Пролог 0.4

Где-то на фронте, за два года до встречи с Аароном Кэйтлин Макнил не хотела быть врачом. Она хотела быть учительницей. Или, может быть, художницей. Она хотела рисовать цветы и учить детей читать, жить в маленьком доме у моря и просыпаться под крики чаек. Война решила иначе. Она пришла в ее город, когда Кэйтлин было шестнадцать. Пришла не как абстрактная угроза из новостей — пришла в виде танков, солдат и первых трупов на улицах. Ее отец, аптекарь, погиб в первый же день — шальная пуля, которая не выбирает, кому оборвать жизнь. Ее мать умерла через неделю — от голода и холода, потому что бежать было некуда, а ждать — нечего. Кэйтлин осталась одна. Семнадцатилетняя девушка в городе, который превратился в руины. Она не знала, что делать. Она пряталась в подвалах, ела то, что находила, и боялась каждого звука. Но однажды она услышала крик. Кто-то звал на помощь, и этот кто-то был рядом, и Кэйтлин, не думая, побежала на голос. Мужчина — солдат, судя по форме — лежал в воронке от снаряда, и его нога была разорвана осколком. Кровь хлестала так сильно, что земля вокруг стала красной. — Помоги, — прохрипел он, и в его глазах был страх. Не перед смертью — перед тем, что он умрет один. Кэйтлин не знала, что делать. Она не училась на медика. Она не умела накладывать жгуты и зашивать раны. Но она смотрела на этого человека, и что-то внутри нее щелкнуло. — Держись, — сказала она, срывая с себя рубашку, чтобы перевязать рану. — Держись, слышишь? Она не спасла его. Он умер через десять минут, истекая кровью, потому что Кэйтлин не знала, как правильно наложить жгут. Но в последние секунды он смотрел на нее, и в его глазах не было страха. Только благодарность. — Спасибо, — прошептал он. — Что не оставила одного. Он умер, и Кэйтлин сидела рядом с ним, глядя на свои руки, испачканные в чужой крови. И в этот момент она поняла, кем хочет стать. Она не будет учительницей. Не будет художницей. Она будет той, кто держит умирающих за руки. Она будет той, кто дает им надежду. Она будет той, кто спасает, даже когда спасти невозможно. Она стала медиком. Не потому, что у нее был талант — талант пришел позже. А потому, что она не могла смотреть, как люди умирают в одиночестве. Через два года о ней знали уже на всей линии фронта. Кэйтлин из Макнил — девушка, которая не боится пуль, которая лезет под обстрел за ранеными, которая зашивает раны, когда кончаются бинты, и держит за руку умирающих, когда кончается надежда. Она не знала, что встретит мальчика со светлыми волосами, который будет так похож на нее — такой же одержимый спасением, такой же сломленный войной. Не знала, что полюбит его. Не знала, что умрет у него на руках. Но она знала, что каждый день на войне может стать последним. И это знание делало ее бесстрашной. --- Лагерь Кузнеца, за несколько месяцев до гибели Джеймс Хэтфорд не хотел быть солдатом. Он хотел быть музыкантом. Или, может быть, поваром. Он хотел готовить еду для тех, кого любит, и играть на гитаре по вечерам, когда солнце садится за горизонт. Война решила иначе. Она пришла в его жизнь в тот момент, когда Натан Уэснински убил его мать. Она пришла в виде рук, которые схватили его и брата, в виде фургона, который увез их в неизвестность, в виде лагеря, где детей учили убивать. Джеймс был слабее Нила. Не физически — они были близнецами, их тела были одинаковыми. Но внутри. В том, как он видел мир. Нил видел врагов. Джеймс видел людей. — Ты слишком мягкий, — сказал ему однажды инструктор, когда Джеймс отказался добить противника на спарринге. — Здесь не место для мягких. — Я не буду убивать безоружного, — ответил Джеймс, и в его голосе была сталь, которой никто от него не ожидал. Инструктор усмехнулся, но спорить не стал. Он знал, что этот мальчик не выживет. Слишком добрый. Слишком человечный. Джеймс знал это тоже. Но он не мог измениться. Он видел, как Нил становится жестче, как Аарон учится защищать, как все вокруг превращаются в оружие. Но он сам не мог. Каждый раз, когда он поднимал нож или автомат, его руки дрожали. — Ты не создан для этого, — сказал ему Нил однажды, когда они сидели в бараке после тяжелого дня. — Я знаю, — ответил Джеймс. — Но я не могу быть никем другим. — Ты мог бы быть кем угодно, — сказал Нил, и в его голосе была боль. — Если бы не война. Если бы не Натан. — Не вини себя, — Джеймс положил руку на плечо брата. — Ты делаешь то, что должен. Я делаю то, что могу. Мы оба просто выживаем. Нил смотрел на него, и в его глазах была такая любовь и такая ненависть одновременно, что Джеймс почувствовал, как у него сжимается горло. — Я защищу тебя, — сказал Нил. — Чего бы это ни стоило. — Знаю, — ответил Джеймс. — