Глава десятая. Адуляр.

Мы свернули с основной дороги почти незаметно – туда, где асфальт постепенно терял форму, растворяясь в разбитой колее и мокрой, вязкой земле. Машина качнулась, тяжело прокатилась по выбоинам. Вокруг медленно сгущалась плотная тишина, словно здесь давно никто не должен был находиться. Заросли сухой травы тянулись по обе стороны дороги, колёса с хрустом давили старые ветки, иногда скользили, и Вадим крепче сжимал руль, удерживая машину на узкой, едва угадываемой дороге. И вдруг впереди показались здания. Они неожиданно возникли из-за редких деревьев – пятиэтажные, серые, вытянутые, будто вырастали прямо из земли. Фасады выцветшие, местами облупившиеся, бетон потемнел от времени и влаги. Балконы торчали, как пустые глазницы, с остатками зелёной краски на перилах, кое-где проржавевших и погнутых. Окна – чёрные, выбитые, без стёкол – смотрели на нас пусто и безжизненно. Ни одного признака, что здесь когда-то жили люди. Слева у дороги, стояли старые качели. Металлический каркас проржавел, краска облезла, а деревянные сиденья потемнели от времени и влаги. Они висели под углом, но от одного взгляда казалось, что стоит ветру сильнее задуть – и они тягуче скрипнут, как что-то живое. Машина остановилась. Двигатель ещё работал, но его гул звучал здесь чужеродно, нарушая мёртвую тишину. Я поймала себя на том, что не хочу, чтобы он глох, будто вместе с ним исчезнет последняя связь с нормальностью. – Лиз, почему ты постоянно ставишь песни про любовь и разбитое сердце? – хмыкнул Макс, склонившись вперёд и почти раздражённо выдёргивая провод AUX из её телефона. Музыка оборвалась на полуслове, и в машине сразу стало тише. Макс откинулся назад, потянулся через спинку сиденья, собираясь вернуть телефон, но сделал это с явной демонстративностью. – От них даже фашикам хочется умереть. – Не жалуйся, – бросила Лиза, не поднимая голоса, но быстро забрала у него телефон, прижав его к себе. – Ты и без музыки не сильно радуешься жизни. Макс фыркнул, но спорить не стал. Мы вышли из машины. Холодный воздух ворвался внутрь, сразу вытесняя остатки тепла, которые ещё держались в салоне. Я огляделись. Серые пятиэтажки тянулись вдоль улицы, одинаковые, словно их вырезали по одному шаблону и расставили без всякой души. Балконы свисали, как сломанные зубы, с облезшей краской и ржавыми перилами. Между домами – заросшие дворы, сухие кусты, редкие деревья, стоящие криво, будто им тоже здесь было не по себе. – Это прям как Припять, – прокомментировала Лиза, медленно поворачивая голову и пытаясь охватить взглядом всё сразу. – Скорее уж русский мир во всей красе, – скептически отозвался Вадим. Он уже стоял в стороне, прикрывая ладонью огонёк зажигалки. Затянулся, выдохнул дым в холодный воздух. – Нужно разделиться, чтобы найти лабораторию, – добавил он, глядя куда-то вперёд, между домами. – Может, даже придётся остаться здесь на ночь. – Координаты не точны? – спросила я, переводя взгляд на него. Вадим покачал головой. – Они просто указывают на центр города, – от его спокойной констатации становилось только хуже. Я медленно выдохнула, огляделась ещё раз. Один из домов стоял ближе остальных – такой же серый, облупившийся, с тёмными проёмами окон. – Ладно, – выдохнула я. – Тогда мы с Лизой начнём оттуда, – и указала рукой в сторону этого дома. – Нет. Голос Макса прозвучал резко. Я обернулась. Он стоял, сжав челюсть, с той упрямой решимостью, которая появлялась у него всегда, когда он сам до конца не был уверен в своих словах. – Я пойду с Лизой, – добавил он. – Вдвоём вы не справитесь. Я прищурилась. – Уверен? – спросила с лёгким вызовом. Он замялся, отвёл взгляд и почесал затылок, понимая, что звучит неубедительно. – Ладно, – пробормотал он. – Я просто не хочу идти с Уваровым. Я хмыкнула. – Будто я хочу. – В чём я провинился? – вскинул брови Вадим. – Ты мужчина, – ответила Лиза. Он закатил глаза, шумно выдохнув дым. – Детский сад, – фыркнул он себе под нос и оттолкнулся от машины. Бросил окурок на землю, растёр его ботинком и, наконец, посмотрел на меня. Он выглядит так, словно я сделала что-то плохое, словно закапывает меня. Каждый раз, когда он смотрит, я чувствую себя по подбородок зарытой в землю. Ещё один взгляд, – он добавит пару горсточек, потом притопчет, чтобы я не смогла даже попытаться выбраться. И всё. Смерть. – Если ты продолжишь так на меня смотреть, остальные, думаю, не оценят, – я говорю это прямо, но тихо, вскинув подбородок. – Мне кажется, им сейчас не до моих взглядов, – серьёзно произнёс Вадим, кивая на отдаляющиеся спины Лиза и Макса. Даже ни один мускул на лице не дрогнул, пока он так изнуряюще смотрит мне в глаза. – А как я на тебя смотрю? – он кривит губы в привычной полу-ухмылке. Я замялась. – Будто съесть хочешь. Вадим усмехнулся, наверняка радуясь, что я сказала именно это, потому что иначе точно не смог бы отвертеться. – Пошли, – он машет рукой, когда разворачивается в направлении пятиэтажки, и я киваю, хотя знаю, что он не видит. Ветер прошёлся между домами, зашуршав сухой травой. Город молчал, и это молчание было слишком тяжёлым, чтобы оставаться просто фоном. Мы с Вадимом пошли в сторону ближайшего дома, не оглядываясь. Под ногами хрустела сухая трава, перемешанная с осколками стекла и мелким мусором. Чем ближе мы подходили, тем сильнее ощущалось это странное, давящее ощущение, что за нами наблюдают. Дом нависал. Серый, потемневший от времени бетон, трещины, тянущиеся от окон к фундаменту, словно старые шрамы. Входная дверь отсутствовала – вместо неё зиял тёмный проём, в котором свет словно растворялся, не решаясь проникнуть внутрь. Вадим вошёл первым. Я задержалась у порога, прислушиваясь, и всё же я шагнула следом. Сразу стало холоднее. Воздух внутри казался тяжёлым и застоявшимся, пах пылью и сыростью. Под ногами захрустело стекло. Подъезд встретил нас полумраком. Свет с улицы пробивался через разбитые окна, ложась на пол косыми, бледными полосами. Стены исписаны выцветшими надписями, кое-где облупилась штукатурка, обнажая бетон. – Начнём снизу. Я согласно кивнула, и мы зашли в одну из квартир. Каждый шаг отдавался глухим эхом, которое тут же терялось где-то в глубине здания. Комнаты полностью разорены. На полу валялись обломки