Глава одиннадцатая. Его именем я назвала бы войну.

я помню каждый твой стон,

хрупкий, как данный нам шанс.

ну что ж, спасибо за всё,

твой сон теперь не про нас.

– Давно ждёт, – произнёс Вадим безжизненным голосом, не меняя выражения лица. Его взгляд скользил сквозь лобовое стекло по фигуре Виктора, стоящего впереди. Затем он медленно повернулся ко мне, и в этом движении было больше усталости, чем любопытства. – Увезти тебя отсюда или всё-таки поговоришь с Витей? Меня парализовало от этого имени. По телу прошлась мелкая дрожь, а глаза хаотично забегали по безмятежному лицу Вадима. – Поговорю, – ответила я твёрдо, словно этим словом ставила точку в собственных колебаниях. – Помочь тебе? Причину этого предложения я раскусила, но решила пощадить его гордость. Вадим вообще, как оказалось, очень гордый. Ошибки признаёт неохотно, извиняться не умеет, искренне радоваться, кажется, тоже. Чем холоднее становится его взгляд, тем жарче разгорается пожар в моём сердце – я всегда стремилась к недостижимому, вот и на этот раз всё вышло так же. – Нет, – отчеканила я, проводя между нами невидимую черту недосягаемости. – Как хочешь, – он бросил эти слова с тихой яростью, которую сдерживал, но тем не менее нарочно продемонстрировал. Впрочем, я не ошибалась – на самом деле равнодушие и даже враждебность Вадима являлись ни чем иным, как броней, за которой он прятался – не просто от окружающих, а в первую очередь от тех, кто был ему ближе всех. – Уезжай, – коротко бросила я, не глядя на него, ведь боялась, что лишний взгляд может поколебать уже принятое решение. В голосе не было ни тепла, ни прощания – только глухая решимость, отрезающая всё лишнее. Не дожидаясь ответа, я открыла дверь и вышла из машины. Отрезвляющий воздух сразу ударил в лицо, напоминая, что назад дороги нет. Дверца за моей спиной глухо захлопнулась, и этот звук прозвучал слишком окончательно, почти как точка в длинной, изматывающей истории. Я на мгновение замерла, собираясь с силами, а затем сделала шаг вперёд – навстречу Виктору, чьё присутствие ощущалось теперь особенно остро. Но прежде, чем заговорить, я поджигаю сигарету, позволяя никотину рушить собственный организм. Правда в том, что лучше лечь в больницу с раком лёгких, нежели быть убитой «INGRID». Виктор стоял чуть поодаль, не решаясь приблизиться, и в его неподвижности чувствовалась какая-то надломленная усталость. Сумерки уже медленно стекались в пространство между домами и мягко размывали очертания всего вокруг, но его фигура наоборот, казалась особенно резкой, вырезанной из темноты. Он выглядел так, словно прошёл через что-то, что оставило в нём не след, а трещину. Лицо его в полутьме казалось чужим и измождённым. Скулы проступали резче обычного, под глазами залегли тени, и казалось, будто он не спал не одну ночь, а гораздо дольше. Губы сжаты, но не в злости – скорее в попытке удержать что-то внутри, не дать этому вырваться наружу. И только глаза... они выдавали всё. В них была та пустота, которая приходит не сразу – она появляется после того, как уже не остаётся ни слов, ни сил, ни даже злости. С каждой секундой вокруг становилось темнее. Небо медленно гасло, утрачивая последние отблески света, и вместе с этим тени ложились плотнее. В этом наступающем сумраке Виктор казался ещё более потерянным, словно постепенно растворялся в нём, становясь частью этой тишины и сгущающейся темноты. И всё же он стоял, не уходил, будто ждал. Или просто уже не знал, куда идти. Я могу часами вспоминать каждую из брошенных им фраз. Чувствовать, как вертит от этого кишки, как впиваются иглы под кожу, как с хрустом ломает позвоночник. И продолжать лелеять каждое слово. Болеть ими, заучивать наизусть, шептать себе под нос, распарывать раны, которыми он награждал меня так щедро, так упоительно, а потом скулить до самого утра, представлять, как касаются лба его руки, заползают под рёбра в самое сердце. – Привет, – тихо сказала я, подойдя ближе, и остановилась в метре от него. Между нами повисла натянутая тишина, и любое слово могло разорвать его с неприятным треском. Исходящее от Виктора напряжение можно было пощупать кончиками пальцев. Оно заползало в рот и формировало в горле тугой ком, который не плучалось сглотнуть. – Здравствуй, – ответил он, глядя прямо мне в глаза, и этот взгляд был усталым до боли. – Зачем приехал? – слова дались легче, чем я ожидала, но внутри всё равно что-то болезненно дрогнуло. – У тебя телефон выключен, – он сделал короткую паузу, будто собирался с силами, чтобы договорить. – Целые сутки. У меня душу щемит, когда его глаза оставляют на моей щеке шрамы снисхождения и презрения. – Чёрт... – выдохнула я, убирая с глаз упавшую прядь волос ладонью, между пальцами которой была зажата сигарета. – Наверное, сел или сломался, когда я попала в аварию. Он резко изменился – не движением, а чем-то внутренним, будто в нём щёлкнуло. – Ты попала в аварию? – переспросил он, и в голосе мелькнуло напряжение. – Поэтому приехала на его машине? Виктор едва заметно кивнул за мою спину, где в темноте угадывался силуэт «Лексуса». Машина стояла неподвижно, лишняя в этой сцене, как немой свидетель того, о чём лучше бы не говорить. – Это одна из причин. Он на секунду отвёл взгляд, словно это признание задело его сильнее, чем он ожидал, а затем снова посмотрел на меня. – А вторая – то, что между вами было? Биение сердца на мгновение сбилось, и я почувствовала, как холод постепенно пробирается внутрь. Мне необходимо несколько глубоких вдохов, чтобы выгнать сквозняком эти странно-болезненные мысли, предчувствия. За черепной коробкой плывет и пульсирует. В голове такая каша, будто все стеллажи и полки упали на пол, а книги – воспоминания и информация – перемешались в огромную неразбераемую кучу, и всё это казалось ненужным хламом, который нужно сжечь. – Откуда... откуда ты знаешь? Я вдруг почувствовала дикую слабость и усталость от целого дня, что эмоций совсем не осталось ни на что. Мне лишь отчаянно хотелось слушать его монотонный хриплый голос, ловить подобие жизни, пробовать на вкус и от наслаждения прикрывать глаза. Без фальши, содрав с себя вместе с мясом прибитую ржавыми гвоздями театральную маску. – Вчера я весь вечер пытался дозвониться до тебя, но так и не смог. Под утро пришлось звонить Лизе. Она не знала, где ты, и сказала, что дома ты не появлялась. Поэтому я решил набрать Вадиму. Я невольно напряглась, уже понимая, к чему это приведёт. Привязанность к Виктору простиралась по телу, забиралась в спрятанную глубоко совесть и росла. Но я всё равно спросила: – И что он сказал?.. Он снова посмотрел на меня. Теперь в его взгляде была не только усталость – там была оголённая боль. Что не убивает тебя, добивает тебя окончательно. Я отлично это поняла, пережила. Меня никто не спросил о том, как я это сделала, а я все-таки смогла. Молча, стиснув зубы, сжав кулаки, когда скалься-не скалься – всё равно толку ноль. Это походило на затянувшееся отчаяние, где ты просто не вывозишь.  – Что вы провели вместе «незабываемую ночь», – произнёс он, делая паузу. – И, кажется, он был очень доволен тобой. Эта фраза повисла между нами, как что-то чужое, грязное и неуместное. Ветер усилился, холодом скользнув по коже, но это уже не имело значения. Мне хотелось думать, что это просто дурной сон. Шанс не оправдал себя, а невидимая верёвка на шее показала, как поступает мир с такими, как я. Меня так накрывает тотальным осознанием собственной ущербности от невозможности выбраться из этого дерьма, что я начинаю затягиваться сигаретой ещё глубже. Я не знаю, как сказать ему, что скучала. Скучала так изнывающе, так разрушающе, что не хватает сил протолкнуть слова вверх по глотке. Я не знаю, как сказать ему, что хочу прекратить эти муки. Что устала от этой извращенной игры, в которой нет правил, в которой не придуман способ проиграть окончательно, потому что кто-то из нас вечно крутит доску на сто восемьдесят градусов, возвращая обоих на «старт». – Игорь... – тихо позвала я, сама не заметив, как потянулась к нему, будто это могло что-то исправить, вернуть назад, стереть произошедшее, но он резко отпрянул. – Не трогай меня. Он смотрит на меня, упираясь взглядом в лицо. Я глядела на него в ответ, отравленная чувством вины, от