Глава девятая. Остатки самоконтроля.

Я паршиво помню, как давно проснулась. Боль накрыла сразу, со всех сторон, не давая возможности даже понять, где именно сильнее. Тело отозвалось тяжестью и ломотой, словно я не спала, а всю ночь куда-то шла, падала, снова поднималась. Дыхание шло тяжело, с привкусом чего-то горького, вязкого, осевшего в горле. Похмелье накрыло неотвратимо – сначала тупой тяжестью в голове, потом пульсацией в висках, затем тошнотворным ощущением, от которого хотелось либо встать, либо исчезнуть. Открыв глаза, первое, что я видела – Вадим. Он вопросительно изгибает бровь, отрываясь от чтения какой-то продвинутой книжки по генетике. Я медленно приподнялась на локтях. Каждое движение отдавалось в спине, шее и руках. Мышцы тянуло, как после сильного напряжения, а где-то глубже была другая боль – более точечная, резкая. Я опустила взгляд на свои запястья и предплечья. На коже уже проступали сине-фиолетовые синяки с неровными краями. В голове всё ещё шумело. Слишком много всего произошло вчера, и сейчас это не складывалось в воспоминания, а оставалось только липким ощущением, от которого не избавиться. Я глубоко вдохнула и тут же пожалела об этом – воздух показался слишком резким, желудок неприятно сжался. Села на кровати, мир покачнулся. Я задержала дыхание, пережидая, пока всё встанет на место. Лофт выглядел так же, как вчера – те же тёмные поверхности, та же барная стойка в стороне. За огромными панорамными окнами, занимавшими почти всю стену от пола до потолка, медленно сгущались тучи – Москва тонула в дожде, что обрушился сплошной стеной, как занавес, отрезавший город от внешнего мира. Капли с силой били по стеклу, сливаясь в непрерывный шум, потоки воды стекали вниз, переплетаясь, дробясь, сталкиваясь друг с другом и превращая прозрачную поверхность окон в живую, дрожащую картину. За ней расплывались огни города – неоновые вывески, редкие фонари, огни машин – всё смешивалось в размытые пятна, будто кто-то небрежно провёл кистью по мокрому холсту. Не сказав ни слова, я ухожу в другую сторону лофта, встаю у распахнутого настежь окна и дрожу, когда поток холодного воздуха проходится по оголенным участкам кожи. Где-то вдалеке глухо прогремел гром, и на мгновение небо вспыхнуло холодным светом молнии. Её отблеск скользнул по стеклу, высветив тёмные силуэты зданий – строгие линии высоток, острые крыши, пустые улицы, по которым машины оставляли за собой блестящие следы. Ветер усиливался и налетал порывами, швыряя дождь под углом, заставляя струи воды биться о стекло с новой силой. Окна едва заметно дрожали в рамах, и казалось, что весь лофт на мгновение отзывается на эту бурю, как живое существо, замершее в ожидании. Внутри меня пусто. Не спокойно, а именно пусто, будто всё, что вчера было слишком громким и болезненным, сейчас просто выгорело, оставив после себя только это состояние и тихое, едва незаметное понимание, что легче не стало. Сердце стучит быстро-быстро, на грани сумасшествия. Я волнуюсь и отчаянно желаю не смотреть на Уварова, который прямо сейчас стоит за моей спиной и пытается справиться со своими эмоциями. Я заметно напрягаюсь, стоит ему накинуть мне на плечи плед и закрыть окно. Я смотрю на тлеющий огонек чьей-то сигареты на асфальте, неосознанно сравнивая с ним себя. Ещё чуть-чуть, и тоже превращусь в груду пепла. Плавно оборачиваюсь и краснею, когда Вадим поднимает свой взгляд и еле заметно улыбается. – Не вижу причин для радости, – сдавленно бормочу я, потому что тоже хочу улыбаться. – Мы всё-таки попали в эту ловушку, – со смешком сказал он. В ответ на его слова я улыбаюсь до ломоты, до боли в лицевых мышцах, желания долбить стены и биться головой в бессмысленных попытках что-то изменить. У меня перед глазами всё плывет, смешиваясь в единую палитру. Мир со всеми его проблемами разбился на осколки, что сыпались на лицо неприятной ледяной крошкой. – Ты ещё не поняла? Нас тянуло друг к другу с самого начала, и это было неизбежно. В ушах предательски зашумело, а сердце застучало. Я дышу раз через раз, вбираю слишком много воздуха – пытаюсь успокоиться и поворачивюсь на сто восемьдесят градусов, но примерзаю к месту, не в силах оторвать болезненный взгляд от такого незнакомо-знакомого лица, что снова пропиталось слоями льда и холода. Вадим вдруг порывисто приблизился, замер в провокационном метре. Я даже понять не успела, как за одно мгновение оказалась между ним и окном. На языке крутилось множество язвительных комментариев, но, когда его руки оказались по обе стороны от моего лица, все они испарились. Вадим нависал надо мной так соблазнительно, что я почувствовала предательскую пульсацию внизу живота. – Не злись на себя, – прошептал он прямо мне в губы. – Вряд ли у меня получится. Слова прозвучали, как призыв к действию, которого Вадим ждал так долго. Он резко приблизился и поцеловал