мебели, ржавые пружины от старого матраса, куски обоев свисали со стен, обнажая серые пятна сырости. На потолке тянулось тёмное пятно – след от протечки, расползшееся, как болезнь. – Здесь ничего, – хрипло проговорила я. Вадим коротко кивнул, мы вышли и пошли дальше. – Ищи какие-нибудь двери или люки в полу, – произнёс он. – Ладно. Вторая квартира – та же картина. Третья – ещё хуже. Где-то разбросаны старые вещи, но они казались случайными, будто их просто выбросили, не придавая значения. Иногда попадались детали, от которых становилось не по себе – детская игрушка без глаза, пожелтевшая фотография на полу, одинокий ботинок в углу. Мелочи, которые напоминали: здесь когда-то жили. Мы двигались молча. Разговоры казались лишними и неуместными, даже дыхание звучало громче, чем хотелось. Иногда я ловила себя на том, что невольно прислушиваюсь – не к шагам Вадима, а к чему-то другому, но ничего не было. Только тишина. – Пойдём наверх, – наконец сказал он. Мы вернулись к лестнице, что уходила вверх тёмным колодцем. Перила холодные на ощупь, местами облезшие, с пятнами ржавчины. Мы поднялись на второй этаж. Подъезд здесь выглядел ещё темнее. Свет почти не проникал, и тени сгущались в углах, делая пространство глубже, чем оно было на самом деле. Двери квартир зияли с трёх сторон – тёмные проёмы, одинаково пустые и молчаливые. Вадим замер, прислушался, пытаясь уловить хоть какой-то ориентир в этой мёртвой тишине, затем коротко кивнул в сторону ближайшей двери. – Я сюда, – оповестил он и, не дожидаясь ответа, шагнул внутрь. Я медленно повернулась к двери напротив, что была приоткрыта и перекошена, словно её когда-то пытались захлопнуть, но не смогли. Тёмный проём выглядел глубже, чем должен был. Я шагнула внутрь. Комнаты почти пустые – у стены стоял перевёрнутый стол, рядом валялись обломки стула, в углу – груда тряпья. Обои свисали полосами, обнажая серый бетон, а на полу – разбросанные осколки стекла, в которых отражался тусклый свет из окна. Я остановилась, и вдруг меня резко, без предупреждения накрыло. Перед глазами на секунду потемнело, дыхание сбилось, и я опёрлась рукой о стену, чувствуя, как пальцы скользят по холодной, шероховатой поверхности. Образ всплыл сам – мужчина за стеклом. Этот момент — короткий, но слишком яркий. Его лицо, его взгляд, выстрел и тишина после. Я зажмурилась, но это не помогло. К этому сразу добавилось другое – Виктор. Его спина, уходящая в темноту, слова, которые так и не были сказаны, и то, что уже невозможно было вернуть назад. И затем – ещё одно. Ночь, лофт, полумрак, дыхание, которое сбивается уже по другой причине. Чужая кожа под пальцами, тепло, которое не должно было быть таким... нужным. Я резко вдохнула, и грудь болезненно сжалась, будто воздуха вдруг стало не хватать. Сделала шаг назад, но ноги будто налились тяжестью. Мысли смешались – стыд, злость, усталость и что-то ещё – более глубокое и липкое, от чего хотелось просто вырваться. Горло сжалось, в груди что-то болезненно дёрнулось, и я почувствовала, как подступают слёзы. Я стиснула зубы, пытаясь удержать их внутри, не дать выйти наружу, словно от этого зависело хоть какое-то подобие контроля. Но удержать не получилось. Я резко отвернулась к окну, ладонь сама поднялась к лицу, а слёзы уже текли. Я согнулась, упёршись рукой в подоконник, плечи дрогнули. Ещё один всхлип – уже громче. Я больше не пыталась сдерживаться – слёзы жадно текли по щекам, будто внутри накопилось слишком много всего, и теперь это наконец нашло выход. Перед глазами всё расплывалось. Я не видела ни комнаты, ни окна – только обрывки мыслей, вспышки воспоминаний, всё вперемешку. И внезапно – чужое присутствие. Не звук – шагов я не слышала. Просто что-то изменилось в пространстве. – Уйди. Вадим почти успевает. Почти успевает развернуться, почти успевает сбежать прочь до того, как увидит мои дрожащие плечи. И больше не может. Стоит в дверном проеме, смотрит на меня, такую уставшую, готовую вот-вот рассыпаться, но, конечно, не у него на глазах. – Плачешь. – Уйди же, – я всхлипываю, захлёбываюсь воздухом и отчаянно кусаю губы. – Оставь меня. – Почему ты плачешь? Подходит на шаг ближе. – Да уйди же ты... Он наверняка чувствует, как меня колотит от его приближения. Чувствует, что этот несчастный шаг, что между нами, отделяют меня от истерики, от омерзительной паники, которую он точно не выдержит. – Что случилось? Громкий всхлип, от которого дрожат и колотятся стены. Вадим слепнет почти, жмурится крепко, сжимая пальцы в кулак, держа себя в рамках. А я плачу страшно, надрывно. По-девчачьи так, совершенно на себя не похожая, совершенно разбитая на мелкие щепки, что царапают рёбра и плечи через один дурацкий шаг. – Из-за Виктора? Только, чёрт возьми, не смей. Не смей говорить ему «да», чтобы вывести из себя в очередной раз, потому что эта пятиэтажка точно съедет с оси, разорвётся, рассыпется, ляжет нам под самые ноги уродливой кучкой разбитых камней. – Из-за Виктора? – повторяет он и приближается ещё на шаг. Ближе некуда. Я всхлипываю снова, прижимая ладони ко рту. И Вадим тянет ко мне руку, не думая. – Что ты... Не знает. Прижимает резко к себе, утыкаясь носом в макушку, и жадно вдыхает, глотает эту дрожь, вибрацию в плечах и лопатках, и окончательно сходит с ума. Я тихну. Стою, дыша через раз ему в центр грудины, и сжимаю в пальцах край его тонкой куртки. Поразительно тихая, почти неживая. – Тебе лучше? – его голос раздаётся эхом по помещению, и он протягивает руку, словно хочет прикоснуться к волосам. Словно хочет выжрать во мне ещё одну пропасть, выдавить, выдрать ещё и сетку вен вместе с нервами, чтобы выскоблить на рёбрах свое сраное имя. Там уже места нет, Уваров. Не лезет. Ну, правда, блять, Вадим, не-ле-зет. – Да, – на выдохе отвечаю я и отстраняюсь. – Нужно идти дальше. Он усмехнулся и хмыкнул, глядя мне прямо в глаза: – Всегда удивлялся, откуда у тебя хватает сил. Я поджала губы. – У меня хватило сил выдержать твои пытки на нижнем уровне подземелья под «Логосом», – напомнила я, и голос уже не дрожал. – И с этим справлюсь. Не дожидаясь ответа, я обошла его и скрылась в дверном проеме, оставив Вадима наедине со словами, которые, наверное, задели его слишком сильно, чем мне хотелось бы.