которой поможет избавиться разве что сама смерть. Чувствую его пронизывающую боль даже сквозь выстроенную между нами ледяную стену. – Но ты ведь первый поцеловал Ларису, – у меня глаза горят, а в них непонимание, раздражение – даже злость! – и, самую чуточку, боль. – Я её не целовал, – отрезает Виктор, скрещивает руки на груди, защищаясь, и этот жест не укрывается от моего цепкого взгляда. Что ж, сам виноват – кто, как не он учил меня читать состояние стоящего напротив с помощью языка тела. – А что ты сделал? Аккуратно присосался? – пожалуй, он не смог обучить меня лишь одному: сдержанности. Выдержала тёмный ошарашенный взгляд, не моргнула ни разу сухими глазами. Под веками жгло и чесалось, хотелось курить, но сигарета уже дотлела, и руки дрожали от желания – невозможности – обхватить эти плечи, уткнуться лицом куда-нибудь в шею, целовать острые ключицы, спускаясь к груди. И шептать, обещать, клясться. – Это она меня поцеловала, – процедил Виктор. Его глаза пробивают озоновые дыры под моими лёгкими, кружат меня, чтобы задохнулась, чтобы пошла ко дну вместо него. – Если бы ты смотрела чуть дольше, то увидела, как я оттолкнул её и ушел. Но ты, видимо, слишком спешила к Вадиму. Последние слова ударяют по лицу, и я до боли прикусываю нижнюю губу, чтобы не заорать во всю глотку от накипевших эмоций. Вышвырнуть бы этот ком, что вертится во мне, наматывая круг за кругом, разрастаясь, подпитываясь тоской и отвращением к самой себе. Я помню каждую крапинку, каждое изменение оттенков карего в его завораживающих глазах. Я помню, как его губы умело касались меня. Помню то ощущение – смесь сумасшедшего счастья и полного неверия в то, что это реально. Виктор – это целый мир. Мир буйства красок и эмоций. Мир, который затягивает тебя и уже никогда не отпускает, в который я погрузилась однажды и осталась навсегда, не желая возвращаться обратно. Виктор мне нужен. Нужен, потому что я не вижу своей жизни без него. Потому что я не понимаю, что мне делать, когда он уходит. – Я не... – поспешила оправдаться, чувствуя, как слова путаются, цепляются друг за друга, не находя выхода. – Всё не так. Я еле сдержалась, чтобы не коснуться его, и лишь получаю царапины, когда его взгляд обращается в проволоку на моей шее, ножом в сердце, медным каскадом по лицу. Внутри меня такая тревога, словно прямо сейчас небо рухнет нам на головы. – А как? – резко спросил он, и в его голосе впервые прорезалась ярость. – Скажи мне, Настя. Какого чёрта ты вообще пошла к нему? Его слова ударили больнее, чем я ожидала. Они не просто обвиняли – они требовали, прижимали к стене, не оставляя ни малейшей возможности уклониться. – Я не знала, куда ещё мне пойти! – голос сорвался сам, перешёл в отчаянный крик, в котором было слишком много накопившегося за эти дни. – Ты ушёл, не отвечал на мои звонки. Потом ещё и Лариса... – имя прозвучало глухо, с надрывом. – Я напилась и въехала на машине в дерево. Я даже не помню, как дошла до него! Тишина после этого признания стала оглушительной. Где-то вдалеке прошёл ветер, зашуршали листья, но здесь, между нами, всё замерло. Виктор смотрел на меня пристально, не моргая, и в этом взгляде уже не было прежней растерянности – только боль, обострённая до предела. – То, что было после, ты тоже не помнишь? – его тихий тон оказался страшнее любого крика. Я слушаю его затрудненное дыхание, прикрыв глаза, и чувствую, что падаю. Каждый день, шаг за шагом, всё ближе подступаю к немыслимой пропасти – глухое одиночество. Я опустила глаза, не в силах выдержать его взгляд. – Лучше бы не помнила, – прошептала я, и в этих словах было больше правды, чем во всём остальном. Я сделала шаг вперёд, не осознавая этого движения, словно меня тянуло к нему вопреки всему. – Игорь, пойми, – голос дрожал, ломался. – Мне нет оправдания, но я... Мне было так больно и страшно. Я думала, что больше не нужна тебе. Что потеряла тебя навсегда. Что-то в нём изменилось – под слоем боли, обиды и глухой злости, что-то дрогнуло и треснуло. Его глаза, ещё мгновение назад жёсткие и напряжённые, начали смягчаться. Взгляд перестал давить, требовать и обвинять. В нём больше не было того колючего, ранящего напряжения – оно словно отступило, уступив место чему-то тёплому и болезненно нежному. Он моргнул чуть медленнее, чем обычно, и на секунду отвёл глаза, ведь ему самому было трудно выдержать это внезапное изменение внутри себя. Когда же он снова посмотрел на меня, в его взгляде появилось понимание. Словно он вдруг увидел не ситуацию, не чужие слова, не предательство – а меня. Целиком. С моей растерянностью, страхом, глупостью, слабостью. Увидел и не отвернулся. Я смотрю на него в ответ и умираю на стеклянном крошеве скрытых желаний. Я знаю, как никто другой, что в любви не бывает легко. Тебе приходиться принимать острые удары ножа, чтобы заслужить один глоток горячей любви. Сердце сжимается от нестерпимой боли, когда внезапно понимаю, что не смогу иметь всё. Я до изнеможения боюсь одиночества, но моё слабое место – Виктор. Без него ничего не имеет смысла. Без него мне не нужна жизнь. – Я об этом не подумал, – наконец, выдохнул Виктор. Черты его лица слегка расслабились, напряжённая линия губ дрогнула, утратив прежнюю сжатость. Он больше не выглядел человеком, готовым защищаться или нападать – скорее тем, кто внезапно оказался слишком уставшим, чтобы продолжать бороться. – Поверь, я ненавижу себя больше, чем ты, – с болью проговорила я. Казалось, у меня на сердце тяжесть миллиардов атмосфер. Мне хочется гусиную кожу от холода на руках, а не скребущих кошек где-то рядом с диафрагмой. Любовь к Виктору для меня – одинокий белый парус в море беспорядочного предательства, но судьба слишком жестока, чтобы играть со мной по привычным правилам. В его взгляде появилось сочувствие. Оно не требовало слов, не искало оправданий, но будто говорило: «Я понимаю, тебе было плохо». И вместе с этим – осторожная, робкая нежность. Такая, которая приходит не от лёгкости, а наоборот – от боли, через неё. Виктор всё ещё стоял на месте, не приближаясь, но дистанция между нами вдруг перестала казаться непреодолимой. – Прости меня, Игорь, – на выдохе, глаза в глаза. У меня комок в горле, и руки так нехорошо холодеют, и хочется просто рухнуть на колени, уткнуться в его живот лицом. Целовать, вычерчивая узоры. Держать так крепко, чтобы не ушёл. – Пожалуйста, прости. Слёзы текут с такой скоростью, что я не успеваю их смахнуть, и в одно мгновение чёткое лицо Виктора перед моими глазами расплывается в незамысловатую фигуру. Взгляд с его глаз – в землю. И думать, что так и должно быть. – Я так виновата... Никакого ответа. Только почти ощущаемый ожог от прикосновения его руки к моему плечу. Слёзы катятся по холодным щекам, падают на рукава толстовки, оставляя мокрые пятна. Не просто принять случившееся. Удерживать контроль сложнее всего, разум буквально призывает обрушить всё накопившееся. Виктор сочувственно смотрит на меня. А я отвыкла. Не могла. Слёзы текут по коже и внутренностям на целую вечность вперёд. Виктор спасает, заледеневшей ладонью держит меня; так легче, гораздо терпимее – произошедшее мне одной не по силам. Его тихий шёпот скрипит по венам: – Иди ко мне. Резко, почти порывисто, он сделал шаг вперёд и притянул меня к себе – так, словно боялся, что если замедлится хоть на секунду, я исчезну, растворюсь в этой темноте вместе со всем, что между нами осталось недосказанным. Я уткнулась лицом ему в грудь, чувствуя, как ткань его рубашки холодная снаружи, но под ней – живое тепло. Его ладонь бережно легла мне на затылок, и он притянул меня ближе, будто хотел закрыть от всего остального мира. Он не говорил ничего. Только держал – крепче, когда я вздрагивала от рыданий, мягче, когда дыхание сбивалось. Его подбородок едва ощутимо коснулся моей макушки, а вокруг уже окончательно сгустилась темнота. И только в этот момент, сквозь шум крови в ушах и глухие всхлипы, я услышала звук – за моей спиной завёлся двигатель. Низкое, ровное урчание мотора прозвучало чуждо, как напоминание о том, что где-то совсем рядом всё ещё существует другая реальность. Машина постояла секунду, раздумывая, а затем мягко тронулась с места. Я не обернулась. Только крепче вцепилась в Виктора, чувствуя, как