсчитывая секунды, и сливает воду. Затем – время для чайных листьев. Он добавляет несколько ложек в чайник и наполняет его кипятком так, что тот выливается из стеклянного носика прямо на деревянный решетчатый поддон. Наконец, он переставил чайник со столешницы на стол и поставил одну чашку передо мной, другую пододвинул себе. Я зацепилась взглядом за пышные зелёные соцветия, заваренные в кипятке. Обхватив горячую чашку обеими ладонями, я хмуро просмотрела на Вадима. – Это же шишки, – нервно произнесла я после долгого ожидания, когда же он, наконец, поднимет на меня глаза. – Нет, – спокойно ответил он. – Точнее, не совсем. Это конопляный чай. Я с подозрением посмотрела на напиток в своей чашке. – Ты уверен, что это просто чай? – Уверен. Пей. Я кивнула, пробормотала «спасибо» и без энтузиазма выпила до дна. – Есть хочешь? – А можно твой коньяк? Мы снова столкнулись взглядами. – У тебя своё пойло есть, – фыркнул он. – Мудак, – пробормотала я, сползая со стула. Пришлось идти до другого конца лофта, чтобы забрать бутылку. Когда я вернулась, Вадим уже доставал кастрюли, ножи, разделочные доски, вынул размороженное мясо, выудил из недр шкафа пачку макарон. Он быстро перемещался по пространству, делая сразу несколько дел одновременно. Вот он режет мясо, раздавливает чеснок, момент спустя открывает томатную пасту, на газовой плите помешивает макароны. И всё с невероятной ловкостью. Я в этой мешанине действий казалась лишней. Вскоре запах жареного мяса заполнил просторную кухню, и я чувствовала, как живот заурчал. Вадим разложил еду по тарелкам, и мы принялись есть. Мясо сочное и таяло во рту. Вадим, на удивление, готовил хорошо. Я медленно пережевывала каждый кусочек, наслаждаясь вкусом, он же ел быстро – насаживал на вилку большую порцию макарон, торопливо оправлял в рот, и, не пережевывая, тянулся за следующей. – Когда ты жил в моём доме, такое не готовил, – произнесла я, потянувшись к бутылке виски. Заметив это, Вадим на мгновение поднялся, а после поставил передо мной широкую рюмку. – Когда я жил в твоём доме, мне было не по себе, – честно ответил он и наклонился ближе. – Вкусно? – спросил он, и я кивнула. – Тогда где моя похвала? – Вкусно, – пробурчала я, но его такой короткий ответ не устроил, и он не спешил отпрянуть. – Ну чего? Вкусно, говорю. Отвянь. Я отодвинула его лицо ладонью и несмело улыбнулась. Между нами всё еще оставалась стойка – узкая граница, на которой уже лежали следы чьего-то недавнего присутствия: круги от стаканов, пепел и тонкие царапины. Вадим молча взял бутылку коньяка, я – виски. Движения были почти синхронными, но без всякого намерения. Просто привычка – налить, поставить, взять. Жидкость плеснулась в рюмки, у меня – светлее, янтарнее, у него – темнее и глубже, почти коричневой тенью. Мы подняли стаканы и сделали первые глотки. Виски обжёг горло, и я задержала дыхание, чувствуя, как тепло разливается вниз и оседает где-то в груди, смешиваясь с уже существующей тяжестью. Вадим пил медленнее. Он не спешил – подносил широкую рюмку к губам, делал небольшой глоток, задерживал его на секунду, пробуя, и только потом глотал. После этого он потянулся за сигаретами. Пачка лежала там же, где я её видела – смятая, чуть раскрытая. Он достал одну, закурил, и дым начал медленно подниматься вверх, растворяясь в полумраке. Я тоже закурила. Пальцы двигались менее уверенно, но всё равно привычно. Щелчок зажигалки, короткая вспышка, и тонкая струйка дыма заполнила пространство между нами. Мы молча курили. Сигареты медленно тлели, огоньки на концах вспыхивали при каждой затяжке, на секунду