✧✧✧

Мы бродили по городу ещё какое-то время. Переходили от одного здания к другому, заглядывали внутрь, поднимались по лестницам, снова спускались. Всё вокруг начинало сливаться в однообразную картину: пустые квартиры, выбитые окна, пыль, обломки, следы прошлого, от которых становилось только тяжелее. Усталость накапливалась, но не физическая – с ней можно было справиться. А та, что незаметно оседает внутри, превращая всё происходящее в вязкий, бесконечный процесс. Я остановилась. Взгляд зацепился за одно из зданий дальше по улице. Оно было таким же, как и остальные – тот же серый бетон, те же провалы окон, те же разрушенные балконы. Но что-то в нём выбивалось из общего ряда. Я прищурилась и заметила. На самом верхнем этаже – там, где у остальных домов зияли пустые, чёрные проёмы – здесь стояли пластиковые окна. Свет отражался в них иначе – холодно, с едва заметным отблеском, который не мог появиться сам по себе. Они выглядели слишком новыми и аккуратными для этого места. Я подняла руку, указывая в ту сторону: – Что ж, думаю, это оно, – мой голос прозвучал тише, чем я ожидала, но в нём появилась уверенность, которой не было раньше. Остальные проследили за моим жестом. Повисла короткая пауза. – Наконец-то... – выдохнул Макс. Он не стал ждать – резко сорвался с места и первым направился к зданию. Под ногами захрустел мусор, он почти не смотрел по сторонам, словно боялся, что если замедлится – что-то изменится, и эта находка окажется очередной пустышкой. Подъезд встретил его тьмой – дверь, как и везде, отсутствовала. Макс шагнул внутрь, не оборачиваясь. Его фигура быстро растворилась в полумраке. Мы вошли в подъезд следом за Максимом. Внутри было темнее, чем в остальных домах, куда мы заходили раньше. Свет с улицы почти не проникал внутрь, будто сам воздух здесь был плотнее и глуше. Лучи фонарей скользили по стенам, выхватывая облупленную краску, потёки сырости и старые, выцветшие надписи, смысл которых уже давно стерся со временем. – Наверх, – коротко бросил Вадим. Мы начали подниматься. На втором этаже – пустота. На третьем – то же самое. На четвёртом воздух стал ещё холоднее, и дыхание начало едва заметно сбиваться. Никто не разговаривал, даже Макс, который обычно не умел молчать, теперь шёл впереди без единого слова, лишь изредка оглядываясь. Наконец – последний пролёт. Мы вышли на площадку пятого этажа и остановились. Перед нами была дверь – не такая, как в остальных квартирах. Она была закрыта. Металлическая, тёмная, с ровной поверхностью и аккуратной ручкой – слишком уместная для нормального мира и абсолютно чуждая этому месту. На фоне облупленных стен и разрушенных проёмов она выглядела как нечто вставленное сюда извне. Вадим подошёл ближе. Провёл взглядом по замку, по косяку, оценил расстояние, угол. – Отойдите, – сказал он спокойно. Я сразу поняла, что он собирается сделать. Он сделал шаг назад, уже готовясь выбить дверь, как делал это, наверное, не раз. – Подожди, – оборвала я. Он остановился и повернул голову в мою сторону. Я посмотрела на Лизу. – У тебя есть шпилька? Она на секунду замерла, потом, не задавая лишних вопросов, подняла руку к волосам. Пальцы ловко вытащили тонкую металлическую шпильку, чуть изогнутую, с потёртым концом. Она протянула её мне. Я подошла к двери, присела рядом с замком. На мгновение задержала дыхание, прислушиваясь – не к звукам, а к себе, к привычному ощущению работы с такими вещами. Шпилька вошла в замочную скважину. Движения были точными, почти автоматическими. Лёгкое давление, поворот, поиск нужной точки. Металл внутри замка тихо щёлкал, откликаясь на каждое движение. Секунда, другая. Тишина вокруг стала почти абсолютной. И вдруг – щелчок. Едва слышный, но отчётливый. Я выпрямилась и повернула ручку. Дверь поддалась. Я вынула шпильку, повернулась к Лизе и вернула её. – Держи. Она машинально взяла её, всё ещё глядя на дверь. Я протянула кулак. Она нахмурилась. – Что? – не понимая, спросила она. – Ты должна ударить своим кулаком по моему. Она моргнула. – Зачем? Я пожала плечами. – Это широко распространённый жест совместного успеха. На секунду повисла пауза, а потом сбоку раздался смешок: – Люблю, когда вы обе играете в обычных людей, – проговорил Макс и, не дожидаясь реакции, первым шагнул вперёд. Я шагнула следом и замерла. За дверью была квартира, а большое помещение. Стены выкрашены в светлый, почти белый цвет, местами ещё чистый, местами запачканный, но не разрушенный. Пол – ровный, покрытый серым линолеумом, который лишь кое-где вздулся или потрескался. И главное – всё это не выглядело заброшенным десятилетиями. По обеим сторонам тянулись длинные металлические столы, заставленные оборудованием: стеклянные колбы, пробирки в держателях, закрытые контейнеры, приборы с потухшими экранами. Некоторые провода всё ещё тянулись к розеткам, аккуратно уложенные, будто их просто оставили, не успев закончить работу. Лиза медленно прошла вдоль одного из столов, провела пальцами по поверхности, и на коже остался тонкий слой пыли – это место забросили совсем недавно. – Какая хорошая центрифуга, – непроизвольно вырвалось у меня. Я остановилась у одного из столов, наклонилась чуть ближе. Прибор стоял аккуратно, словно его только что оставили – гладкий корпус, матовый пластик без трещин, прозрачная крышка без единой царапины. Даже панель управления выглядела рабочей: кнопки не стёрты, экран чистый, не потускневший от времени. Я провела по нему пальцами. Пыль была, но тонкая, почти символическая, как лёгкий налёт забвения, который ещё не успел превратиться в настоящий слой. И это почему-то вызвало у меня виноватую улыбку. – Смотри, – сказала я Лизе, повернувшись. – Она же практически новая. Я сама не заметила, как в голосе появилась лёгкость – чужая, неуместная здесь, но настоящая. Может, от того, что это было хоть что-то знакомое, понятное и логичное среди всего этого хаоса. Макс стоял в стороне, наблюдая за мной. Он нахмурился, скрестив руки на груди, словно сам не до конца понимал, что его раздражает больше – сам прибор или моя реакция. – Если я так буду радоваться центрифуге, убейте меня, чтоб не мучился, – пробурчал он, качнув головой. Его голос прозвучал глухо, с привычной иронией, но в нём чувствовалась усталость. Я коротко хмыкнула, но не ответила. Пальцы всё ещё лежали на гладкой поверхности прибора. На секунду мне показалось, что если нажать кнопку – он оживёт, загудит. И тогда всё это перестанет быть заброшенным. Вадим молчал. Он стоял позади, но взгляд его быстро скользил по помещению, цепляясь за детали – оборудование, расположение столов, выходы. Я тоже повернулась. В