он не отпускает меня в ответ. И звук двигателя постепенно отдалялся, растворяясь в ночи, пока совсем не исчез, оставляя нас одних. – Пойдем домой. Пожалуйста. Виктор немного отодвинул меня от себя и колко глянул исподлобья, ничего не сказав, но по задумчивому лицу было видно, как он готовится принять важное решение. – Я не могу. Содержательный ответ, но в этом весь Виктор. Будто бы подгадал: всё катится к чертям с неизмеримой скоростью, а что с этим делать – никто не знает. – Прости, – на выдохе добавил он. В его глазах снова стояла боль – глубокая, как старая рана, которую уже не залечить. На мгновение показалось, что он всё-таки заговорит – сделает шаг, снова протянет руку, разрушит эту хрупкую, мучительную тишину. Но этого не произошло, и он отвернулся. Плечи напряглись, затем опустились, и он пошёл прочь, не оглядываясь. Я осталась стоять на месте. Смотрела ему вслед, не моргая. Его силуэт постепенно удалялся, растворяясь в пространстве улицы – сначала чёткий, потом всё более размытый, пока не осталась только фигура, лишённая деталей. Хотелось окликнуть его, пойти следом, разрушить это расставание, пока оно не стало окончательным. Но тело не слушалось. Я словно приросла к месту, прикованная не цепями, а чем-то гораздо сильнее – осознанием. Внутри просыпается боль – матерая, линялая, застарелая. Она, клубком покоившаяся между рёбер, медленно поднимает голову и мажет раздвоенным языком прямо по нервам. У боли насыщенный темно-пурпурный цвет, а пахнет она пеплом и потертыми воспоминаниями. Она поднимается из глубин и скручивает в спазмах органы. Он почти дошёл до поворота. На секунду его фигура замерцала в свете фонаря, колеблясь между тем, чтобы исчезнуть или остаться, и я вцепилась в этот момент взглядом, как в последнюю возможность. Но он не остановился. Скрылся за углом – просто, без жеста, последнего взгляда или прощания. Когда это произошло, я была не в силах снова слышать его голос в своей голове. Не в состоянии просто смотреть, ходить по тем же улицам, принимая объятия привычного мне когда-то безмятежного одиночества. Виктор ворвался в мою жизнь столь резко и неожиданно, одним своим существованием вырывая из привычной мирской суеты, из темноты миража, стен, за которыми я укрывала себя всю свою жизнь. Грудь наливается болью, а слова, которые он мне говорил, бьют по вискам больнее пули в грудную клетку. И тогда что-то внутри окончательно оборвалось. Я ещё несколько секунд стояла, глядя в пустоту, где его уже не было, надеясь, что он вернётся, что это лишь пауза, недоразумение, которое можно исправить. Но улица оставалась прежней – тихой, равнодушной и чужой. Я медленно отвела взгляд и с усилием заставила себя зайти в дом. Рука на мгновение замерла у дверной ручки, ведь даже этот простой жест требовал решимости. Потом я всё-таки нажала. Дверь тихо поддалась, впуская меня внутрь – в пространство, где всё было знакомо, но от этого становилось только больнее. В доме темно и пусто. Застоявшийся холод стоял в воздухе, словно здесь давно не было ни жизни, ни дыхания. Я на мгновение замерла у порога, прислушиваясь, но дом не отзывался. Ни шагов, ни шорохов, ни даже привычного скрипа – только глухая, плотная тишина, которая впитывала в себя любое движение. Где-то снаружи резко ударил первый раскат дождя. Секунда – и ливень обрушился на крышу, на окна и землю с такой силой, будто небо решило разом вылить всё накопившееся. Вода зашумела, зазвенела, заскользила по стеклу, превращая внешний мир в размытое, дрожащее пятно. Я не включала свет. Шла по памяти, почти на ощупь, проводя пальцами по стене. Лестница тянулась, как всегда, но сейчас казалась длиннее, чем прежде. На втором этаже двери по обеим сторонам коридора стояли закрытыми и тёмными, словно за ними не было ничего. Я зашла в кабинет отца. Внутри пахло знакомо – деревом, бумагой, чем-то терпким, что впиталось в стены за годы. Даже в темноте можно было угадать очертания: массивный стол, шкафы, полки. Всё стояло на своих местах, будто время здесь остановилось. Я не задерживалась. Подошла к шкафу, открыла его, и стекло тихо звякнуло. Пальцы сразу нашли бутылку с узнаваемой формой. Коньяк. Рядом – стакан. Я осторожно взяла и его, чтобы не задеть другие. В этом движении было что-то чужое, не моё, словно я наблюдала за собой со стороны. Но мысль не успела оформиться, да и сил на неё не было. Я вышла из кабинета, прикрыв за собой дверь. Дождь за окнами усилился – теперь он не просто шумел, а гремел, стучал, бился о стекло, пытаясь пробраться внутрь. Вспышка молнии прорезала дом белым светом, выхватив стены, мебель, коридор – и тут же всё снова погрузилось во тьму. Гром прогремел, как ода моей тоске. Я дошла до своей комнаты. Толкнула дверь плечом и вошла, не включая свет. Здесь было так же холодно и пусто, как и во всём доме, но всё же чуть иначе – слишком знакомое и личное пространство, чтобы совсем казаться чужим. Я прижалась спиной к двери. Рука привычно нащупала замок и закрыла. Чувствуя, как осознание произошедшего бьёт по голове наотмашь, я сползла на пол и усилием воли заставила себя вдохнуть. Сердце колотилось, как басы в колонках, от чего всё тело сотрясала крупная дрожь. Сейчас запах ухода Виктора из моей жизни ощущался как нельзя сильнее. Раньше я думала о нём практически всё время, и мысли становились теплее. Теперь же подумаю случайно, и они становятся до смертельного горькими. Его именем я назвала бы войну – ту, что меня убьёт. Я делаю ещё несколько глубоких вдохов, чтобы привести мысли в порядок, выгнать сквозняком эти странно-болезненные мысли. Слышу, как где-то расходящимся внутри холодком настойчиво бьется в аорту дурацкая идея поехать к Уварову; царапающий рёбра ветер вторит завыванием в большой и совершенно неуютной комнате. Царапины на коже горят-жалят, до самых костей пробирают. Пора бы привыкнуть к тому, что всё в моей жизни изначально сломанное и провальное, и не пытаться из пепла и сажи собирать воздушные замки, что рушатся слишком реально. Я уже не смотрела по сторонам – движения были механическими, мысли вязли где-то глубоко внутри, но взгляд всё же за что-то зацепился. Сначала – просто пятно, что было чуть светлее на фоне тёмного стекла. Я подняла голову. Трюмо стояло у стены напротив, как и всегда – знакомое до последней царапины, до изгиба ножек, до того, как зеркало слегка искажает отражение. И прямо на нём, закреплённый сбоку, висел лист бумаги. Рисунок, выполненный рукой, которая знала каждую линию моего лица. Лёгкие, уверенные штрихи складывались в знакомые черты: изгиб бровей, линия губ, немного прищуренный взгляд. Не идеально точный – и в этом была вся его правда. Там было не столько сходство, сколько ощущение – Виктор нарисовал меня так, как видел сам. Мои чувства к нему – это не просто симпатия, это симфония, написанная самой судьбой, где каждая нота отзывается эхом в сердце. Виктор для меня – словно маяк во тьме, указывающий путь сквозь бушующее море неопределенности. Каждое его слово – это глоток свежего воздуха, каждый взгляд – искра, разжигающая пламя души. Я прекрасно понимаю, что моя любовь к нему – это «игра с огнем», как предостерегал Данте, но я не могу устоять перед этим соблазном. Я словно пленница своих чувств, добровольно закованная в цепи любви, готовая на все ради одного его взгляда, одного прикосновения. Каждый раз, когда я смотрела на него ещё тогда, в десятом классе, то застенчиво моргала или хмурилась, стараясь спрятать интерес за привычной маской. Я привыкла ло­ма­ть рёбра вмес­то сердец, раз­би­ва­ть на­деж­ды, как хрус­таль. Всё, к че­му я при­кос­нусь, унич­то­жается за мгно­вения. Я – сплош­ная ка­тас­тро­фа, и ник­то не рис­ковал по­бедить меня в моей же иг­ре. Прос­то не хва­та­ло храб­рости и объ­ема лег­ких, что­бы за­дер­жать ды­хание и вы­дер­жать этот по­еди­нок. А Виктор смог. Он ступил на этот тер­нистый путь ещё в Ночь двух лун, даже не смотря на то, как я за­щища­ла своё сер­дце все­ми воз­можны­ми в этом ми­ре спо­соба­ми. Однажды я обязательно скажу ему, что, похоже, ждала его всю свою жизнь. Ещё в те времена, когда даже не подозревала, что смогу связать свою жизнь с кем-то. Собственная беспомощность убивала, отчего я собственноручно ковырялась в своих душевных ранах, смешивая