меня. Обнимает меня за шею, раскрывая языком губы, опирается ладонью о стекло, но это не значит, что поцелуй лишен истинной страсти: он очень настойчив, даёт мне буквально пару мгновений на вдох и вновь возвращается к губам, проводя рукой по тонкой шее. Воздуха оставалось все меньше и меньше, и первым отстранился Вадим. Пытаясь отдышаться, мы смотрели друг другу в глаза. Его зрачок темнее ночного неба в лесу с ярким блеском звёзд; в радужке вокруг него виднелись чёрные крапинки, больше похожие на прикосновение кончика самой тонкой кисточки. Я на секунду застыла, а потом, предварительно в мыслях отхлестав себя по щекам, вжалась в его грудь, почувствовав его возбуждение, от которого пересохло в горле. Он скользнул губами по волосам на макушке, одновременно перекрывая мои губы своими пальцами. – Хочешь уйти? Его голос немного отрезвил меня, и я отстранилась, приоткрыла рот, чтобы ответить, но он снова вцепился в мои губы своими, вышибая все мысли, слова и воздух из организма. Его пальцы властным движением сжали подбородок, контролируя. Скользнул языком по нижней губе, заставляя разжать зубы, впустить, позволить прочертить дорожки по нёбу и внутренней стороне губ. Грубо, но так головокружительно. Доля секунды, и он отстранился, так очевидно радуясь своей победе. Я молчала. Просто хлопала ресницами и смотрела на него, словно впервые увидела. – Ты помнишь, какой сегодня день? – тихо спросил Вадим, когда его рука нырнула мне под футболку, и от этого простого контакта по коже прошла тихая, едва уловимая дрожь. Я невольно напряглась, и он это почувствовал, замер на секунду. И только потом ещё увереннее продолжил. Его пальцы осторожно коснулись кожи – лёгкое движение, будто он боялся причинить боль. Будто заранее знал, где она уже есть. – Нет, – выдохнула я, позволяя словам раствориться в тишине. Голова была тяжёлой, и мысль о том, чтобы вернуться в реальность окончательно, казалась лишней. Каждое его прикосновение отзывалось по-разному – где-то тупой болью, где-то едва заметным покалыванием, но в этих ощущениях не было резкости. Его движения сглаживали их, делали мягче, словно пытались убрать следы не только с кожи, но и изнутри. – Пятница, – произнёс он слишком близко – я чувствовала его дыхание кожей, у самого плеча, и не открывала глаз. Не хотелось. – Мы сегодня планировали поехать в Адуляр. Название заброшенного города прозвучало чужим, словно оно относилось к другой жизни, где всё было проще, были планы, маршруты, договорённости. – Мы можем отказаться, – продолжил он тише. Его рука всё ещё была под футболкой, но теперь движения стали ещё мягче. Он слегка потянул ткань, обнажая плечо. Прохладный воздух коснулся кожи, и практически сразу – его губы. Короткое, тёплое прикосновение без давления и намерения продолжать. – Останешься здесь, отдохнёшь, – добавил Вадим. В его голосе звучало желание остановить время и задержать этот момент, не выпускать его наружу, в реальность, где снова придётся быть теми, кем мы были вчера. – Нет, – голос дрогнул, но я выровняла его, собрав остатки того, что можно было назвать решимостью. – Мы поедем. Потому что остановиться сейчас означало остаться. А оставаться было хуже. Он не отстранялся. Его рука оставалась под футболкой, задумчиво скользя по коже. Я тонко чувствовала каждое касание, словно кожа стала уязвимее. Он остановился на мгновение – не убирая руки, просто замер, и в этой короткой паузе я уловила, как он глубоко вдохнул. – Тогда нужно заняться твоими ранами, – негромко произнёс Вадим. Не дожидаясь ответа, он осторожно подхватил меня на руки, будто я могла рассыпаться от неосторожного движения, и понёс в ванную. Там он включил воду, и вскоре тишину наполнил ровный, успокаивающий шум струи. Пар начал медленно подниматься, обволакивая пространство мягкой дымкой. Вадим на мгновение вышел, оставив меня одну среди этого тепла и звука. Я молча стянула с себя одежду – ткань казалась чужой и лишней – и осторожно погрузилась в горячую воду. Она обожгла кожу резкой болью, но затем мягко приняла меня, пытаясь унять всё, что внутри и снаружи было разбито и ноет. Когда Вадим вернулся, в его руках было всё необходимое: полотенце, аптечка и чистая футболка. Я сидела, сгорбившись, спиной к нему. Он опустился позади на холодный кафель, и его пальцы осторожно коснулись моей спины. Он невесомо проводил ими по синякам, стараясь запомнить каждую отметину, которую оставили авария и он сам. – Я перестарался, – хрипло прошептал он, и в этих словах было больше, чем простое признание. – Не хотел причинить тебе боль. Я усмехнулась тенью привычной иронии. – По-моему, тебе нравилось. – По-моему, тебе тоже. Слова повисли в воздухе, и мы больше ничего не сказали. Только вода тихо плескалась о края ванны, да его руки вновь пришли в движение, сосредоточенно обрабатывая мои раны и пытаясь не только залечить кожу, но и стереть