освещая лица резче, чем свет лампы. Пепел накапливался. Я стряхивала его в пепельницу короткими движениями, Вадим – аккуратнее, почти не глядя, будто делал это автоматически. Иногда наши движения совпадали – затяжка, выдох, лёгкий наклон вперёд, чтобы стряхнуть пепел. Стойка между нами постепенно заполнялась мелкими следами: пеплом, отпечатками пальцев, каплями алкоголя, которые оставались после неаккуратных движений. Я смотрела на это и иногда на него – Вадим сидел немного сгорбившись, опираясь локтем о стойку. Его взгляд направлен куда-то вниз, но не в одну точку – он скользил, словно тоже не хотел ни на чём задерживаться. Время тянулось или исчезало – сложно понять. Мы пили, не торопясь, но и не останавливаясь. Рюмки постепенно пустели, снова наполнялись. Дым становился плотнее и оседал в воздухе, делая его тяжелее. Иногда я чувствовала, как начинает кружиться голова, но это было не так важно. Наше молчание казалось таким нужным, как место, где можно просто существовать, не объясняя, не оправдывая и не разбирая. В какой-то момент стало тесно. Не из-за пространства – его было более чем достаточно. А из-за воздуха, который стал тяжелее от дыма и алкоголя. Барная стойка, за которой мы сидели, начала давить своей статичностью и прямотой, и я первой сдвинулась. Лениво поставила рюмку на поверхность, провела пальцами по его краю, оставляя влажный след, и, не глядя на Вадима, сказала: – Тут душно. Он не стал спорить. Вместо этого кивнул и потянулся к пепельнице. Аккуратно взял её в руку, чтобы не рассыпать пепел, и уже другой рукой подхватил бутылку коньяка. Я взяла свою рюмку. На секунду задержала её в пальцах, чувствуя прохладу стекла, и, покачнувшись, слезла со стула. Пол под ногами показался мягче, чем был на самом деле. Мы двинулись к кровати без взгляда друг на друга просто потому, что это было очевидно. Я опустилась на пол первой, не рассчитав расстояние – движение вышло резче, чем хотелось, и боль в спине тут же напомнила о себе. Я тихо выдохнула, но ничего не сказала, только откинулась назад, позволяя телу найти опору. Край кровати оказался тёплым. Я прислонилась к нему спиной, ощущая, как ткань прогибается под моим весом. Вадим сел рядом. Не вплотную, но и не далеко – на расстоянии, которое не требовало уточнений. Он поставил пепельницу между нами, ближе к центру, так, чтобы оба могли дотянуться, и поставил рядом бутылку. Коньяк тихо звякнул о пол. Я поджала одну ногу, вторую вытянула вперёд, чувствуя, как тело постепенно расслабляется,э и тяжелеет. Приторно-горький запах крови закрадывается в лёгкие тонкой струйкой. Ядовитая смесь алкоголя и боли растекается по венам, затапливает грудную клетку, кипятком ошпаривает сердце, и я едва не теряю сознание. Мы сидели рядом спинами к кровати и пепельницей между нами, как с каким-то центром тяжести, вокруг которого всё и происходило. Я потянулась к стакану, сделала глоток. Алкоголь уже не обжигал и ложился мягче. Вадим пил коньяк так же, как и до этого – не спеша. – Значит, Витя сбежал, как и Вика? – сдавленно, по слогам тянет он. – Да, – я не нахожу ничего более разумного, чем правда, потому что голова совсем не варит. Он смотрел на меня, но будто не видел. Взгляд был направлен прямо в глаза и в то же время проходил сквозь, задерживаясь где-то глубже, за пределами этого лофта, этого и даже меня. Это было самым заметно – пустота внутри Уварова, за которой что-то пряталось. Алкоголь размывал её резкость, но не убирал. Наоборот, делал её более открытой и незащищённой. Но он ещё держится на каком-то упрямстве, остатке контроля и привычке не показывать. Я достаю из пачки сигарету с такой скоростью, словно закурить – моё последнее желание в жизни. Чужие пальцы выхватывают у меня из рук сигарету и аккуратно сжимают ладонь. Случайно проходятся по застарелым шрамам и некрасивой драной ране, от чего у меня под кожей кровь выстреливает в мозг, как гейзер. – Не сходи с ума, – хрипло просит Вадим и поднимает мутный взгляд с наших сцепленных рук. Я смотрю в ответ. Грудь больно сдавливает – эти грёбанные глаза, вот только почему так паршиво, а? Он смотрит, словно извиняясь за вторжение, и я замечаю, как он хочет отвести взгляд, но упрямо смотрит, впивается в моё лицо, покрытое запекшейся кровью. И вдруг приходит осознание – я тоже смотрю на него слишком долго. В голове упрямо бьётся «отвернись», но у меня не хватает сил. – Что с тобой? – я первой разрываю молчание. И тут Уваров понимает, что попался. – Не знаю. Может, перебрал с коньяком. – Поэтому так вцепился? На время лофт погрузился в звенящую тишину – секунда, две, девятнадцать. – Наверное. Я опускаю глаза на его руку, сжимающую мою ладонь, и понимаю, что он ждет моих дальнейших действий. Ждет от меня чего-то безумного, но я не делаю абсолютно ничего. Понимаю ведь, что Вадим Уваров – это боль, сила и особое мазохистское удовольствие, которое сорвёт крышу до основания. И чем дальше мы заходили, тем меньше возможностей вернуться у меня оставалось. Он выжидающе смотрит на меня своими карими глазищами. Исподлобья. Насквозь. В самую, сука, душу. Ещё с минуту пытается что-то разглядеть в моём взгляде, а потом поддаётся вперёд и резко целует в губы. Коротко, не задерживаясь. Я даже не успеваю почувствовать, но он затрагивает каждый обнаженный нерв, оставляя на коже печаль, которой и так вдоволь. – Нет... – едва слышно выдохнула я, отстраняясь. – Нам не стоит. Вадим не отвернулся. От него пахнет алкоголем – спирт, извечный запах, вызывающий неизменное раздражение. Я смотрю на него всего секунду, не понимая, почему вообще сейчас сижу рядом. – Почему? Я точно знаю, что Уваров прост в своих целях – всегда берёт то, что ему принадлежит. Он кажется прожигающей сетчатку глаз болью, на дне обледеневшего зрачка теплится жизнь. – Я люблю Виктора и... Слова оборвались, словно дальше их не существовало. – И что? Князева, он изменил тебе. Я закрыла глаза на секунду. В голове снова вспыхнула та же сцена – стекло, свет, его лицо, её движение. То, что он не отстранился. В груди болезненно закололо. Мне показалось, что я услышала эхо от снова упавших внутри бетонных стен, за которыми пряталась. – Тоже верно... Я снова открыла глаза и посмотрела на него. Вадим не отводил взгляд. Он был рядом, слишком близко. – Я знаю, как помочь тебе заглушить боль, – он не кричит, не заставляет. В его голосе ни намёка на шутку, только уверенность и что-то ещё более тёмное и глубокое. Между нами снова повисла пауза, но на этот раз она уже не была безопасной. – Не бойся, – уверенно говорит Вадим, словно придерживается какой-то мнимой субординации между заклятыми врагами..Он не торопил, не повторял. Просто ждал, и в этом было что-то опасное – он знал, чем это закончится. В следующее мгновение наши губы мягко встретились – поцелуй вышел тёплым и неожиданно спокойным. Без той резкости, которая могла бы быть после всего, что произошло. Вадим целовал меня осторожно, почти бережно, будто боялся сломать что-то ещё, что и так держалось на грани. Он наклонил голову, углубляя поцелуй, и его движения стали увереннее – не спешными, но уже без сомнений. Пальцы сомкнулись вокруг моего запястья, и от этого прикосновения по коже прошёл лёгкий холодок. В какой-то момент мягкость сменилась чем-то другим. Он сильнее прижал меня к себе, и я почувствовала лёгкий укус. Вздрогнула, но не отстранилась. Он сделал это снова – осторожно, проверяя границу, и тут же вернулся к той мягкости, словно ничего не произошло. Контраст был слишком заметным – нежность и эта короткая резкость, тепло и болезненное напоминание о реальности. – Ты такая маленькая и испуганная, но до безумия любопытная, – шепот Вадима эхом отдается в голове, когда он отрывается от моих губ. Он дотрагивается до меня холодными кончиками пальцев, медленно проходя от виска, скулы, щеки и до полос губ. Из моей груди вырывается тяжелый горячий выдох. Сердце стучит где-то в висках, а кровь в венах закипает с каждой секундой. Я раздражённо выдыхаю, поздно сообразив, что возможность отступить назад давно упущена. Я настолько стремительно тону, что шансов на спасение уже не осталось. Не в этот раз и не в этой жизни. Вадим снова приближается к моему лицу и сглатывает, когда я спокойно смотрю на него и облизываю губы. Он не выдерживает, словно что-то внутри него порвалось, и резким движением накрывает мои губы своими. Я ощущаю тепло, горячее дыхание, рваные выдохи. Все эти образы мягко ласкали внутренности, отдаваясь кисло-сладким привкусом на языке. Алкоголь и сигареты. Горячо и влажно. Воздух, казалось, раскаленный. Это все неправильно. Это так, сука, неправильно, а в голове пульсируют воспоминания, с болью давящие на черепную коробку. У меня глаза искрятся безумием, когда рука Вадима ныряет под футболку и проходится кончиками пальцев по краю бинта. Я поразилась его рукам – они могли сломать человеку шею, бережно забинтовать рану и очень чувственно скользить по голой коже. Его пальцы невесомо пробегаются по позвоночнику, пересчитывая каждый позвонок. Из солнечного сплетения бежит разряд тёплой волны удовольствия, приятно покалывающий всё тело. В какой-то момент я сама требовательно потянулась к нему. Вадим подался навстречу, и в следующую секунду я уже оказалась ближе, нарушая ту дистанцию, которая ещё держалась между нами. Я перехватила его за шею, пальцы сжались сильнее, чем нужно. Он вырывает из моих уст сдавленный стон, подхватывая меня и усаживая сверху. Кусает шею у основания, и тут же зализывает место укуса. Поцелуй вышел грубым и рваным, словно в нём было всё сразу – злость, усталость, попытка заглушить что-то, что не получалось остановить словами. Я не давала ему пространства, не давала паузы – только движение вперёд и давление. Руки Вадима нашли мою спину – вновь скользнули под ткань футболки и прижали ближе. Я сильнее вцепилась в него, чувствуя, как дыхание сбивается, и внутри всё начинает смешиваться – мысли, ощущения, остатки боли. Это уже было не про нежность, а про попытку не чувствовать другое. Он на секунду вынужденно отстранился, чтобы вдохнуть, и в этой короткой паузе всё могло остановиться, но его взгляд тут же цепко скользнул по мне, и в следующую секунду Вадим потянулся к краю моей футболки. Ткань натянулась. Я замерла всего на мгновение, когда где-то внутри что-то ещё пыталось сказать «подожди», но этот голос был слишком тихим и почти сразу исчез. Поцелуй не прерывался, он только менялся – становился глубже, тяжелее, и вместе с дыханием в него втягивалось всё, что мы не сказали друг другу. Мир вокруг снова начал исчезать и растворяться в ощущениях. Я даже не заметила, как всё произошло. Вадим резко поднялся, и вместе с этим движением без усилия подхватил меня. Я потеряла опору, пальцы сильнее сжались у него на плечах, дыхание сбилось. Вадим не отстранился ни на секунду. Поцелуй остался – прерывистый, горячий, сбивающий ритм, как и всё происходящее. Пространство вокруг качнулось и сразу сменилось. Мягкость под спиной пришла неожиданно – я не сразу поняла, что он уже опустил меня на кровать и оказался сверху. Наклонился надо мной, опираясь на руки и удерживая вес, но всё равно оставаясь слишком близко. Его дыхание рядом – неровное, горячее, смешанное с запахом алкоголя и дыма. Подушечками пальцев он кользит по скулам, вниз по шее, прослеживая складывающиеся из родинок узоры самыми кончиками, выжигая воздух из лёгких и пуская мурашки по венам. Заставляя чувствовать себя особенной. Я сжала бедра, что это не ушло от его внимания, и тогда его губы вероломно обрушились на шею, вырывая из груди мягкие стоны. Я откинула голову на подушки, а руки потянулись к его голове, пропуская волосы сквозь пальцы. Я даже не смогла сдержать свой порыв, когда ногтями провела по коже. Хриплый гортанный рык произвел на меня какое-то гипнотическое впечатление, и именно поэтому я сильнее сжала его волосы и потянула голову на себя. Наши губы встретились в неистовом поцелуе, а мои руки крепко обняли его тело, изредка очерчивая подушечками пальцев проступившие сквозь футболку мышцы. Я совсем не заметила, как его ладонь, которая путешествовала по моему телу, слегла ослабила бинт и прикоснулась к левой груди. Я открыла глаза и напоролась на его пронзительный взгляд, который буквально излучал собой первобытный голод. Я судорожно вдохнула спертый воздух, а спина невольно выгнулась навстречу его ладони, забыв про боль. Пальцы грубо сжали грудь, и Вадим вновь нагнулся ко мне, проводя носом дорожку от скулы ниже, к шее, где он заметил пульсирующую вену. – Уваров, – говорить практически нереально, но собрав в себе всю силу, я сделала это и ощутила, как неприятный холодок резко обдал кожу. – Медлишь. Хриплый смешок Вадима пустил по моим венам раскаленную магму, когда его рука потянула за край джинс. Освободив меня от них, Уваров опустился ниже и резво придвинул к меня себе, устроившись между ног. Горячие губы обрушились на местечко под коленом, ведя влажный след вверх по телу, а проворные пальцы мягко поглаживали тазобедренные косточки, играясь с резинкой кружевного белья. Я застонала в голос и прикрыла глаза, когда ощутила зубы Вадима на внутренней стороне бедра, и дернулась назад, стоило его пальцам отодвинуть кромку трусов. Я думала, что не чувствовала ничего более опьяняющего, чем его губы на своей коже, но он будто знал, на какие точки нужно было давить, чтобы я забыла, кто я и кем являлась. Я пораженно замерла на несколько долгих секунд, пока что-то внутри меня с треском ломалось, а потом подавилась всхлипом, когда его губы всосали клитор, а пальцы с силой развели бедра, фиксируя в одном положении. Мои пальцы резко оказались в его волосах, сжимая их у корней и побуждая его делать все так, как хотелось именно мне. Он поднял глаза, наблюдая за тем, как рвано поднималась и опускалась моя грудь. Мне чертовски было мало того, что он давал, я чертовски хотела большего, отчаянно шептала «еще». Я громко вскрикнула, когда он, оторвавшись от клитора, укусил чуть выше тазобедренной косточки. Вадим ухмыльнулся, стягивая с себя одежду, пока мне казалось, что я могла потерять самоконтроль прямо сейчас. После этого его рука потянулась к груди и грубо сжала правую, играясь с соском. Нам хватило лишь несколько секунд взгляда глаза в глаза, прежде чем его губы мягко поцеловал мои. Пальцы зацепили резинку мужских боксеров, стягивая их вниз. Вадим слегка улыбнулся в поцелуй, а затем резко зашипел, когда ногтями я впилась в его бедро, ведя вверх к лопаткам и оставляя красные следы. Он понял меня без слов и, приподнявшись, стянул с себя нижнее бельё. Я успела только выдохнуть, как вдруг ощутила, что Вадим резко вошел в меня, вырывая из горла резкий крик. Его руки переместились на талию, с силой сжимая кожу, и я была уверена, что после этого секса у меня останется куча следов от его пальцев, и я бы солгала, если бы сказала, что эта мысль меня не возбуждала. Вадим двигался грубо и быстро, будто это был его последний шанс переспать со мной, и кажется даже не замечал, как я до крови расцарапала его спину и как с силой сжала его член в тисках внутренних мышц. Ни о какой нежности и речи не было, он терзал меня безжалостно, кусая чувствительные соски, втягивая в рот до ярких засосов, и продолжал двигаться внутри. Запах нашего общего желания распространялся по лофту, дурманя и требуя не останавливаться. Я плавилась от его рук, поддаваясь каждой ласке. Все же я выбрала желание. А он – меня. – Ты ведь знаешь, что это не повторится? Он замер, глядя на меня и не понимая, как я могу об этом говорить. Стонать, просить не останавливаться, требовать еще, сильнее, глубже... но не нести чушь о единоразовом сексе. В моих глазах бушевало пламя, а его помутневший взгляд выдавал согласие на всё, что я могла ему предложить. – Поговорим об этом завтра, когда я буду трахать тебя, – серьезно проговорил Вадим, заставляя меня одним движением оказаться сверху. Он оттянул мои волосы на затылке, вынуждая прогнуть спину, второй рукой оставляя звонкий шлепок на ягодице. Я качнула бедрами, вначале размеренно, глубоко, а после – быстрее и хаотичнее. – Ты уже моя, Князева, – врываясь в мой рот поцелуем, он наверняка почувствовал, как я напрягаюсь. – Не ври себе. Ты никуда от меня не денешься. Я обвила пальцами его шею, сжимая крепче и перекрывая доступ кислороду. Не полностью, но весьма ощутимо. Он наверняка видел, что мной руководило. В помутненном похотью мозгу тлело желание не делить его ни с кем, сжимая горло сильнее, чем когда-либо раньше. И Вадим не сопротивлялся, чувствуя от этого действия совершенно особенный кайф, ведь своими поступками я признавалась в том, о чем так старалась молчать. А он балансировал на острие ножа, не боясь пораниться, если я буду рядом. – Стоит вытрахать из тебя всю эту чушь про любовь. Очередной шлепок, и Вадим прижал меня ближе к себе, толкаясь особенно сильно, а моё тело забилось в оргазме под судорожный хриплый стон. Я сжимала его так сильно, каждым внутренним спазмом приближая за грань. В какой-то момент он резко положил меня спиной на кровать, давая себе излиться в свою же ладонь. Дальше всё было, как в тумане – мы не могли отдышаться от этой гонки, когда Вадим поглаживал мою спину, перетекая пальцами на горящие ягодицы. Я вздрагивала от каждого касания, уткнувшись носом ему в шею, но не отстранялась, хотя нужно было разорвать эти порочные объятия. Но лишь на время – натянув измятую футболку на плечи, я потянулась за нижним бельем. – Зря мы это сделали. – Ты так не считаешь, – Вадим говорил уверенно, натягивая боксеры. Его не волновало то, что произойдет дальше. Не беспокоило, что по следам на теле все поймут, что произошло в этом чертовом лофте. Он продолжает рвать меня на куски этим взглядом, от которого впору взвыть, сдохнуть или, наконец, отпустить тормоза и дать волю всем этим мыслям, что не дают мне спать уже, кажется, целую вечность. Я впервые нарушила своё главное правило: не подходить к Вадиму Уварову слишком близко. Мне казалось – чтобы не стошнило. На деле же, чтобы не привязаться.