себя с грязью. Самобичевание к хорошему не приводит, а алкоголь уже не спасает. Сигареты кончились, но сил нет даже чтобы встать, что уж говорить о походе в магазин. Я как никто другой знаю, что душевные раны губят не хуже телесных. Одна такая уже чуть не свела меня с ума, когда умер Тёма. Лишь сам бог знает, как я сумела справиться с отчаянием и вновь стать самой собой. Потом умер отец, и я чувствовала, как мрак вокруг сгущался всё сильнее, поглощая сердце и разум. Но я смогла, смирилась, благодаря одному лишь Виктору. Стакан с недопитым коньяком разбивается о стену, когда я захожусь в новых беззвучных рыданиях. Затылок упирается в дверь, а под веками давно жжёт от дыма, недосыпа и попыток разглядеть что-то там – далеко за гранью. Дальше, чем кончается земля, дальше, чем начинается небо. У меня внутри мёртво и сыро, пахнет плесенью и тоской. И, если прислушаться, можно разобрать, как в самых дальних углах шебуршатся летучие мыши, перебирая по стенкам острыми коготками. Нескончаемый поток мыслей разрывает слабый стук в дверь. От неожиданности я вздрогнула, поджала губы, сдерживая всхлипы, и прислушалась к шороху за дверью. Там кто-то неуверенно мялся, после чего вновь постучался. – Насть?.. Я узнала этот хриплый, немного усталый голос безошибочно – Виктор. – Ты в порядке? То, что мог и не спрашивать. То, что не имеет значения. Просто звук голоса, чтобы заполнить пустоту, от которой в груди такая яма, что хочется зажмуриться и прыгнуть. И считать, считать, считать, пока будешь лететь к самому дну, которого может и не быть. – Нет, – собственный голос кажется мне чужим и далеким, а сознание какое-то затуманенное и рваное. Я на­тянута стру­не по­доб­но, а Виктор, усевшийся по ту сторону двери – спо­ко­ен. Я чувствовала это, будто через неё проходило его присутствие, едва уловимое, но неоспоримое. Меж­ду нами нап­ря­жение мож­но ру­ками тро­гать, то­ком бь­ет; сжать­ся бы в ко­мочек и ску­лить щен­ком по­битым. Нас разделяло только дерево – тонкий слой, который вдруг стал непреодолимым. Ни взглядом, ни словом, ни прикосновением его нельзя преодолеть. Мы молчали, но тишина между нами была не пустой – она наполнена до предела. В ней было всё, что не было сказано, всё, что так и осталось внутри, не найдя выхода. Слова стояли где-то рядом, но ни один из нас не сделал движения, чтобы их выпустить. Хотелось повернуться, ударить ладонью по двери. Сказать хоть что-нибудь – неважно что, лишь бы разорвать это молчание, которое становилось невыносимым, но я не двигалась. Пальцы лишь сильнее сжались на горлышке бутылки, пытаясь удержаться за что-то реальное. С другой стороны двери тоже не было движения. Он не уходил и не стучал. Просто сидел, как и я. В этом странном, невозможном совпадении – в том, что мы оба остались, оба выбрали эту тишину вместо слов – было что-то более болезненное, чем любой разговор. Дождь за окном продолжал идти, глухо стуча по стеклу, и этот звук отгораживал нас от всего остального мира, оставляя наедине с этой дверью, с этим молчанием, с тем, что уже нельзя было изменить. И всё, что оставалось – это сидеть, прижавшись спиной к двери, и чувствовать, как по ту сторону, так же неподвижно и молча, сидит он. Оставалось примерно пара минут до того, как Виктор снова заговорит, но мои внутренние часы никогда не шли в этом часовом поясе. Они шли гораздо быстрее. Боль способствовала их скорости. – Всё обязательно наладится, – слышу я его приглушённый, глухой голос. Но я понимала, что, скорее всего, ничего не наладится. Я вся, словно тряпичная кукла, из которой вытянули жизнь. Сломлена, разбита. У меня больше нет крыльев, их выпотрошили, разорвали и выкинули.  – Насть, открой дверь... Я упорно молчу и утопаю в крайностях: жажду быть раненой, либо жажду поранить. Не существует большего желания, чем потребность травмированного человека в ещё одной ране. – Мы ещё раз поговорим, хорошо? Не хорошо. Нихера не хорошо так зависеть от кого-то. И точно знать, что я лягу и сдохну, если с ним что-то случится, потому что вся жизнь разделилась на «до» и «вместе». А «после» просто не будет. Проще научиться жить без кислорода, еды и воды, чем без его мягкой улыбки. – Я волнуюсь за тебя, – тише произнёс он, слушая моё молчание. – Всегда волновался. Даже когда был в заточении у «INGRID». Я знаю это, понимаю без слов. Или просто чувствую то же. Мы никогда не говорили о тех днях, что провели врозь, но боль от них не прошла, она осела где-то глубоко и только и ждёт случая, чтобы выбраться наружу, выпуская кривые когти, кромсая артерии и вгрызаясь в нутро. Я долго не двигалась, будто сама стала частью этого холодного пола – такой же неподвижной и равнодушной к происходящему. Но новый, негромкий стук в дверь вернул меня в тело. Я медленно оперлась ладонью о паркет, чувствуя, как в пальцы возвращается жизнь, и с усилием поднялась – сначала на колени, потом на ноги. Комната поплыла на мгновение, но я устояла и открыла дверь. Виктор вошёл без лишних слов. Его присутствие сразу наполнило пространство какой-то внутренней тяжестью. Он сделал пару шагов и остановился, его взгляд упал на разбитый стакан – осколки тускло отражали свет, между ними растеклось пятно коньяка. У моих ног стояла открытая бутылка. Он задержал на ней взгляд немного дольше, чем следовало бы, собирая по этим деталям историю, которую никто не рассказал вслух. Я ничего не сказала. Слова остались где-то позади, на том самом полу, среди осколков и липкого запаха коньяка. Я просто подошла к окну, за которым лил дождь. Капли с силой били по стеклу, стекали неровными дорожками, перекрывая друг друга, и мир за окном расплывался, терял чёткость, превращаясь в размытые пятна света и тени. Виктор встаёт рядом со мной практически беззвучно. Приоткрывает окно, выуживает сигарету из своей пачки. Вспышка огонька зажигалки острой бритвой полоснет по глазам. Молчание одно на двоих. Боль ходит по кругу, дробя каждым своим шагом. В этой нависшей неловкости я чувствую себя неуютно и отворачиваюсь, упираясь взглядом в бьющие по стеклу капли дождя. В сторону курящего Виктора совсем не смотрю, но и он не стремится разрядить обстановку, не желая лишний раз вскрывать свежие раны. С каждой минутой неловкость разрастается до размеров огромного шара, готового лопнуть при первом прикосновении, но мы продолжаем молчать, каждый по-своему стараясь переварить произошедшее. – Насть... – напряжённо протянул Виктор, хмуро посмотрев на меня. – У тебя кровь. – Правда? – тихо, почти шёпотом, спрашиваю я, всё ещё не поднимая глаз, и прижимаю пальцы к измазанным кровью губам. Густые, как сироп, капли падают из носа на пол с оглушающим звоном. Виктор находит мою руку, сжимает. Словно убеждает без слов: «Я здесь, с тобой». – Тебе больно? На самом деле – совсем не вопрос. Он чувствует эту боль на себе, что режет и колет одновременно, будто это из него вытекает кровь – капля за каплей. А ещё для комплекта трещат и ломаются кости, и внутренности жжёт, как кислотой разъедает. – Я не хрустальная. Чего ты так смотришь? Он безрадостно усмехается, тушит сигарету в пепельнице и смотрит на меня. – Как мне объяснить тебе, что даже сейчас, с перемазанным лицом, ты умудряешься сиять, как новенькая корона? Он переплетает наши пальцы и опускает голову, целуя окровавленную кожу. Мы где-то это уже проходили, и нехорошее предчувствие колет тонкой иглой куда-то в основание черепа, но я смаргиваю тревогу и улыбаюсь. Виктор не скажет, что любит, потому что я знаю это без слов. Даже сейчас я не услышу, что любима, потому что теперь не сомневаюсь в этом ни на мгновение. Виктор взял меня за плечи и усадил на край кровати – без лишней силы, но так, что спорить или сопротивляться даже не пришло в голову. – Сейчас, подожди, – негромко проговорил он, больше для того, чтобы удержать меня в этом мгновении, чем чтобы дать указание. Кровь всё ещё медленно стекала из носа, тёплая и вязкая, оставляя на губах металлический привкус. Виктор быстро нашёл салфетки и вернулся ко мне. Его движения были осторожными и бережными, словно он боялся причинить ещё больше боли. Он наклонился ближе, и я почувствовала лёгкое прикосновение ткани к коже. Он аккуратно стирал кровь с моего лица, не торопясь, следя за каждым движением. Время