дальнем конце зала виднелся коридор. Мы подошли ближе. Он оказался не прямым, а раздваивался через несколько метров. Две ветки уходили в разные стороны – одинаково узкие и неприветливые. Я остановилась на развилке, в груди неприятно сжалось знакомое чувство выбора и его последствий. Мы переглянулись. Никто не хотел говорить это вслух, но другого варианта не было. Вадим первым сделал шаг вперёд. Не в коридор – ко мне. Он остановился рядом, достаточно близко, чтобы я почувствовала это не только взглядом. Я кивнула, а Лиза уже смотрела на Макса. Тот коротко усмехнулся, но в его усмешке не было лёгкости – только попытка сохранить привычную роль. Мы разошлись. Они – в одну сторону. Мы – в другую. За спиной осталась лаборатория, а впереди нас ждало что-то другое, и теперь мы шли туда вдвоём. Мы молча осматривали одну комнату за другой, но ничего не находили – ни важных документов, ни людей. Белоснежные стены, насквозь пропитанные стерильностью, сменяют друг друга в безмерном количестве лабиринтов. В тишине коридоров шаги Вадима давили на уши своей громкостью. Он замер и вновь прислушался. – Ты там не отстал? – я обернулась и вздрогнула, обнаружив его прямо за своей спиной. – Где ты научился так тихо ходить? Тот пожал плечами и криво улыбнулся. Я стиснула зубы. – Не действуй мне на нервы, – добавила я и отвернулась. – Просто я на взводе, а ты... – Занимаю слишком много места в твоих мыслях? – хмыкнул Вадим и, обогнув остолбеневшую меня, вошёл в следующую комнату. – Идёшь? Я отмерла и быстрым шагом пересекла порог. Комната была небольшой, замкнутой, и от этого казалась ещё более тихой. Свет из окон едва проникал внутрь, ложась бледными пятнами на стены и отражаясь в стекле приборов. Уваров стоял у стены, вдоль которой тянулся ряд термостатов – одинаковых, стеклянных, с тусклыми шкалами внутри. Он двигался медленно, почти лениво, скользя взглядом по приборам, иногда задерживаясь, проводя пальцем по поверхности, стирая тонкую полоску пыли. В его движениях было что-то сосредоточенное и задумчивое, будто он не просто осматривал оборудование, а пытался вытащить из него какую-то мысль. Но внезапно это исчезло. Я увидела, как меняется его лицо. Сначала – едва заметно: уголок губ чуть дёрнулся, взгляд стал острее. А потом появилась эта знакомая ухмылка – самодовольная и насмешливая, словно он внезапно нашёл что-то, что его позабавило. – Ты чего? – спросила я, нахмурившись. Он не сразу ответил. Пальцы продолжали скользить по стеклу термостата, медленно, почти задумчиво, оставляя за собой чистую дорожку. – Я только что вдруг вспомнил, что тебе всего восемнадцать, – с лёгкостью произнёс он. Я напряглась. – К чему ты клонишь? – вновь поинтересовалась я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. – Это долгая история. – Ну уж отвлеки меня от этого безудержного веселья. Он вздохнул ещё глубже и начал говорить, всё ещё не глядя на меня: – Обычно о возрасте своих знакомых я никогда не задумывался – не было смысла. Молодой не означает, что проживёт дольше, – он провёл пальцем по стеклу ещё раз, остановился, задержал руку на поверхности. – Я помню себя в восемнадцать – мало чем отличался от нынешнего. А у тебя в голове какие-то планы, – он повернул голову в мою сторону и шагнул ближе. – Стремление всех спасти. – ещё шаг. Пол под его ногами тихо отозвался, и этот звук показался слишком громким в тесном пространстве. – У меня там давно паутина и пыль, до которой не добраться ни одной тряпкой, – добавил он вполголоса, с каждым словом приближаясь. Я даже не сразу заметила, как начала отступать, пока спина не коснулась стены. Я остановилась. Он – тоже. Я чувствовала его дыхание – тёплое, ровное, почти спокойное, в резком контрасте с тем, как участилось моё собственное. Взгляд поднялся сам и застрял на его лице. Слишком близко, чтобы игнорировать и сделать вид, что это ничего не значит. Я не задумываюсь о том, что это нездоровый признак. Я просто этим удовлетворяю свои потребности, как вампир. Только вместо крови – его поплывший, мутный взгляд, ядом растекающийся по телу. – И вот ты, передо мной – одинокая, вечно отвергаемая девочка... – продолжил Вадим хриплым, приглушённым шёпотом. Я не успела отреагировать, когда его пальцы невесово коснулись моей щеки, но этого оказалось достаточно, чтобы по коже пробежала дрожь – тонкая, предательская, от которой стало только хуже. – Недолюбленная, слишком рано повзрослевшая, – добавил он, скользя взглядом по моему лицу. Его голос стал ниже, но от этого только опаснее, будто каждое слово он произносил не вслух, а прямо внутри меня. Он не отводил глаз, и это было невыносимо. – С грузом ответственности за чужие жизни. Каждое слово ложилось болезненно точно, будто он не угадывал, а знал наверняка. Я чувствовала, как внутри всё сжимается, а привычная защита трещит по швам. – Сильнейшая, – закончил он чуть тише, с усмешкой, но уже без той прежней насмешливости. – По крайней мере, для меня. – Уваров, у тебя крыша едет, – выдохнула я, чувствуя, как комната начинает слегка плыть. Головокружение накатывало волнами – не только от усталости и напряжения, но и от него. От этой близости. От того, как он смотрел. Вадим слабо усмехнулся, но в этом смешке не было прежней лёгкости. – Просто до меня только сейчас дошло, – начал он, наклоняясь ближе, – что этой ночью я трахал саму агента Князеву. Слова прозвучали грубо, словно он нарочно вернул всё в привычный тон. Но голос выдал его – в нём всё ещё оставались правда и опасная откровенность. Я стиснула зубы, цепляясь за раздражение, как за спасательный круг. – Клоун. Он вновь усмехнулся, но на этот раз – по-настоящему. – А ты милая, когда злишься. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, потом снова вернулся к глазам, и в этом взгляде было слишком много всего. Гораздо больше, чем просто насмешка. Я мысленно отвешиваю себе подзатыльник, заставляя не отводить глаз. Думать об Уварове – это непривычно, но здесь появляется ощутимая загвоздка: я не хочу о нём думать. Всячески отгоняю от себя любые мысли, в которых отражается его дебильное имя, стараюсь зарубить на корню тёплое чувство в груди, скидывающее меня куда-то в пропасть. – Да что с тобой вообще творится? – я схватила его за грудки и почувствовала, как он напрягся в моих руках. Смотрел ничего не выражающим взглядом, от которого мурашки бежали по спине. – Может, отпустишь меня? Я разжала руки и отшатнулась обратно к стене. Надежда, что уже завтра мы будем смеяться над произошедшим, таяла на глазах. – Прав был младший Морозов на твой счет, – сказал он только для того, чтобы последнее слово осталось за ним, но я была против этого варианта. – На счёт чего именно? Он многое говорил. – Например, что ты любишь играть с чувствами других людей, – похоже, он ляпнул первое, что пришло в голову, и тут же пожалел об этом. Я обожгла его яростным взглядом и, развернувшись, пошла в сторону выхода. Спустя пару секунд, Вадим зашагал следом и осторожно тронул меня за плечо. Резкое движение с моей стороны вышло само – я схватила его за куртку и с силой толкнула назад. Он не успел среагировать – только коротко выдохнул, когда его спина ударилась о стену. Глухой звук разнёсся по тесной комнате, и в ту же секунду я стояла вплотную к нему. Пистолет оказался в руке быстрее, чем я успела осознать. Холодный металл привычно лёг в ладонь, и я прижала дуло к его горлу. – Прекрати, – выдохнула я сквозь зубы, глядя на него снизу вверх, удерживая взгляд и не позволяя себе ни на секунду отвести глаза. Он не дёрнулся, но сильнее прижался спиной к стене – не от страха, а скорее потому, что я сама прижала его к ней. И... улыбнулся, будто происходящее его не пугало, а забавляло. – Вот это уже больше похоже на тебя, – его голос был хриплым и спокойным. Я сильнее надавила пистолетом. Он чуть приподнял подбородок – совсем немного, чтобы было удобнее дышать, но при этом даже не попытался отстраниться. – Ты не понимаешь, о чём говоришь. Внутри меня всё кипело. Злость – не чистая, не ясная, а смешанная с чем-то другим, от чего становилось только хуже. Вадим смотрел прямо на меня, не мигая. – А мне кажется, что ты не понимаешь, что делаешь, – шипит он, словно змея. – Я так долго пытался сломать тебя, что сам чуть не умер. А как только тебя бросили, ты решила, что больше не справишься, – выдержав короткую паузу, он продолжил: – Зачем ты пришла ко мне в ту ночь? Чего хотела? Знала ведь, чем всё кончится, и всё равно пришла. Прекрасно понимала, что сейчас мы оба разбиты, и поэтому воспользовалась мной точно так же, как и я тобой, просто чтобы забыть. Я не могла сказать, что когда-то и правда смогла бы его полюбить. За это пришлось бы заплатить слишком дорогую цену, а я была нищей. Поэтому продолжаю молча сверлить взглядом уголок его губ, вижу, как изгибается верхняя, обнажая зубы, как он скалится зверем, пульсируют жилки, и режут лицу морщинки от самого носа. Я ничего не смогла ни сделать, ни произнести, потому что в следующее мгновение Вадим резко опустил мою руку, сжимающую пистолет, и развернул меня так, что уже я оказалась прижата спиной к стене. Я почувствовала чужие губы на своих, и язык, нагло ворвавшийся в мой рот. Он кладёт ладони на мои щёки и вжимается губами в губы. С такой силой, что становится больно. Я широко распахнула глаза, и только собралась было оттолкнуть его, но тот, будто почувствовав это, сам отпустил меня, шагнув назад, и дышит тяжело. Я осторожно провела кончиком языка по верхней губе внутри – поцарапалась о зубы. Меня словно парализовало, мозг не мог справиться с информацией и откровенно зависал. Поцелуй – простое касание губ губами, тогда почему внутри всё переворачивается, когда думаю об этом? – Ну вот, – глухо сказал Вадим, глядя куда-то вбок. – Теперь ты имеешь полное право набить мне морду. Я опустила взгляд ниже – глаза сами соскользнули, зацепившись за деталь, которую невозможно было не заметить. Секунда, и внутри меня что-то резко дёрнулось – не то от злости, не то от абсурдности происходящего. – Вадим, у тебя встал. Слова прозвучали глухо, почти без эмоций, но пальцы на пистолете сжались ещё сильнее. Он даже не попытался это скрыть. – И что? Я резко подняла глаза. Наши взгляды столкнулись. На этот раз – жёстко. – Издеваешься? – в голосе сквозило напряжение, уже почти на грани. Он ухмыльнулся. – Совсем немного. И именно эти лёгкость инеуместная спокойная насмешка выбили меня из равновесия сильнее всего. Я прерывисто вздохнула и отлипла от стены, не чувствуя внутри и капли восторга. Уваров не выглядит особенно довольным, впрочем, смущения в нём тоже не наблюдается. – Пора кончать с этим, – я продолжила диалог, и он наверное почувствовал, как нелегко мне это далось. – Что, прям здесь? – тянет, лениво приоткрывая глаза и так привычно ухмыляясь, что под грудью колит от неясной тоски. – Хватит уже! Я разве не говорила тебе, что между нами больше ничего не будет? Он кивает вполне серьезно. Подходит ближе, пряча руки в карманы, и смотрит прямо в глаза, вскидывая острый подбородок. И молчит. Будто ждет. Будто правда хочет слышать каждое слово. Я не знаю, как сказать самой себе, что безнадежно утонула в обеих сторонах своего мучителя: в ту, что грызет душу острыми клыками днём, и в ту, что зализывает ночью раны шершавым языком, тихо вышептывая глубоко запрятанные, ревниво охраняемые под самым сердцем, слова. – Ненавижу тебя, Уваров, – выдаю я, съеживаясь в тугой ком, замирая, не веря самой себе. – Всем сердцем ненавижу, слышишь? Его глаза опасно блеснули, словно ему резко захотелось меня как минимум ударить, как максимум – убить. Он делает короткий шаг на встречу, становится почти вплотную, чуть наклоняет голову и медленно тянет каждое слово над ухом: – Замечательно, Князева. Ненавидь меня, презирай, делай, что угодно, но не думай обо мне, ясно? – затихает на несколько секунд, словно высчитывая пульсацию у меня под кожей. Последние предложение бьёт по ребрам, ломая их напрочь. – Почему? – бессознательно шепчу я, вперив взгляд в его дрожащий кадык. И всё снова по кругу. Снова пробираться сквозь ненависть, терпеть презрение и ярость, что Вадим сваливает на гудящую голову, снова выкручивать себя наизнанку, чтобы выискать хотя бы кроху былой прыти, былой гордости, что не дает упасть на колени перед жестоким врагом, фамилия которого – шесть самых ненавистных букв. Я не знаю, как сказать ему, что устала выуживать из Уварова – Вадима. – Потому что я люблю Вику. То, что произошло в лофте... – Никогда больше не делай так! – яростно прерываю его я. – А ты не отвечай на мои поцелуи! – вскрикивает он. Я смотрю на него, хлопая глазами. Вадим всегда жил наперекор, нарушал правила и разбивал чужую мораль, не потрудившись извиниться. Стоило бросить взгляд на него, и думалось, что не достоин его – такие парни не опускают голову вниз, не выискивают потерявшихся, сливающихся с окружающей средой мелких сошек; такие парни держат голову ровно, высоко приподнимая подбородок. Я стала его жертвой, получив возможность быть средством в достижении его цели, – в ту ночь я искренне отдавала всю себя, ломая прутья позолоченной клетки. Глупо было отрицать своё влечение, отторгать сущность, рисуя новую жизнь поверх старой. А Вадим свою никогда не отрицал, был