то, что между нами произошло. Вадим открыл аптечку, послышался тихий щелчок крышки и шорох упаковок. В воздухе появился резкий запах антисептика. Он смочил ватный диск и на секунду задержал руку, давая мне время собраться. Первое прикосновение было осторожным, но даже оно отозвалось лёгким жжением, пробежавшим по коже. Я напряглась, и он вновь сразу это почувствовал. – Спокойно, – негромко сказал он и продолжил, двигаясь ещё аккуратнее. Медленно проводил ватным диском по ссадинам, очищая кожу, стирая засохшую кровь и следы грязи. Иногда его пальцы едва касались моей спины, удерживая, чтобы я не дёрнулась от боли. Время от времени он останавливался, менял диск, снова смачивал его, работал сосредоточенно и терпеливо, будто для него сейчас не существовало ничего важнее этого процесса. Внезапно Вадим поднялся с пола и, обойдя ванну, опустился передо мной. Он сел настолько близко, что я ощущала исходящее от него тепло, смешанное с прохладным влажным воздухом. Он снова потянулся к аптечке, достал новый ватный диск, флакон с антисептиком. Его движения были всё такими же точными и выверенными, но в них появилась едва уловимая скованность, будто теперь ему было сложнее сохранять прежнюю отстранённость. Я повернула голову, подставляя лицо свету. Он приблизился, и я почувствовала лёгкий запах лекарства, смешанный с его одеколоном. Его пальцы коснулись моего подбородка, чтобы удержать его в нужном положении. Он тщательно оттирал засохшую кровь с каждой царапины, словно они требовали отдельного внимания. Лёгкие движения скользили по щеке, у виска, вдоль линии скулы. Но больше всего Уварова выдавало его не это, а его взгляд – он избегал встречаться со мной глазами. Каждый раз, когда я пыталась поймать его взгляд, он ускользал и неизменно возвращался к губам. Там он задерживался на мгновение дольше, чем следовало, прежде чем снова соскользнуть куда-то ещё. Это было почти незаметно, но повторялось снова и снова. Он наклонился ближе, обрабатывая царапину у уголка губ, и его неровное дыхание коснулось щки. Вдруг его рука замерла, ватный диск завис в воздухе, и тишина вдруг стала слишком плотной. Вадим – пламя, способное разгореться от одной искры, которое может как пожирать неприятелей, так и согревать тех, кого решится оберегать. Так что оно сделает, если я решусь дотронуться? Обожжет пальцы, настрого запретив когда-либо приближаться вновь? Или слизнет обжигающими языками и подпустит ближе, к самому сердцу? Но он тут же отстранился на долю дюйма и продолжил, словно ничего не произошло. Его пальцы движения оставались бережными, но в них чувствовалось напряжение. Он будто держал себя под контролем, не позволяя ни движениям, ни взгляду сказать больше, чем следовало. Закончив, он не сразу убрал руку. Его пальцы всё ещё касались моего подбородка, а взгляд скользнул к губам и задержался там. Только потом он резко отвёл глаза, словно опомнился, и тихо выдохнул, разрывая это хрупкое, тянущееся мгновение. Я перед ним совершенно беспомощна, и это пугает. Привыкла полагаться на саму себя, а сейчас, выходит, и на себя не положиться. Будто в неопределённости зависла, под ногами зыбкое нечто вместо привычной твёрдой земли. – Мойся и одевайся, – сдержанным тоном проговорил Вадим, поднимаясь на ноги с аптечкой в руках. – Я позвоню Морозову. – Вершинину... – тихо поправила я, но он уже не слышал – вылетел из ванной, слишком громко закрыв за собой дверь. Я переключила поток воды на душ и поднялась. Резкая, прохладная струя на мгновение перехватила дыхание, но я только крепче зажмурилась и шагнула под неё. Капли стекали по коже, смывая с неё липкое ощущение прошедшего – кровь, слабый запах лекарств, усталость, въевшуюся в тело. Настоящее имя Виктора всплыло в сознании неожиданно чётко, будто кто-то произнёс его вслух. Я резко вдохнула, и струи воды ударили в лицо, заставив зажмуриться. Перед внутренним взглядом снова и снова прокручивалась одна и та же сцена. Воспоминание отозвалось внутри глухой болью и злостью. Да, он ответил на поцелуй Ларисы. Да, это было его решение. Но от этого почему-то не становилось легче. Память упрямо возвращала уже другой момент – руки Вадима, его голос, его взгляд. Всё это смешивалось в голове, сталкивалось с образом Виктора и создавая странный, болезненный контраст. Мне стало не по себе. Где-то глубоко внутри поднималось тяжёлое чувство – не совсем вина или сожаление, но что-то на границе. Среди этого шума я вдруг ясно почувствовала: дело было не только в них, но и в том, что уже случилось и что невозможно просто смыть, как бы долго ни стоять под этим бесконечным потоком воды. Я выключила душ так же резко, как включила, и тишина оглушающе ударила в уши. Быстро накинув полотенце, я промокнула волосы, не стараясь их высушить до конца, и натянула чистую футболку – ткань показалась непривычно мягкой и сухой. Когда я вышла из ванной, воздух в лофте показался прохладнее. За панорамными окнами стихал дождь. Вадим уже ждал. Он сидел на краю кровати, слегка подавшись вперёд, локтями упираясь в колени. Он поднял голову, когда я вошла. Наши взгляды пересеклись, и я почувствовала, как внутри меня что-то едва заметно сдвинулось. Но он тут же отвёл глаза, не позволив себе задержаться. – Что сказал Макс? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри уже начинало нарастать тревожное нетерпение. – А? – рассеянно откликнулся Вадим, возвращаясь из каких-то своих мыслей. Его взгляд всё ещё блуждал по комнате, зацепившись за прикроватную тумбочку, будто в ней вдруг нашлось нечто необыкновенно важное. – Макс, – повторила я настойчивее, делая шаг ближе. – Ты же звонил ему? – А, да... – протянул Вадим, наконец отрываясь от своего бессмысленного созерцания. Он машинально взъерошил волосы, как делал всегда, когда чувствовал себя неуверенно. – Нам нужно заехать за ними через полчаса. Я замерла, словно проверяя внутри себя это решение, а затем резко выдохнула: – Тогда поехали. В моём голосе прозвучала такая решимость, что сама я удивилась. Не теряя ни секунды, быстро подошла к стулу, на котором небрежно лежали джинсы и джинсовка, ещё хранившие тепло лофта. Пальцы автоматически двигались, ткань шуршала, цепляясь за кожу, а мысли уже были далеко впереди, там, где нас ждали. Вадим наблюдал за мной, прищурившись. В его взгляде сквозило сомнение. – Уверена? Я проглатываю острый ком боли. Могу расплакаться, как ребёнок, в любой момент, но внутренний голос наглухо замуровывает тревогу под рёбрами, убеждая держаться до последнего. Быть сильной и настойчивой. – Да. Мы начали собираться как-то неловко, ведь каждый из нас был занят не только делом, но и своими мыслями. Я торопливо проверяла карманы и оглядывалась по комнате, пытаясь убедиться, что ничего не забыто. Вадим тем временем метался от стула к двери, потом к окну, словно не мог найти себе места. В лофте стояла странная тишина – натянутая, как тонкая нить, готовая оборваться в любой момент. – Посмотришь, есть ли пробки на дорогах? – бросила я, не оборачиваясь. Ответа не последовало. – Оглох, Уваров? Я повернулась к нему. Вадим резко втянул воздух с каким-то сиплым звуком, словно вдох дался ему с трудом. Плечи дёрнулись. – Уваров? – снова позвала я. Он не ответил. Его рука медленно поднялась к груди, пальцы судорожно вцепились в ткань футболки, сминая её. Он попытался вдохнуть ещё раз – глубже, но вместо этого из его горла вырвался рваный хрип. Он сделал шаг назад, пошатнулся и упёрся ладонью в стену, боясь упасть. Лицо побледнело буквально на глазах, губы стали почти бескровными. – Я... – выдохнул он, но дальше слова не последовало. Он задыхался. Я бросилась к нему, схватила его за плечи, пытаясь удержать, почувствовала, как напряжено его тело, будто каждая мышца сжалась в страхе. – Что с тобой? – торопливо спросила я, сама не осознавая, что именно делаю. Я подняла руку к его лицу, пытаясь привлечь внимание, и только тогда заметила, что у висков, среди тёмных волос, проступила седина. Сначала я решила, что мне показалось – игра света, усталость, всё что угодно. Но нет. Тонкие, почти серебристые пряди были реальны. Они словно проступали прямо на глазах, пробиваясь сквозь привычный цвет, как иней по тёмной траве. Меня пронзил холод. – Вадим... – прошептала я, уже не понимая, от ужаса или от растерянности. Он зажмурился, его лицо исказилось от боли, и на мгновение мне показалось, что он сейчас просто рухнет у меня на руках. Это длилось мучительно долго – или, может быть, всего несколько секунд, но для меня они растянулись в бесконечность. Но вдруг его пальцы, сжимавшие ткань на груди, ослабли. Дыхание всё ещё оставалось рваным, но между судорожными вдохами начали появляться короткие, но уже не такие отчаянные паузы. – Ты как? – осторожно спросила я, не отпуская его плеч. Вадим открыл глаза. Взгляд мутный, будто он только что вынырнул из глубины, где не было ни света, ни звука. Он с усилием втянул воздух, медленно выдохнул, ещё раз – уже чуть ровнее. Плечи опустились. – Всё нормально, – хрипло выдавил он. Я не поверила. Продолжала всматриваться в его лицо, в глаза, следила за каждым движением, боясь, что это лишь короткая передышка перед новым приступом. Но цвет постепенно возвращался к его коже, губы перестали быть такими бледными, а дыхание, хоть и тяжёлое, стало более устойчивым. Вадим осторожно отстранился от стены, провёл ладонью по лицу, будто стирая с него остатки боли, и тяжело выдохнул. Я перевела взгляд на его виски – седые пряди никуда не исчезли. – Вика передала тебе документы «INGRID»? Он поднял на меня глаза, и я почувствовала, как внутри что-то холодеет. – Какие документы? – переспросил он, нахмурившись. – Из заброшенного архива под «Логосом», – объяснила я, внимательно наблюдая за его реакцией. – Ты же должен был... Он покачал головой, ещё сильнее морщась, будто пытался вспомнить и не мог. – Я не понимаю, о чём ты, – сказал он после паузы. – Она тебе не сказала?.. – Нет, – он чеканит твёрдо, уверенно, но дрожь в голосе не скрывает железная маска. Даже у него есть чувства, которые можно ранить, раскрошить в каменное крошево. Я отдираю его режущий взгляд от своего лица и боюсь посмотреть ему в глаза, потому что и так остро ощущала его обиду – ядовитую, горькую, со вкусом красного перца. Она обжигает язык, щиплет глаза и разрывает сердце. – Где её вещи? – спросила я, оглядывая лофт и надеясь, что ответ сам проступит из окружающего пространства. – В Риме, – буркнул Вадим, не поднимая глаз. Этот разговор уже начинал его раздражать. – Ладно... – выдохнула я, прикрыв глаза и собираясь с мыслями. – Где лежали её вещи? Я нарочно смягчила формулировку, но внутри всё равно чувствовала, как нетерпение медленно превращается в тревогу. Вадим помедлил, потом нехотя кивнул куда-то в сторону стены. – Там. Я проследила за его жестом. Шкаф-купе стоял в глубине лофта, с гладкими матовыми дверцами, в которых отражались размытые силуэты. Я подошла ближе. Дверь тихо скользнула, открывая внутреннее пространство. И сразу – пустота. Две полки зияли передо мной своей ровной, безжизненной чистотой. Ни складок ткани, ни забытых мелочей, ни даже пылинки, которая могла бы намекнуть, что здесь когда-то лежали вещи. Я нахмурилась, вглядываясь внимательнее, и пыталась уловить ускользающую деталь. В самой глубине, у задней стенки, почти сливаясь с её тенью, лежала та самая папка..Сердце неприятно кольнуло. Я потянулась внутрь, провела пальцами по гладкой поверхности, чувствуя, как под кожей поднимается странное, необъяснимое напряжение. Я достала её и на секунду задержала в руках, невольно прислушиваясь к себе. Затем обернулась. Вадим стоял там же, где я его оставила, наблюдая. Я сделала шаг к нему и протянула папку. – Читай. Он протянул руку и принял её из моих пальцев. Первые секунды он просто листал страницы, не вчитываясь, но затем его движения замедлились. Он остановился на одном листе, потом на другом. Я наблюдала за ним, не решаясь нарушить тишину. Его брови слегка сошлись, губы сжались. Затем это выражение растворилось, уступив место чему-то более глубокому, – вгляд потемнел, стал напряжённым, будто он пытался удержать внутри что-то, что рвалось наружу. Вдруг он закрыл папку и поднял на меня взгляд. – Ты знала с самого начала? Каждое слово втыкается толстой иглой под кожу, превращая в кровавое решето узлы вен и артерий. Они бьют ударами молнии по задворкам сознания, иссушая вьющийся в голове клубок мыслей. Я выдержала его взгляд, хотя внутри всё сжалось. – Нет, всего несколько месяцев. Вадим смотрел на меня, не отрываясь, будто пытался найти в моём лице что-то – подтверждение, ложь, объяснение. Но, похоже, не нашёл ничего из того, что искал. – Ладно, проехали, – внезапно и слишком грубо выдаёт он, после чего принимает беспечный вид и небрежно бросает папку на кресло. Она раскрылась, несколько листов выскользнули наружу, но он даже не обернулся – уже двигался к двери. Я задержалась, бросив взгляд на кресло и белые листы, которые казались теперь слишком яркими на фоне тёмного лофта. Вадим вышел первым, не оборачиваясь. Я шагнула следом. Дверь за моей спиной закрылась, отсекая всё, что осталось внутри, но ощущение, что мы ничего не оставили позади, не исчезло. Я вдруг почувствовала, как жар мечется в нерешительности, охватить щеки, или прилить ко всему телу, потому что выйдя из подъезда, Вадим положил руку мне на талию и мягко повёл в сторону машины. Открыв пассажирскую дверь, пропустил внутрь, а после сел за руль. Мы выехали со двора, а меня всё ещё не покидало ощущение, что всё катится к херам, схемы и правила горят синим пламенем, а Уваров одним своим присутствием поджигает спички и отправляет в костёр неоправданных надежд. – А что с твоей машиной? – его голос пробирался сквозь туман в моей голове и заставлял слышать каждое слово. Вопрос смутил, и я тут же попыталась скрыть это за раздражением: – Не знаю. Нужно будет её на днях забрать со штраф стоянки. Я замолкаю, стыдливо опуская глаза. У меня безысходность на выдохе, выдержка – на вдохе; лёгкие чешутся изнутри, заставляя истязать тонкую кожу, чтобы добраться до источника. – С чего ты взяла, что она там? – Мы только что проехали дерево, в которое я въебалась. Её там нет. Вадим тихо рассмеялся и замолчал. Я же, съежившись, изредка поглядывала на него, проверяя, не стал ли он менее яростным. Но каждый раз мой взгляд сталкивался к сведенным к переносице густым бровям и сжатым на руле пальцам. Он не курил, привычно откинувшись в спинку кресла, даже музыку не включил. Лишь смотрел вперёд, варясь в своих собственных мыслях. – Ты злишься? – неуверенно спросила я. – Из-за того, что я не сказала про документы. – Разве ты была обязана мне что-то говорить? Я не твой хозяин, а ты – не моя собственность. Обиделся. Нависшая тишина поглощает всё вокруг. Кусочек за кусочком отбирает остатки сознания, причиняя боль. – Всё нормально? – вновь спрашиваю я, и он поворачивает голову ко мне. Мы сталкиваемся взглядами. – Не знаю, – напряжённо отвечает Вадим, сильнее сжимая руки на руле. – Всё будто идёт по кругу и не останавливается. Я встаю с кровати и уже устал. – Понимаю, – тихо вздыхаю я и поджимаю потрескавшиеся губы, натыкаясь пальцами в кармане на пачку. Выбиваю щелчком сигарету, зажимаю губами и прикуриваю, щуря глаза. Каждая последующая фраза была подобна прижатым к телу раскаленным углям, которые прожигали кожу до мяса, стараясь добраться до самого нутра и выжечь сердце. – Ты будешь говорить с Витей о том, что произошло ночью? – одно имя живо привело в чувство, заставляя отбросить все сомнения и собраться. – Или умолчишь? Я нахмурилась. Искреннее сомнение в его голосе прозвучало оскорбительно, хотя я сама виновата, что затянула паузу. От его холодного, бесстрастного голоса кровь хлынула к ушам, заглушив все последующие слова гулкой пульсацией. Обида больно кольнула куда-то в область навечно замершего сердца. – Буду, наверное, – я произнесла это так, словно говорю о надоедливой мухе, и отворачиваю голову к боковому окну, чувствуя, как тяжёлый груз падает с плеч и разбивается под ногами. Вадим терпеливо молчал. – Он был прав – чем сильнее я лезу в это дело, тем глубже закапываю себя, – бесстрастно продолжала я. – Словно я пытаюсь открытый перелом вылечить, наложив пластырь. Замолчав, я принялась нервно курить, беспрестанно стряхивая пепел дрожащими пальцами за окно и сжимая свободную руку так, что на ладонях потом остались бороздки. Я делаю затяжку за затяжкой, и одна глубже другой. Дым больно обжигает и валит густыми потоками, попадая в глаза и нос, заставляя ещё сильнее ненавидеть едкий запах. – Согласен, звучит нереально удручающе, – словно читая мои мысли, ответил Вадим и напомнил: – Но отступать уже поздно. – Ага, – я обессиленно пожимаю плечами, затягиваюсь, выпускаю колечко в воздух и тут же снова наполняю лёгкие вонючими клубами. – Всё будет нормально, ты же знаешь? Я ничего не ответила. Смяла в пальцах недокуренную сигарету, выкрошила табак, высунув руку в окно. До моего дома доехали за сорок минут. Вадим припарковался прямо у закрытых ворот. – Мне нужно переодеться, – сказала я, когда машина, едва слышно шурша шинами по гравию, наконец остановилась. Двигатель ещё какое-то время тихо гудел, не желая сразу отпускать нас в тишину. – Иди, я подожду, – кивнул Вадим, не глядя на меня. Он сидел неподвижно, уставившись куда-то вперёд. На мгновение мне захотелось что-то сказать – спросить, уточнить, вернуть нас к разговору, который так и остался висеть между нами, но слова не пришли. Я вышла из машины. Холодный вечерний воздух сразу коснулся лица, обволакивая и приводя в чувство. Поднялась по ступеням и толкнула дверь, что открылась без скрипа. Внутри дома было тепло, но едва я переступила порог, как это ощущение уюта мгновенно исчезло, потому что первое, что я услышала, было: – Где ты была?! Слова ещё эхом отдавались в голове, а я уже стояла посреди прихожей, не успев ни закрыть дверь, ни снять обувь, чувствуя, как напряжение, которое, казалось, осталось в машине, мгновенно догнало меня и сомкнулось вокруг. Пожалуй, даже Макс никогда не видел Лизу такой злой. Я, ошарашенная и поглощеная криком, смотрела в большие глаза подруги, в которых сейчас точно плясали черти. – С Уваровым, – нечленораздельно ответила я, и у меня тут же краснеют скулы и шея, пятна красят бледную кожу и ползут вверх к подбородку, рисуя некрасивый узор. Лиза окинула меня недоверчивым взглядом и отступила на шаг. – Вы дрались? – Нет. – Тогда что с тобой? Я посмотрела на Максима, стоящего за её спиной. Без слов поняв мой намёк, он приподнял руки в смирительном жесте, оттолкнулся спиной от стены и молча ушёл на кухню. Лиза ничего не сказала – ни вопроса, ни упрёка. Ничего. Я едва успела разуться, как она уже оказалась рядом. Её пальцы так крепко сжали мою руку, что стало ясно: спорить бесполезно. Она потянула меня за собой. Мы быстро дошли до лестницы, и мне пришлось почти идти в ногу с её резкими шагами, чтобы не споткнуться. Всё происходило слишком стремительно, будто она боялась, что если остановится хоть на секунду – передумает или даст мне возможность вырваться. Дверь в мою комнату распахнулась. Лиза втолкнула меня внутрь и только тогда отпустила руку, но тут же развернулась ко мне снова. – Что ты делаешь? – выдохнула я, чувствуя, как внутри снова начинает подниматься раздражение. Она не ответила. Лишь коротко взглянула на меня, и в этом взгляде было столько напряжённой решимости, что слова застряли у меня в горле. Она шагнула ближе. Её руки потянулись к краю моей футболки. Я инстинктивно отшатнулась, попыталась перехватить её запястье. – Лиза, не надо, я сама... – Сядь, – коротко сказала она. Тон был таким, что я замолчала. Она всё же стянула с меня футболку, ткань скользнула по коже, и я невольно поёжилась от прохлады комнаты. Лиза усадила меня на кровать, надавив на плечи, и только после этого отвернулась, резко открыла шкафчик, где лежали лекарства, и достала аптечку. Я наблюдала за ней, всё ещё не до конца понимая, что происходит, но по по её движениям было очевидно, что сейчас она не даст мне уйти от разговора. Лиза подошла ближе и села позади меня на кровать. Матрас прогнулся под её весом, и расстояние между нами сократилось до почти неощутимого. Обычно Лиза мило улыбается каждому, выполняет все дела по дому по расписанию и читает книжки в глянцевых обложках, что именуются романами. Она сочетает несочетаемое, но на ней все всегда смотрится как минимум мило, в нередких случаях – особенно красиво. Лиза Виноградова– милая. Это словно клеймо, выжженное светлыми прядями. Всегда, везде, в чем угодно. Она обязательно должна стать героиней одного из прочитанных ею романов, например, влюбиться в красавчика и жить с ним долго и счастливо – Макс вполне подходит, но это штамп. Лиза умеет быть железной, как Вадим, бесстрашной, как Макс и сосредоточенной, как Виктор. Она умеет, но все равно является девочкой-мечтой, девочкой-штампом. Она умеет, но ей этого не надо. Она, пожалуй, даже не замечает, когда идея бегать по заброшенным лабораториям приходит ей в голову. Не замечает, когда начинает медленно воплощать её в жизнь. Стремительно пытается вернуться к началу, но она уже здесь, она уже делает. – Значит, Уваров? – напряженно спросила она, взяла мазь, выдавила немного на пальцы и на мгновение растёрла её, согревая. Затем осторожно начала наносить на повреждённые места. – Лиз, это не то, о чем ты подумала... – начала я, но она тут же оборвала меня: – Не оправдывайся хотя бы передо мной. Виктор ушёл, ты напилась, пропала на всю ночь, отключила телефон. А потом возвращаешься, как ни в чём не бывало, в его одежде. Это же его футболка? – добавила она уже тише, но с каким-то странным напряжением. Я тяжело вздохнула, опустив глаза. Ткань действительно была чужой – слишком свободной, пахнущей не мной. – Да. – Вы дрались? – повторила она свой вопрос. – Мы трахались. Лиза застыла. Её пальцы замерли чуть дольше, чем обычно, словно она колебалась или о чём-то думала. Но затем всё равно продолжила заклеивать мои ссади пластырями – аккуратно, методично, с какой-то тихой сосредоточенностью. – Но перед этим я попала в аварию, – добавила я, чувствуя странную необходимость говорить дальше, будто иначе всё это просто раздавит меня изнутри. – А до этого увидела, как Виктор целуется с Ларисой. – Ларисой Андреевной? – Лиза резко вскинула голову. В её голосе впервые прозвучало настоящее удивление. – Не может быть... Я безрадостно усмехнулась. – Может. – Теперь понятно, почему ты пошла к Уварову. – Тогда объясни мне, – медленно произнесла я, – ибо я до сих пор не понимаю, зачем к нему приперлась. Она замолчала, не найдя, что ответить. – Может... – начала она неуверенно, – тебе попробовать помириться с Виктором? Она вопросительно вскидывает брови, но на меня не смотрит. Одним своим присутствием она словно могла пробраться в чужое сознание, вскрывая едва зажившие раны. У меня в поджатых губах читается смирение, а в глазах леденеет готовность забыть и отказаться от желаемого. Я тихо усмехнулась, покачав головой. – Слишком много дерьма пролегло между нами. Слова прозвучали устало, без злости – как констатация факта, от которого уже никуда не деться. – Не всё является тем, чем кажется, – будто говоря с маленькой глупой девочкой, Лиза мне объясняла простые истины мироздания. Она отлично умеет снимать с людей розовые очки. – Я закончила. Ты же будешь осторожна с Уваровым? – Как всегда. Если бы она только знала, как сложно было отвечать. Когда я переоделась, стало чуть легче – не физически, а скорее внутренне, словно вместе с чужой одеждой я смогла стряхнуть с себя часть прошедшей ночи. Но это ощущение было хрупким и ненадёжным, как тонкая плёнка, готовая порваться в любой момент. Лиза молча наблюдала, как я застёгиваю молнию, поправляю рукава. Она ничего не сказала, только кивнула, когда я была готова. Мы спустились на первый этаж и прямо у лестницы столкнулись с Максимом. Он стоял там, ожидая нас – напряжённый, взъерошенный, с усталым лицом, на котором бессонные часы оставили свои следы. Его взгляд метнулся от меня к Лизе и обратно, и в нём было что-то почти отчаянное. – Может, не поедем? – Поедем, – сухо ответила я. – А не хватит с нас на эту неделю? – не унимался он, делая шаг вперёд, словно пытаясь перегородить нам дорогу. – Мы грохнули мужика за стеклом, нас несколько раз запирали в подземных лабораториях, а вас с Викой пытались застрелить. Опять! А ведь двух недель даже ещё не прошло. Лиза хмыкнула, скрестив руки на груди. – Если мы не осмотрим все лаборатории, тогда мы победим? – спросила она, наклонив голову и глядя на него с холодной иронией. Максим открыл рот, но не сразу нашёлся с ответом. Я останавливаюсь и мотаю головой, отдирая от лица их удушливые взгляды. Мне нестерпимо хочется, чтобы они просто перестали пялиться, пока моё обнажённое нутро, грубо выставленное напоказ, истекает кровью на полу. На я секунду задумалась, потом спокойно сказала: – К сожалению, в этой игре победа невозможна. Есть только один вариант – сдохнуть последним. Максим сморщился. – Ладно... – протянул он, сдаваясь, но не до конца. – А если нас снова попытаются убить, что мы сделаем? – он посмотрел на меня с вызовом, но в глубине взгляда всё ещё читалась тревога. – Надеюсь, не убежим, как всегда, а дадим этим придуркам по почкам? Я устало вздохнула. – Если хочешь, мы дадим им по почкам. Он на секунду замер, затем неожиданно усмехнулся. – Обожаю хэппи-энды. Мы прошли мимо него и направились к выходу. Дверь открылась, впуская внутрь прохладный воздух. На улице нас уже ждал Вадим. Он стоял, опершись поясницей о капот машины, в пальцах тлела сигарета, огонёк которой время от времени вспыхивал ярче, освещая его лицо на долю секунды. Он не сразу посмотрел на нас. Сначала просто сделал затяжку, выдохнул в сторону, только потом поднял взгляд. И в этом взгляде было слишком много всего, чтобы это можно было назвать просто ожиданием. – Всегда хотел узнать, у тебя из-за комплексов такая большая тачка? Колкость Макса неловко повисла в воздухе без отклика, будто брошенная в пустоту. Никто даже не повернул головы. Вадим не шелохнулся, Лиза лишь коротко перевела взгляд в сторону, а я сделала вид, что ничего не услышала. Макс раздражённо фыркнул. Ему явно не хватило реакции – любой, даже негативной. Секунда, другая – и он уже отвёл взгляд, словно сам устал от собственного неудавшегося остроумия. Его внимание переключилось на забор, вдоль которого тянулась тёмная линия забора. Он протянул руку и с усилием выдернул застрявшую между прутьями ветку – толстую, ещё влажную после утреннего ливня. Листья на ней обвисли, потемнели, капли воды с тихим стуком падали на землю. В этот же момент Вадим выпрямился. – Так, всё, – сказал он, морщась, как от головной боли, и быстрым движением бросил взгляд на наручные часы. – Вы тратите своё время, – он сделал паузу, обвёл нас жестким взглядом. – Выслушайте меня очень внимательно. Морозов! Макс тут же оживился. При звуке своей бывшей фамилии он с показной серьёзностью вытянулся по стойке смирно, вскинул ветку перед собой, как винтовку, и уставился вперёд с преувеличенно строгим выражением лица. – Есть, товарищ командир, – пробормотал он вполголоса. – Дурдом, – хмуро бросил Вадим, но в его голосе не было ни тени веселья. Он сделал шаг вперёд, приблизившись к нам. – Значит так, черти, слушаем меня внимательно. Поскольку ваша смерть не в моих интересах, вы должны положить все силы на соблюдение правил безопасности. А то я ваши шкуры из всякого дерьма доставать не собираюсь, – он сделал последнюю затяжку, задержал дым в лёгких, а затем резко выдохнул в сторону. Сигарету щелчком отправил в сторону – огонёк описал короткую дугу и исчез где-то у дороги. – Всё, садимся. Безапелляционный взмах руки, он развернулся и направился к водительскому месту, не оборачиваясь. Мы молча последовали за ним. В салоне сразу стало тесно, пространство наполнилось невысказанным напряжением. Я села позади Макса. Как только дверь закрылась, машина плавнг тронулась без рывка, словно Вадим заранее принял решение не давать нам ни секунды на сомнения. – Как думаешь, что произойдёт на этот раз? – тихо спросила Лиза, наклонившись ко мне. Её голос казался практически шёпотом, но в нём не было страха – только усталое предчувствие. Она внимательно посмотрела на меня. – Мы же умрём. – Это всё ещё лучше, чем тонуть дома в собственных мыслях, – ответила я так же тихо и перевела взгляд на зеркало заднего вида. Оно выхватывало сосредоточенное лицо Вадима. Его взгляд прикован к дороге, руки уверенно держали руль, и вдруг он поднял глаза. Наши взгляды встретились на долю секунды, но этого оказалось достаточно. Я резко отвела взгляд, будто обожглась, и сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладони. Секунды потянулись вязко. Я снова посмотрела в зеркало. Он всё ещё смотрел. Уже не случайно – открыто, не скрывая этого, словно проверяя, выдержу ли я этот взгляд. Карие глаза – тёмные, внимательные, слишком живые для этого напряжённого молчания. Наконец, Вадим перевёл взгляд обратно на дорогу. В салоне снова стало тихо, и где-то внутри меня, почти неслышно, но отчётливо, раздался треск. Это ломалась моя выдержка и вместе с ней – последние остатки самоконтроля.