от времени он задерживал руку, чтобы убедиться, что кровь больше не течёт. Его пальцы иногда касались моей щеки, и он наклонил мою голову вперёд, придерживая за подбородок, чтобы кровь не стекала назад. Я слышала его дыхание рядом, ровное и спокойное, и это почему-то помогало больше, чем любые слова. Он снова провёл салфеткой над губой, убирая последние следы крови, затем осторожно отстранился, чтобы оценить результат. В комнате повисла короткая пауза, и только тогда я заметила, что держусь гораздо спокойнее, чем могла бы – во многом благодаря ему. – Игорь, зачем ты пришел? – спросила я, когда он отложил пачку салфеток на прикроватную тумбочку. Он вздохнул, опуская взгляд. – Сначала я отмахивался, спорил сам с собой... но от судьбы ведь не уйдёшь. Особенно когда она стоит на расстоянии вытянутой руки и истекает кровью, – он поднимает глаза на мое лицо, и меня током прошибает от его слов. Я с трудом проглотила ком в горле, и тяжесть внезапно переместилась на грудную клетку так, что стало душно, потому что теперь я не смогу притвориться, что не слышала. Не смогу сказать, что мне почудилось и померещилось. Я молю всех известных мне богов, чтобы те дали мне сил не рухнуть прямо здесь, перед ним. Не взвыть, не закричать до хрипа и сорванного голоса. – Я не ненавижу тебя, – продолжал Виктор, и у меня в груди засаднило от безумной боли в его голосе. Он всё же смотрит на меня таким сожалеющим взглядом, будто я умираю у него на руках. – А просто злюсь на себя за то, что тогда ушёл. – Это я виновата, – говорю я, опуская голову, – что втянула тебя. – Это было моё решение, – тихо, но уверенно отвечает он и лёгким касанием приподнимает мой подборг, чтобы заглянуть в глаза. – Ты ни в чём не виновата. У меня правила трещат по швам, и выработанная усмешка от карих глаз напротив, чьи кристаллы вспыхивают наивным огнем, который так и сжать в ладонях до адской боли. – Я так скучала... – признаюсь я, чувствуя, как в голосе дрожат слезы. Всё вокруг тонет во тьме и не согревающем душу ливне. Расстояние между нами – натянутая струна. Острая проволока, прорезающая свои узоры. Может, и красиво, но больно. А Виктор сидит и смотрит на меня так, будто сам виноват во всем случившемся. Будто не понимает, что причиной, почему я всё ещё дышу, является он один. Будто и не знает, насколько сильно я ему благодарна за то, что он всегда возвращался ко мне. – Я тоже, – в тон мне произносит он, не сводя с меня взгляда, словно резко разучился, как это делать. Просто сидел, замерев, и шумно дышал. Ждал продолжения. Я невольно опускаю глаза на его губы. Поцеловать его было слишком большим соблазном даже для меня, а я склонна считать себя если не искушенной, то по крайней мере далекой от наивности. Отчего-то ни Макс, ни Вадим никогда не действовали на меня так – в горле пересохло, а в животе поднималось какое-то волнительное, щекочущее чувство... восторга? Любви? Или чего-то большего. Я всё ещё пытаюсь верить в то, что будет счастливый конец, хотя все с утра до вечера твердят мне обратное. Именно надежда держит меня на плаву, и я понимаю, что с Виктором происходит то же самое. Нас объединяет то, что мы не сдаемся – вопреки всему, и здравому смыслу в первую очередь. Мы умеем ценить вещи, которые действительно важны, хотя по нам так сразу и не скажешь. Сначала я хотела осторожно потянуться к нему – дать возможность отстраниться, дать ему выбор, как поступить. Но внутри меня что-то оборвалось, я резко сократила расстояние между нами и коснулась его губ своими. Секунда, как вспышка в кромешной тьме. Одно касание – дрожащий солнечный луч на краю кромешной тьмы. Один взгляд – миллион солнц, прорастающих в сердце яркими цветами. Наверное, он всё понимает, потому что не задает лишних вопросов, отвечает на поцелуй, обвивает за талию руками, притягивает ближе. Почти невесомый вкус сигарет ворвался на мои вкусовые рецепторы также отчаянно, как и он впился пальцами в меня. Губы в губы, и пить, захлебываясь, глотать через край, насыщая лёгкие, вены, пробираясь под кожу. Впечатываясь, сплетаться во что-то единое, неделимое, вечное, что останется даже после смерти Вселенной. Отчаяние, сжавшее горло, постепенно разжимает цепкие пальцы. Позволяет снова дышать, когда Виктор тянется ко мне и запускает пальцы в волосы. Губы с привкусом крови, и рассудок, что машет прощально рукой. Пьяный, расфокусированный взгляд. Нега в венах и кости из пластилина. Мои пальцы едва коснулись его плеча, и в ту же секунду вторая его ладонь осторожно легла на мою щёку, притягивая ближе. Я подалась навстречу, углубляя поцелуй. Его губы стали настойчивее, теплее, и в этом прикосновении появилась глубина, от которой внутри всё мягко сжалось. Мир исчез, остались только мы – дыхание, касания и это тягучее ощущение близости. Я чувствовала, как его рука сильнее прижимает меня к себе, и от этого по телу пробежала дрожь. Поцелуй становился всё насыщеннее, но не терял своей нежности – в нём не было резкости, только какая-то тихая, осторожная жадность, будто он не хотел меня отпускать. Я слегка отстранилась всего на долю секунды, чтобы вдохнуть, и тут же снова коснулась его губ – уже смелее. И в этот момент, поддавшись внезапному импульсу, я мягко прикусила его нижнюю губу. Это было едва ощутимо – не боль, а скорее намёк, лёгкое, игривое прикосновение зубов. Я сразу отпустила, но не отстранилась полностью, оставаясь совсем близко, всё ещё чувствуя его дыхание на своих губах. В этой короткой паузе между нами повисло что-то новое – более острое и откровенное, чем раньше. – Насть, – выдохнул Виктор мне прямо в губы и слегка сжал пальцы в волосах. – Я... Я не дала ему договорить – поцеловала снова, чувствуя, как волна дрожи и возбуждения пробежала по позвоночнику. Он замер, закрыв глаза, когда мои пальцы коснулись его щеки, а затем спустились к рубашке. Я расстегнула сначала верхнюю пуговицу, затем следующую. Его мышцы напряглись, а его пальцы машинально обхватили мои запястья. – Дай мне договорить, – пока он переводил дыхание, я расстегнула ещё одну пуговицу. Затем он взял меня за подбородок и наверняка увидел, что мои глаза горят, зрачки почти полностью завладели цветом радужки. – Слушаю, – хрипло прошептала я, не сводя взгляда с его глаз. – Я хочу тебя. За этими словами, произнесёнными на выдохе, последовало мягкое прикосновение губ, что были мягкими и двигались в унисон с моими, раскрывшись на вдохе, позволяя языку проскользнуть внутрь и встретиться с его. Я продолжала расстёгивать пуговицы, ткань собралась у локтей, когда я слегка подтолкнула его в грудь, уложив тем самым на кровать, а сама перекинула через него ногу и устроилась на бёдрах. Виктор попытался потянуться ко мне, но рубашка ограничивала его движения. Мои губы переместились на его шею, пока он вновь пытался отдышаться. – Подожди... Моя реакция была мгновенной – я резко села и посмотрела на него, на лице отразились растерянность и беспокойство. – Что случилось? Прости, если слишком быстро. Как только давление на плечи ослабло, Виктор смог сесть и освободить руки. Он с трудом выпутался из рукавов рубашки и обхватил меня за талию, уткнувшись лбом в плечо. – Нет, не слишком. Просто... не ограничивай мои движения. Я кивнула, чувствуя, как в его прикосновениях ощущался комфорт и растущая близость между нами. Его жадный взгляд блуждал по мне, а когда наконец вернулся к лицу, я понимающе ухмыльнулась. Казалось, его члену стало тесно в брюках. Виктор попытался незаметно поправить его, но мои глаза были прикованы как раз к этому месту. Осмелев, он потянулся руками к моим коленям, начал медленно скользить пальцами вверх и вниз по внешней стороне бёдер. Я покачнулась от его прикосновений, и он мог слышать, как учащается биение моего сердца, когда с каждым движением наверх он позволял своим рукам подниматься всё выше. – Мне нравится, когда ты прикасаешься ко мне, – прошептала я, дыхание щекотало его щёку, и встретилась с ним взглядом, от которого стало очень горячо. Виктор сглотнул и приоткрыл рот, чтобы что-то ответить, но тут же громко выдохнул, стоило мне приблизиться и поцеловать его в шею. Прежде чем он обрел способность говорить, я буквально перетекла на пол и оказалась между его ног. – Что... – его голос надломился. – Что ты задумала? Я пристально посмотрела вниз на его пах, где отчётливо виднелись очертания его возбуждения. – А ты как думаешь? Неловко сглотнув, Виктор покачал головой. Мои пальцы пробежались вниз по его торсу, едва скользнув по животу. Каждый его мускул приятно сокращался от этих щекочущих и дразнящих прикосновений. А затем, к его шоку и удивлению, я начала опускаться ниже. – Ты не должна этого делать... – Конечно, не должна, – отозвалась я, вытащив ремень из петель и освободив пряжку. А после замерла и быстро подняла на него глаза. – Или ты не хочешь? Виктор потянулся ко мне и нежно обхватил ладонями лицо. – Я не хочу, чтобы ты делала то, что тебя не устраивает. – Обещаю, что скажу тебе, если чего-то не буду хотеть. Я почувствовала, как мое сердце упало вниз, как и его руки, в которых он держал моё лицо. – Вадиму ты тоже говорила, когда мы были не вместе? Он почти успел показать своим голосом, что всё нормально. Проведя половину жизни среди смерти, Виктор умел менять выражения лица словно маски на маскараде, но глаза выдали его. Он успел их наполнить безмятежностью, но боль – такая безумная, изнуряющая, сводящая с ума – он, как бы ни пытался, не смог растворить в своих карих радужках. Я поджала губы, отвела взгляд и представила, как станцую радостный танец над мёртвым телом Уварова, потому что тот, кто принёс столько горя и боли другим, должен непременно умереть. Но когда я, кажется, пришла к какому-то заключению, то взяла руки Виктора в свои и встретилась с ним взглядом. – Говорила, – коротко ответила я, чувствуя, как сжимается горло, и добавила: – Кажется, он хотел, чтобы я была рядом с ним дольше, чем на одну ночь, но... Я дала ему понять, что этого не будет. Закрыв глаза, я попыталась выровнять дыхание. Это было похоже на столкновение рая и ада. Отпустила его руки и опустила голову, всё ещё сидя перед ним на коленях. – Прости, больше не будем об этом, – запоздало отвечает Виктор, и я чувствую его мягкий поцелуй в свою макушку. – Я просто хотел убедиться, что он тебя не... Я резко подняла на него взгляд, сразу понимая, что он имеет ввиду. – В таком случае, я бы убила его. – Я уже хочу убить его, – прошептал Виктор, и его ладонь переместилась на мою щеку, поглаживая кожу подушечкой пальца. Я вздохнула от удовольствия. Касания были одновременно мягкими и сильными, расслабляющими и возбуждающими. Сердце отбивало лихорадочный ритм в грудной клетке, и я едва не забыла, что планировала сделать. Его запах, тепло тела, мурашки от соприкосновения с моей кожей всегда сбивали меня с толку. Однако сейчас я постаралась согнать дымку наваждения и взяться за исполнение своей мечты с Виктором в главной роли, а потому проскользнула пальцами под пояс его брюк, резинку трусов и потянула. Виктор приподнял бёдра и позволил стянуть их с себя. Его твёрдый член вырвался на свободу и теперь стоял колом. – Чёрт, – выдохнул он, запрокидывая голову назад. Казалось, пока я в таком положении, он наотрез отказывался смотреть мне в глаза. Я тяжело сглотнула, замечая, как румянец стал распространяться с его лица на шею, и поняла, что ко всему прочему не могла определиться: меня больше возбуждает слегка стеснительный Виктор с красными щеками и восторженным блеском в глазах, или самоуверенный, который берёт контроль над сексом на себя и уже сам вводит меня в краску. – Просто предупреди меня, когда соберёшься кончить, – одной рукой я зафиксировала на месте его таз, а другой поглаживала пресс в считанных сантиметрах от того места, где он хотел нуждался, чтобы я прикоснулась. – Что, если я буду не в состоянии говорить? Я улыбнулась, выглядя одновременно порочной и до абсурда невинной. И стоя на коленях перед Виктором в данный момент, я ощущала лишь то, что в Ночь двух лун я была права. Виктор всего этого стоил, и ему хотелось доверять. Ему хотелось подчиняться, отдавать себя – без страха, без сомнений, без предубеждений, – ведь он никогда меня не обидит. Он даст мне то, о чем я даже не думала просить. Он подчинит меня себе и подчинится сам любой моей возникшей воле. Кто бы мог предположить, что именно мы – те самые недостающие пазлы друг друга. Две части некогда расколотой души. – Тогда коснись моего плеча. И сразу после произнесенной фразы я прижалась своими губами к головке члена, и мир, мать его, померк. У меня вдруг исчезла способность мыслить и видеть, когда по всей длине его члена пробежало влажное тепло языка. Виктор выдохнул так громко, что казалось, он был прямо над моим ухом. Круговым движением я провела языком по головке и опустила голову, взяв член в рот. Виктор издал сдавленный звук, почти походивший на стон. Если бы я не удерживала его таз рукой, он, вероятно, вошёл бы до самого горла, и я опустилась ещё ниже, уничтожив последние связные мысли в своей голове. Виктор бездумно лепетал какие-то слова похвалы, наслаждаясь блаженством, которое доставлял мой рот, полностью принимающий член. Едва он коснулся моего плеча, он наверное думал, что я отстранюсь, но вместо этого лишь что-то пробурчала и продолжила ритмичные движения. Похоже, оргазм накатывал на него волнами удовольствия, в то время как я заглатывала полностью. Какое-то иизвращенное удовольствие от контроля над его оргазмом растекалось по венам, и я упивалась последними мгновениями этого чувства, прежде чем сдаться, когда его пальцы сильнее сжались на моём плече. Я резко отстранилась, наблюдая ниточки слюны, идущие от моих губ до головки его члена. Виктор, наконец, посмотрел на меня и заправил прядь мне за ухо, пока я вытирала губы тыльной стороной ладони. Когда я поднялась, он заключил меня в объятия и жадно захватил губы, облизывая их до тех пор, пока те не приоткрылись от желания глотнуть хотя бы немного воздуха. Виктор не дал мне вздохнуть – он углубил поцелуй, блуждая руками по бёдрам и ягодицам, и вскоре оторвался от меня, тяжело дыша. – Я так понимаю, тебе понравилось. – Я не раз представлял это с тобой, но в реальности всё оказалось намного лучше. Моя улыбка превратилась в широкую ухмылку, а глаза сверкнули, и я поспешила стянуть с себя одежду. Виктор прошёлся взглядом по моему телу и остановился на бёдрах. На коже – следы. Тёмные, неровные, расплывшиеся пятна, как тени, которые не должны были там быть. Они резко выделялись на светлой коже, болезненно чужие, словно кто-то оставил на мне отпечатки своего присутствия, не спрашивая разрешения. Виктор замер и медленно выдохнул. Я почувствовала, как вдоль позвоночника пропутешествовала липкая струйка стыда, сердце от испуга замерло и в два раза сильнее понеслось вскачь. – Это... – начал он, но голос его прозвучал глухо, будто слова застряли в горле. – Лучше не спрашивай, – оборвала я резче, чем хотела. Я ожидала вопросов, гнева или хотя бы растерянности, но он лишь кивнул. – Ладно. Тогда я просто... – он запнулся, подбирая слова, и в его голосе внезапно появилась неожиданная мягкость. – Залечу твои раны, оставленные им. Виктор не произнёс это имя, и в этом было больше смысла, чем в любом вопросе. Он снова коснулся моей кожи, словно пытаясь стереть боль. Он всегда был такой – осторожный, будто я фарфоровая и готова прямо сейчас разбиться на мелкие осколки. А я ведь и правда могла, но он единственный, кто заметил это. Виктор поцеловал меня чуть выше пупка, когда я положила его руки себе на талию. Он прокладывал дорожку поцелуев на моем теле, пока я наслаждаясь тем, как трепещут мышцы при каждом прикосновении его губ. Он откинулся на подушки, утягивая меня за собой и разворачивая спиной к себе. Он действовал осторожно, будто перед ним было не просто моё тело, а что-то хрупкое, требующее и внимания. Его пальцы коснулись моих плеч едва ощутимо, почти невесомо. Медленно, без спешки, он провёл ими вдоль линии, от основания шеи к краю, где кожа становилась чуть прохладнее. Движение было плавным, мягким, почти убаюкивающим – таким, от которого невольно хотелось закрыть глаза. Он остановился на мгновение, затем увереннее повторил, но всё так же бережно. Под его пальцами кожа отзывалась, запоминая каждое прикосновение. Он не давил, не торопился – только скользил, стараясь не потревожить боль, спрятанную глубже. – У тебя синяки на спине, – тихо заметил он. В его голосе не было упрёка – только внимательность и какая-то сосредоточенная забота. – Это из-за аварии, – ответила я, стараясь говорить спокойно. – А теперь кажется, что у меня ещё и сотрясение... Я ударилась головой о руль. Его пальцы замерли, он медленно повернул голову ко мне и пристально посмотрел в глаза, словно в его голове что-то сложилось, сошлось в ясную картину. – Сильно болит? – спросил он. Я улыбнулась, несмотря на усталость. – Когда ты рядом, у меня ничего не болит. Что-то в его взгляде смягчилось, он наклонился ближе, его губы коснулись моей шеи, а руки притянули к себе. заставляя прижаться спиной к грудной клетке. Поцелуй был лёгким, как дыхание. Потом ещё один – теплее и увереннее. Он не спешил, словно слушал мою реакцию так же внимательно, как до этого – мои слова. В этом не было ни давления, ни настойчивости – только тихое, бережное присутствие, в котором постепенно растворялась боль. – Игорь... – позвала я и почувствовала, как его сердце на мгновение замерло, а член под моей спиной дёрнулся. – Да? – он крепче прижал меня к себе, давая понять, насколько он возбуждён просто от того, что находится рядом. – Всегда любила твою нежность, – намекнула я и потянула его руки выше по талии, пока те не обхватили мою грудь. Он позволил мне использовать свои пальцы, чтобы перекатывать, нежно поглаживать, а затем пощипывать соски. От ощущения того, как они напрягаются под его прикосновениями, и от моих слабых стонов, его дыхание сбилось, опаляя горячим воздухом мои плечи. Я повернула голову, лежащую на его груди, и начала целовать место под нижней челюстью. Виктор сдвинул наши тела так, чтобы у него была возможность дотянуться до моих губ. В тот самый момент, когда его язык погрузился в мой рот, я потянула одну из его рук вниз, проходя по рёбрам и далее по изгибу талии. Прежде чем он понял, что происходит, его пальцы погрузились в мягкое, влажное тепло. Моя спина изогнулась, с губ сорвался тихий стон, и я прервала поцелуй. Виктор продвинул свой средний палец дальше, легко проводя им вдоль входа, а затем выше, придерживаясь лишь одной стороны мягких половых губ. Он внимательно следил за тем, в какой момент мое дыхание замирает, а в какой – дрожит тело. Наконец, он нажал на пульсирующий клитор со слегка увеличенным давлением, за что был вознаграждён хриплым стоном и отчётливым учащением дыхания. Моя голова отклонилась в сторону, обнажив шею, а дыхание перехватило, когда он медленно погрузил палец внутрь. Мои бедра покачивались в унисон с неглубокими толчками, и я выгнулась в спине со стоном, когда стенки влагалища, такие тугие и пульсирующие, сжались вокруг. – Как люди вообще занимаются чем-то ещё? Я практически не слышала его голос за оглушающей пульсацией в висках, но почувствовала разгоряченное дыхание на влажной коже шеи. – Что? – переспросила я, всё ещё звуча запыхавшейся. – Я хочу смотреть, как ты кончаешь, и чувствовать это. Чёрт, Насть, после пары дней разлуки я не смогу думать ни о чем другом в течение нескольких месяцев. Может быть, лет. Виктор провёл языком вдоль моего плеча, а я убрала его руку от себя и обвила вокруг своей талии. – Вот для чего люди проводят медовые месяцы после свадьбы, – выдохнула я и только краем сознания поняла, на что согласилась. – Если тебе это нравится, то посмотрим, что будет, когда я кончу на твоём члене. Из его груди вырвался рык. Он едва осознал, что сам издал этот звук, когда упёрся своей эрекцией мне в поясницу. – Не очень тонкий намёк, – ухмыльнулся он. – Я ожидал большего, – и начал медленно водить носом по моей шее, когда услышал, как я фыркнула. – Мне нравится думать об этом, как о флирте с намерением. Я перекатилась на спину, потянула его за руку, заставляя оказаться сверху, и его губы сразу потянулись к моей груди. Сосок сразу напрягся, когда он втянул его в рот. Я тихо застонала и схватила его руку, перемещая её вниз к области между ног. Виктор скользнул внутрь сначала одним пальцем, а затем попытался добавить второй, но я так плотно обхватывала его указательный, что он побоялся пробовать дальше. Он поднял на меня глаза. – Я не хочу причинить тебе боль. – Я тоже не хочу, но твой член гораздо больше, чем один или даже два пальца. – Ну да. Виктор посмотрел вниз на свой член, вплотную прижатый к моему бедру. Он наклонился и поцеловал меня, посасывая нижнюю губу и слегка прикусив её, а затем ввёл во влагалище два пальца. Я вздохнула, стенки сжались, а затем расслабились. Виктор продвинулся дальше и провёл большим пальцем по клитору. Я задрожала и начала тяжело дышать, а потом между моих ног словно стало ещё горячее и влажнее. Он отстранился лишь на секунду, чтобы вдохнуть, а после резко склонился ко мне, целуя и тут же жадно протискиваясь языком в рот. Я простонала, обнимая его руками за шею и притягивая еще ближе к себе. Виктор снова отстранился и пробежался глазами по моему телу, на его лице отразился прилив возбуждения вместе с едва заметным напряжением. – Кажется, я не смогу продержаться долго, – хрипло признался он. – У нас есть целая жизнь, чтобы повторить, – ответила я, придвинулась ниже, едва касаясь промежностью головки его члена, и с нарочитой нежностью протянула: – Любимый. Он шумно выдохнул, уткнувшись носом в мою шею. Наконец, он погрузился в жар моего тела, и мой мозг окончательно перестал функционировать. Мы синхронно выдохнули, он облизнул нижнюю губу, а я поняла, что запомню это мгновение еще надолго. Я не могла точно сказать, кто и какие звуки издавал, но мне было всё равно. Виктор был внутри меня и, кажется, не хотел быть больше нигде. Он входил в меня медленно и глубоко, с каждым движением заставляя стонать и изгибаться в пояснице. Его член внутри настолько горячий и твёрдый, что я была готова кончить прямо сейчас. Виктор цеплялся взглядом за мой приоткрытый в стоне рот, раскрасневшиеся щеки и растрепанные волосы. Его рука взметнулась к моему лицу, и он начал наращивать темп. Я чувствовала его внутри себя до сумасшествия остро. Чувствовала его руки, оглаживающие мои бедра. Чувствовала его губы, хаотично целующие, куда только могли дотянуться. И я так доверчиво отдавалась ему, потому что понимала, что нужна ему прямо сейчас, прямо здесь, как и он мне. Я пыталась впитать в себя часть его невыносимой боли, с которой он входил в меня до предела. Секс на грани безумия. Он либо спасет меня и даст стремление жить дальше, либо я просто не выдержу и спрыгну с крыши Москва-Сити, пытаясь разбиться об асфальт и не думая ни о боли, что причинила Виктору, ни о деле против «INGRID», ни о чем. – Прости меня... – выдохнула я в его плечо, сжимая руки на спине. – Прости. – И ты меня, – ответил он, и в его голосе проскользнуло искреннее сожаление. Я потянулась к нему и поцеловала не так, как все разы до этого. По-другому. Мне и правда было важно, чтобы он ответил мне. Важно, чтобы понял, что так я – по-своему, по-идиотски – искала в нём поддержку. Он не мог не понять и не ощутить мой призыв о помощи, ведь он такой – всепомогающая, глубоко чувствующая натура, и как бы ни сопротивлялся, ему хотелось мне помочь. И он ответил мне, впился губами в мои обветренные. Наши языки сплетались по инерции, дразнились так, будто достаточно изучили друг друга, чтобы действовать слаженно. Нас почти сразу начало трясти от переизбытка чувств, которые клубились вокруг, разрывая на части обоих. Я растаяла, размякла, обомлела. Мои бедра сами двигались ему навстречу, потираясь. Чистейший грех, звук шлепков тел друг о друга, аромат страсти. Даже ливень за окном не мог развеять этот густейший коктейль. Я вдруг вспомнила наш первый секс, о котором с воодушевлением думала еще до той самой ночи. А потом он предложил шагнуть в этот неясный мир, и я приняла его предложение, но эти чувства растворялись каждый раз все больше; с каждым легким действием, движением, прикосновением – легким и грубым, нежным и опасным. С каждым новым днем они являли что-то – медленно всплывающее, робко восходящее, – что было запрятано во мне, но мне слишком глубоко. Секс с Виктором не был похож ни секс с Максом, ни с Вадимом, потому что с ним для меня это никогда не являлось игрой, как и для него. Понадобилось не так много времени, чтобы понять, что именно я чувствовала в наши тайные встречи в его кабинете. Что именно испытывал в эти моменты мой пораженный и измученный самоконтролем мозг. Контроль. Он всегда присутствовал в моей жизни, и лишь одна малейшая, скользнувшая и ужасающая мысль, что я лишусь его, посылала по моему телу лучи паники и крупную дрожь. В моей жизни никогда не было места слабости – я прекрасно это понимала, – и все эти годы послушно подчинялась этим рамкам, так наивно полагая, что я именно та, кто их воздвиг, кто подчинил их, был хозяином. Какой же наивной я была. И Виктор, как всегда, попал именно туда, сорвав всю хрупкую защиту, но взамен подарив мне нечто куда ценнее всех оков. Свободу и защиту. Принадлежность и любовь. – Ты чего? Я не сразу поняла, как он замедлился – только когда услышала взволнованный голос. Похоже, он увидел в моих глазах мысль, которую просто невозможно скрыть. Она была слишком большой, непомерной. И Виктор видел, как она заполняла меня по самую макушку и не давала нормально вздохнуть. – Хотела сказать тебе кое-что, – призналась я, утопая в сбившемся дыхании, и вдруг почувствовала, что больше не могу. Мне ужасно хотелось это озвучить, хотя на губах все ещё блуждала дурацкая самодовольная усмешка, будто я всесильна. – И что же? – уголки его губ приподнялись, но я все же помедлила с ответом, наслаждаясь его соблазнительным видом прямо перед собой. – Что я – только твоя. Он расплылся в более широкой и нежной улыбке. – Я знаю. От этого ответа во мне разлилось тепло. Такое нужное, искрящееся, согревающее внутренний холод. Я постаралась расслабиться под его методичными толчками. Вдох. Ещё, и ещё. – Не останавливайся, – на грани мольбы прошептала я. Его прикосновения вновь возродили успокоившееся желание. Я почувствовала, как он скользнул во мне ещё глубже, почти доставая до самой матки, или мне так только показалось, и это... – Блять, – выругался он, крепко зажмурившись. Из моей груди непроизвольно вырвался громкий стон – не столько из-за его движений, сколько из-за того, что матерящийся Виктор – это сумасшествие в чистейшем виде, которое сносило мне башню до основания. Мышцы его спины под моими пальцами дрожали, он громко и прерывисто дышал. Из-за меня он растворялся в наслаждении. Из-за меня прямо сейчас стонал. Его рука взметнулась вверх, накрыв мою грудь, и я наконец отдалась этому моменту окончательно. Я отдалась не Виктору Полякову – маске, что он носил слишком долго, – а Игорю Исаеву, ставшему моей первой и единственной любовью. Я принялась покрывать поцелуями его челюсть, щёки, гладить спину, плечи и прикусывать мочку уха, не забывая двигаться бёдрами в такт его толчкам. Виктор тем временем постепенно набирал темп, одной рукой облокотившись на предплечье, другой – сминая мою грудь. Не прошло и пяти секунд, как я почувствовала, что снова на грани. Дыхание стало тяжёлым, ноги начали слегка подрагивать, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Когда, наконец, внутри всё взорвалось, и горячая волна прокатилась от центра до головы и кончиков пальцев, из моего рта вырвался очередной громкий стон. Виктор приподнял мою ногу, поцеловал в лодыжку и положил ее себе на плечо, возобновив свои медленные толчки. – Ты помнишь, о чём я тебе говорил? – спросил он, подкрепляя свои слова поцелуями на моей икре. Я усмехнулась. – Ты много чего говорил. Он лукаво улыбнулся, и я ахнула, когда его пальцы нащупали клитор. – Я о том, что хочу чувствовать, как ты кончаешь. Расслабься, любовь моя. И я, расслабившись, почти сразу вскрикнула, достигая оргазма. Моё тело затряслось, глаза закатились, и я бурно кончила, но Виктор и не думал останавливаться. Он изменил угол своих толчков и скорость пальцев на клиторе, подводя меня к ещё одной разрядке. Я наслаждалась зрелищем: его голова откинута назад, мышцы шеи и груди напряжены. Это определенно пополнило мою ментальную коллекцию картинок для мастурбации, хотя, возможно, мне это больше не понадобится. – Кончи для меня ещё раз. Хорошо? Неимоверными, титаническими усилиями мне удалось не усмехнуться, потому что в голову так непрошенно полезли воспоминания о женских романах, которые читала Даша, и которые Тёмыч окрестил «порнухой». Кажется, там были именно такие диалоги. Сам Виктор по виду еле-еле держался: волосы на висках влажные от пота, глаза блестят, меж бровей залегла складка. Но разочаровывать меня, кончив раньше времени, он явно не хотел, поэтому, вероятно, решил подстегнуть словесно. – Хорошо, – отозвалась я, но скрыть довольной ухмылки все равно не получилось. – Для тебя – что угодно, – выдохнула и добавила, глядя прямо в глаза: – Если ещё раз назовешь меня... – Любовь моя? – улыбнулся он и, уловив согласный кивок, наклонился прямо к уху: – Любовь моя. Мягкие и тёплые стенки влагалища сжались вокруг его члена, и нарастающее давление достигло пика. Виктор пытался продолжать круговые движения на клиторе, но его собственный оргазм захлестнул его. Он хаотично задвигал бёдрами, пытаясь вогнать член как можно глубже. Боги, что такого хорошего я сделала в прошлой жизни, чтобы заслужить это? Заслужить его. Обняв его ногами и руками, я прижалась к нему. Именно так сейчас хотелось сделать. Ровно дважды он толкнулся во мне, и я ощутила теплую жидкость, что разлилась где-то в глубине. Всего лишь несколько секунд потребовалось, чтобы осознать произошедшее. Его всё ещё твердый член был внутри меня, когда он обеспокоенно спросил: – В аптеку? – Да Господи, – я закатила глаза, притягивая его к себе, будто это было единственным возможным ответом на всё, что между нами только что произошло. Без лишних вопросов и колебаний, Виктор поддался этому движению и опустился рядом. Мой голос смягчился: – Не оставляй меня. – Больше не оставлю, – пообещал он, когда я повернулась к нему ближе и, не торопясь, устроилась у него под рукой, находя место, которое всегда было моим. Его рука инстинктивно легла рядом, затем чуть сдвинулась, позволяя мне устроиться удобнее. – Иначе кто будет твоей совестью? Я усмехнулась в ответ и легонько ткнула его кулаком в бок. – Дурак. Я положила голову ему на грудь. Под щекой я почувствовала тепло и быстрое биение его сердца. Его дыхание стало глубже. Рука, лежавшая рядом, крепче сомкнулась, удерживая меня – не сдерживая, а скорее оберегая. Он поцеловал меня в лоб. Мы лежали молча, тесно прижавшись друг к другу, словно весь остальной мир отступил куда-то далеко и перестал существовать. Его рука обнимала меня спокойно и уверенно, без лишнего усилия, но так, что я чувствовала – он рядом, не отпустит. Моя голова всё ещё покоилась у него на груди. Я слушала его дыхание и стук сердца, который постепенно уравнивался с моим собственным. Тепло его тела медленно вытесняло остатки боли и тревоги. Всё становилось тише, мягче и безопаснее. Виктор иногда едва заметно двигался – проводил пальцами по моей руке или сильнее прижимал к себе, будто убеждался, что я здесь. Я отвечала тем же – едва ощутимым движением, дыханием, присутствием. Казалось, так можно пролежать бесконечно, но тишину разрезал резкий звук. Телефон. Виктор вздрогнул – не от неожиданности даже, а от того, как резко вибрация и вспыхнувший в полутьме экран вернул нас в реальность. Он аккуратно, стараясь не нарушить наш хрупкий покой, высвободил руку и потянулся к тумбочке. Я приподнялась, наблюдая за ним. Он взял телефон, взглянул на экран, и его взгляд стал внимательнее. – Думаю, это тебя, – сказал он и протянул телефон мне. Я села на кровати, ощущая, как прохлада воздуха коснулась кожи там, где только что было его тепло. Взяла телефон, на мгновение задержала взгляд на имени – Лиза. Что-то внутри сжалось. Я приняла вызов. – Да? На том конце линии раздалось сбивчивое дыхание, а затем её голос – напряжённый, почти дрожащий: – Настя, ты? Слава богу! Мне нужно сказать тебе кое-что важное. Я невольно нахмурилась. – Что-то с Максом? – спросила я и, произнося это, коротко переглянулась с Виктором. – Нет, – ответила Лиза. Повисла слишком длинная пауза. Я почувствовала, как внутри поднимается холодное, липкое предчувствие. И затем она напряжённо добавила, словно сама не до конца верила в свои слова: – Я видела призрак Вадима.

ведь иногда ливень хлещет по нервам,

как по проводам, и меня замыкает

в кругу маршрутов по больным местам.

и я опять вспоминаю взгляд, что изменил всё.

куда теперь нас несёт?