собой, вызывая недовольство и недоумение остальных. Он, наверное, сам не знает, зачем начал эту игру, но старался скидывать всё на азарт и пару раз пробитую голову. А мне так отчаянно хотелось закончить с недопониманиями между нами, чтобы, наконец, поставить точку, а не бесчисленное количество запятых. На выдохе, с горечью в горле, почти с сожалением: – Значит, будем убиваться по тем, кого любим. – И кто от нас ушёл, – выдохнул он и снова набрал воздуха в лёгкие, хотел сказать ещё что-то, но вдруг передумал. Вадим обходит меня, чуть задевая плечом, почти сбивая, лишая равновесия и остатка сил, потому что это был край. Это был тот самый момент, который неминуемо должен был настать. Момент, которого я в тайне ждала. Которого боялась с той самой минуты, когда он впервые меня коснулся. Оставшееся время мы молчали. Не потому что сказать было нечего – наоборот, слишком много. Но слова здесь казались лишними и неуместными, как любой лишний звук в этом месте. Мы двигались дальше по коридору, открывали двери, за которыми скрывалась та же пустота или оборудование, оставленное впопыхах. Иногда Вадим останавливался, прислушивался, слегка наклоняя голову, и в эти короткие паузы тишина становилась невыносимой. Я старалась не смотреть на него. Смотрела вперёд, на пол, стены – куда угодно, лишь бы не возвращаться к тому, что осталось в той комнате. Но это всё равно оставалось внутри тяжёлым, раздражающим комком где-то под рёбрами. Мы повернули обратно, когда стало ясно, что коридор не даёт ничего, кроме тупиков и бесполезных комнат. Возвращаться пришлось той же дорогой. Когда впереди начал появляться более светлый участок – тот самый выход в основное помещение, – я невольно ускорила шаг. Просто хотелось выбраться из этого узкого, давящего пространства. И именно там мы их и встретили. Лиза и Макс вышли из противоположного коридора почти одновременно с нами. На мгновение мы просто замерли друг напротив друга, будто каждый проверял – все ли на месте, все ли целы. И в этот момент – голоса где-то впереди, словно кто-то говорил в основной лаборатории, за стеной, слишком далеко, чтобы разобрать слова, но достаточно близко, чтобы понять: это не эхо и не иллюзия, а люди. Я резко вдохнула. Сердце ударило в грудь так сильно, что на секунду перехватило дыхание. Я даже не поняла, как это произошло – просто подпрыгнула от неожиданности и тут же инстинктивно отступила к стене, прижавшись к холодному бетону спиной. Ладонь сама потянулась к оружию. Макс осторожно высунулся из-за угла, едва заметно наклонившись вперёд. Его движения стали резкими, собранными – вся прежняя лёгкость исчезла без следа. Он быстро оглядел пространство за поворотом и тут же втянулся обратно. Лицо у него стало серьёзным. – Они в основной комнате, – сказал он тихо, но чётко. – У них оружие, – он перевёл взгляд с одного на другого. – Нужно уходить. Слова прозвучали правильно и логично, но что-то в них сразу не сошлось. Вадим стоял впереди, ближе к выходу. Он медленно провёл взглядом по нам – сначала по Максу, потом по Лизе, задержался на мне всего на долю секунды, но этого хватило, чтобы я почувствовала его внимание. Затем он снова посмотрел в сторону выхода – туда, где были голоса. – Чтобы выйти отсюда, придётся пройти через них, – произнёс он вполголоса. – Есть идеи? Мы не обсуждали план – не было времени. Решение родилось в тишине – в коротких взглядах, напряжённых плечах, и том, как каждый из нас изменил стойку, будто тело само вспомнило, что делать. Вадим кивнул едва заметно и шагнул первым. Мы вышли за ним из коридора в основное помещение. Лаборатория встретила нас тем же холодным светом, теми же аккуратными столами, но теперь она больше не казалась пустой. Они стояли там – двое мужчин и женщина. Чёрная одежда – плотная, без лишних деталей, словно созданная не для того, чтобы быть заметной. Лица спокойные, собранные. В руках – оружие. И направлено оно было на нас. Время сжалось. Один из мужчин сделал шаг вперёд. – Стоять на месте, – коротко бросил он. Голос был сухим, без эмоций, как инструкция. Я почувствовала, как напряглись мышцы, сердце ускорилось, но мысли – наоборот, стали яснее. Всё лишнее исчезло, осталось только движение. Женщина сместилась в сторону, перекрывая возможный обход. Второй мужчина держал нас на прицеле, не сводя взгляда. Они не нервничали и не торопились. Значит, были уверены. – Из «INGRID» просили передать, что вы слишком далеко зашли, – сказал один из них. Название компании прозвучало, как приговор. Я краем глаза увидела, как напряглась Лиза. Макс едва заметно выдохнул. Вадим не двинулся. – Жаль, – Уваров слабо улыбнулся, – могли бы просто разойтись. Тишина на долю секунды, и она сразу же закончилась. Выстрел оглушительно разорвал пространство. Я не сразу поняла, кто выстрелил первым. Мир дернулся, тело сработало быстрее мысли. Я бросилась в сторону, чувствуя, как пуля проходит где-то рядом – слишком близко, чтобы это было безопасно. Стекло за спиной взорвалось осколками. Макс рванул вперёд, резко меняя позицию, сбивая линию прицела. Лиза метнулась к столу, опрокидывая его – металлический грохот прокатился по помещению, создавая хоть какое-то укрытие. Вадим двигался иначе – холодно, точно. Он не бежал, а он сокращал расстояние. Ещё один выстрел. Запах пороха мгновенно заполнил воздух. Я перекатилась, прижимаясь к полу, и подняла пистолет. Руки не дрожали – только дыхание сбилось, но это уже не имело значения. Я выстрелила. Раз, второй. Мужчина дёрнулся, отступая, но не упал – только сменил позицию, уходя за стол. Женщина выстрелила в ответ. Пуля прошла над моей головой и ударилась о стену, оставив глухое эхо. – Ложись! – крикнул кто-то – кажется, Макс. Но я уже была ниже. Пол холодил ладони, стекло впивалось в ткань одежды, но это не чувствовалось. Всё происходило слишком быстро – передо мной вдруг оказался мужчина за тридцать с густой щетиной и залегшими под глазами морщинами. Тень незнакомца, высокая и угрожающая, нависала надо мной, как предвестник беды. Я вскочила на ноги, схватила мужчину за запястье, ударила в сгиб логтя и резко потянула на себя, выдергивая из его рук пистолет. Хотела отбежать на пару метров, но незнакомец с силой схватил за волосы, и я вскрикнула, а он выхватил из моих рук оружие. Не прокатило. – Какое же безумие вы учудили, – с болезненным смешком говорит он и, держа руку на моем горле, прижимает к стеклянной дверце фармацевтического холодильника. И то самое безумие, о котором он говорит, плещется на донышке его глаз. Он держит сильно, пережимая колотящуюся венку. У меня слёзы подсыхают в уголках глаз, и я вдруг понимаю, что понятия не имею, откуда они взялись. – Пусти, – вместо слов вылетает хрип, пальцы цепляются за мёртвую хватку на горле. Он хохочет хрипло, грубо, срываясь, и резким движением прижимает мой висок к стеклу, левой ладонью продолжает сжимать горло. Затем был удар. Прилетело куда-то в скулу, дыхание перехватило. Мужчина рычал, его глаза горели безумным огнем. Я молчала, стиснув зубы и чувствуя, как кровь стекает по подбородку. Ещё удар. Темнота начала подкрадываться к краям сознания. Он бил меня методично и безжалостно, словно выбивая душу из тела. Найдя в себе силы, я со всей дури пнула его в колено так, что незнакомец болезненно вскликнул и схватился за повреждённую коленную чашечку, чуть не рухнув на пол. Воспользовавшись его замешательством, сжала руку в кулак и ударила его куда-то в бровь, но это не произвело особого эффекта – он схватил меня за запястье и, пригибая повреждённую ногу, рывком притянул меня к себе. – Что случилось, дорогуша? – он оскалился, обнажая ровный ряд зубов. – У тебя расстроенный вид. – Лак потрескался, когда по роже тебе врезала. Видишь? – я показала ему вытянутый средний палец. И не успела ничего понять, когда он в гневе схватил меня за грудки и с силой швырнул вперёд. Мир переворачивается, и секунду спустя спина ощутила резкую боль от удара о пол. Голова кружится, к горлу подступает тошнота. Падение лишило дара речи, оставив лишь оглушающий звон и вкус крови на губах. Резкая боль заставила застонать. Я попыталась подняться, но тело не слушалось. Лишь кончики пальцев ощущали холодный шершавый линолеум. В голове пульсировала одна мысль: что делать? Боль, словно яд, расползалась по венам, отравляя всё, что когда-то казалось важным. Всё смешалось слишком быстро, чтобы успеть разложить происходящее на отдельные действия. Я с усилием поднялась на ноги, когда один из мужчин оказался слишком близко. Его рука с оружием уже поднималась, ловя меня в прицел. Я шагнула вперёд, сокращая дистанцию, и ударила по его руке. Пистолет дёрнулся в сторону, выстрел ушёл мимо, глухо ударившись куда-то в стену. Он перехватил моё запястье, сжал так, что пальцы онемели. Я почувствовала, как теряю контроль над равновесием – он тянул меня на себя, пытаясь сбить с ног. Я ударила его коленом в бок. Он выдохнул, но хватку не ослабил. Мы столкнулись почти вплотную – слишком близко для стрельбы, слишком грязно для аккуратной работы. Он толкнул меня назад. Я врезалась в край стола, боль вспыхнула в пояснице, но не остановила. Я вывернула руку, пытаясь освободиться. Дёрнулась в сторону, выскользнула из его захвата, но он сразу же пошёл за мной, не давая дистанции между нами увеличиться. Удар – его кулак прошёл рядом с лицом, задев скулу. Перед глазами на секунду вспыхнули искры. Я пошатнулась, но устояла. Ударила в ответ – не идеально, не точно, но достаточно, чтобы сбить его ритм. Он отступил всего на шаг, но этого хватило. Я оглянулась. Рядом – стол, заставленный приборами. Руки сработали быстрее мысли, и я схватила первую попавшуюся колбу. Мужчина уже снова двигался ко мне, но я не стала ждать – шаг вперёд, резкий замах и удар. Раздался гухой звук. Стекло треснуло. Он дёрнулся, замер, глаза на секунду потеряли фокус. Его тело обмякло, он рухнул на пол тяжело, без сопротивления, будто кто-то просто выключил его. Осколки стекла соскользнули на пол, тихо звякнув в общей глухоте нескончаемых выстрелов. Дыхание сбилось. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Я опустила руку и только тогда поняла, насколько сильно она дрожит. В этот же момент второй мужчина надвигался на Вадима. Я не увидела сам момент – только результат: резкое движение, удар, и противник теряет равновесие. Оружие уходит в сторону, выстрел уходит в потолок. Грохот, пыль сыплется сверху. А потом женщина что-то метнула в сторону Макса. Послышался стук предмета о пол. Я заметила, как он бросился в сторону, а затем прогремел взрыв. Земля уходит из-под ног – трещинами расходится с характерным звуком, что бьёт по перепонкам хлеще, чем писк сирены. Потрескивает, шуршит и песком разлетается по поверхности. Я вижу всех размыто, вне фокуса; скорее ощущаю кожей начало конца, его неминуемость. Я даже не сразу заметила, как ещё один овальный предмет ударился о пол и покатился к моим ногам. Если бы я сразу не разглядела, что это, то даже и не обратила бы внимания. Вот только этот предмет я узнала безошибочно. Это была граната. Наверное, стоит бежать и прятаться за укрытием. Или хотя бы просто сдвинуться с места. Только вот ноги не хотят идти, и взгляд от зелёного предмета отвести не получается. О нет. Она сейчас... Что-то врезается со всей силы в живот и выбивает весь воздух из лёгких. Взявшийся из неоткуда Вадим подхватывает меня и отшвыривает в сторону. Ноги отрываются от пола, и в следующую секунду я лечу в кучу медицинских халатов, разбросанных в углу. А затем раздается взрыв. Я зажимаю руками уши, но это не помогает избавиться от оглушительного звука. Пол начал двигаться. В воздухе взметнулась пыль, и мгновенно стало трудно дышать. Есть только звон. Я чувствую, как здание сотрясается, готовое рухнуть в любой момент. Но вскоре поверхность, на которой я лежу, перестает ходить ходуном. Горло жжёт от витающей в воздухе пыли. Я приоткрываю глаза, и их щиплет от попавшей на веки мелкой крошки, в уголках скапливается влага. Я старательно моргаю, чтобы из глаз пропала мутная пелена. Убираю прикрывающие голову руки и пытаюсь рассмотреть вокруг хоть что-нибудь. Облако поднявшейся пыли постепенно начинает оседать, показывая последствия взрывов. Пол остался по большей части нетронутым, хотя в одном месте всё же обвалился. Потолку повезло меньше – огромная плита рухнула в центр лаборатории и раскололась на более мелкие части, погребя под собой тех, кто в этот момент там стоял. Я приподнимаюсь на локтях. Осколки бетона впиваются в скрытые толстовкой руки. С усилием я встаю на колени. Тело отзывается резкой судорогой, и я издаю стон через сжатые зубы. Сквозь звон в ушах постепенно становятся различимы и другие звуки. Откуда-то доносится человеческая речь. Я отталкиваюсь руками от пола и, пошатываясь, поднимаюсь. Каждый шаг дается с трудом. При движении спина простреливает болью. Из последних сил переставляя ноги, я добираюсь до стены и облокачиваюсь о гладкую поверхность. Обвалившиеся на пол бетонные глыбы теперь видны лучше. Рядом с ними, спиной ко мне, стояли люди и что-то увлеченно рассматривали в груде железобетона. – Он же умер? – сквозь непрекращающийся звон в ушах стал различим женский голос. – Не знаю, Ань. Но хорошо, что мы потратили гранаты, – мужчина поднял ногу, носком ботинка что-то пошевелил в куче разбитой плиты, а затем с возгласом отпрыгнул в сторону. – Он ещё живой! Я задержала дыхание, когда увидела, что на том месте, которое загораживал мужчина, неподвижно лежал Макс. Его голова откинута назад, затылок покоится на засыпанном бетонной крошкой полу. Сначала казалось, что он мёртв, но потом я увидела, что его глаза открыты, а подбородок двигается так, будто он пытается что-то сказать. Эти люди вовсе не выглядят так, будто хотят ему помочь. Напротив, мужчина полез за пистолетом, скрытым в кобуре на поясе. На свет показался гладкий чёрный металл. – Пристрели его, пока он не поднялся, – девушка опасливо пятится от лежащего в груде обломков парня. Я задержала дыхание. Вместе с тем, как мужчина направил дуло пистолета на лоб Максима, всё внутри сжалось от осознания того, что его сейчас убьют. Пуля вырвется из оружия и навсегда оборвет его жизнь. И тогда я замечаю ещё одну фигуру поодаль – Вадим. Он чуть не свалился на пол на подкосившихся ногах, но успел удержаться за край железного стола. Рука сжимает пистолет. У нас нет времени, но у Вадима есть оружие, и этого должно быть достаточно. Достаточно, чтобы Макс остался в живых. Мужчина медлит и не спешит стрелять. Он стоит и рассматривает валяющегося у его ног парня. Максим смотрит на направленное на него оружие и вновь пытается заговорить, но вместо слов вырывается хрип и кашель. Даже несмотря на большое расстояние, я вижу в его глазах неподдельный испуг. Вадим стреляет первым. Пуля вырывается из зажатого в подрагивающих руках пистолета и пронзает тишину. Женщина, стоящая рядом с обломками, вскрикивает и оборачивается. Мужчина делает пару нетвердых шагов, хватается за грудь и переводит дуло с Макса в сторону Вадима. Палец Уварова дёргает за спусковой крючок раньше, чем незнакомцу удается направить прицел на его голову. Пуля вновь находит свою цель. Мужчина разжимает пальцы и хватается за горло. Его оружие падает из ослабевших рук на пыльный пол, а следом оседает и он сам. Женщина подскакивает к рухнувшему спутнику. Она кричит, зовёт его по имени и силится остановить ладонями бьющую фонтаном из шеи темно-алую кровь. Мужчина корчится в конвульсиях, его глаза ошарашено обводят взглядом потолок. Из судорожно вздымающейся груди выходят хрипы. Он дёргает рукой в последний раз и затихает. Краем глаза, чуть в стороне, на полу, я замечаю свой пистолет. Мне понадобилось всего пара мгновений, чтобы поднять его. А крик женщины тем временем срывается на всхлипы. Она прижимается к уже неподвижному телу и прячет лицо у него на груди. Плотная ткань чёрной куртки заглушает истошные рыдания, но потом она хватает валяющийся на полу пистолет и подскакивает на ноги. Вместе с ненавидящим взглядом на Вадима направлено чёрное дуло оружия, способного одним выстрелом в голову отнять его жизнь. – Сука! – кричит незнакомка с яростью. Никто из них не успевает нажать на спусковой крючок, потому как в следующий момент я произвожу выстрел и задеваю пулей руку женщины, оставляя глубокий след. Та вскрикивает, хватается за поврежденную конечность и роняет оружие. В несколько прыжков Вадима добирается до отпрянувшей в ужасе женщины и поднимает с пола пистолет. – Хватит! Его одно-единственное слово отдается эхом в лаборатории, а я вздыхаю с облегчением, глядя, как с другой стороны из-за перевернутого стола, кашляя, выбирается Лиза. Она выглядит потрепанной: одежду покрывает толстый слой бетонной крошки, на шее и лбу видна кровь. Оставшаяся безоружной незнакомка съеживается под напряженным взглядом возвышающегося над ней Вадима. Он даёт женщине сбежать, провожая её яростным взглядом. – Вызови Скорую, – опомнившись, бросила я Вадиму и поспешила в сторону Макса, проклиная себя за то, что не взяла рюкзак с аптечкой. Уваров решительно кивнул и, отойдя в сторону, выудил из кармана телефон. Мы с Лизой почти одновременно оказались рядом с Максимом. Она падает на колени, вкладывает его ладонь в свою, сжимая, будто пытаясь забрать его боль себе. Он, бледный, лежал с приоткрытыми глазами. Его грудь медленно поднималась и опускалась, а ногу придавила тяжёлая бетонная глыба. – Макс, ты меня слышишь? – хрипло позвала я с надеждой на ответ. – Слышу... – тихо говорит он и переводит взгляд на Лизу. Он повторяет «Со мной всё будет хорошо», и нам хочется ему верить. Но я знаю, что из чёрного омута бед не вырваться, и ступаю прямо в центр, кружась в круговороте поражений. На дне оказывается действительно хорошо, один вальс заменяется другим, и черти начинают бить душу на осколки. Я сама становлюсь его частью, полностью потонув в проблемах, в которые всех втянула.

✧✧✧

Лиза и Макс уехали на Скорой в ближайшую больницу, мы с Вадимом же вернулись в Москву. Дорога назад стерлась в одно длинное, вязкое ощущение. Мы даже не разговаривали. Сначала – потому что не было сил, потом – потому что тишина стала чем-то естественным, необходимым, будто любое слово могло разрушить хрупкое равновесие, в котором мы оба держались. Я сидела, откинувшись на спинку сиденья, глядя в окно. Пейзаж за стеклом медленно менялся: сначала серые, мёртвые коробки заброшенного города, затем редкие деревья, пустые дороги, и, наконец, привычные очертания жилых районов. Но всё это проходило мимо, не задерживаясь. Я чувствовала усталость – тяжёлую, густую, осевшую в теле так глубоко, что её невозможно было стряхнуть. Пальцы всё ещё помнили холод металла, ладони – жёсткость ударов, а внутри, где-то под рёбрами, оставалось напряжение, которое не уходило даже сейчас. Вадим вёл машину молча. Обе руки на руле, взгляд сосредоточен на дороге. Его лицо казалось спокойным, почти отстранённым, но я знала – это не так. Время от времени он сильнее сжимал руль, и это было единственным признаком того, что внутри у него тоже что-то не отпустило. Иногда я ловила его взгляд, и тут же отводила глаза. Слишком много всего произошло и слишком неправильно, чтобы сейчас об этом говорить. Машина замедлилась. Знакомый поворот, знакомый забор, тёмный силуэт моего дома – всё это словно всплыло издалека, возвращая меня в реальность. Вадим остановился. Я уже собиралась открыть дверь, когда заметила движение у забора. Виктор. Он стоял, опираясь плечом на металлический прут, почти сливаясь с ним в полумраке. Руки опущены, поза расслабленная, но не взгляд. Он смотрел прямо на меня через стекло, и в этом взгляде не было ни удивления, ни вопросов. Только чистое, холодное, безошибочное знание. Я замерла. Пальцы, уже потянувшиеся к ручке двери, остановились, и в эту секунду я поняла – ему не нужно ничего объяснять. Он уже всё знает.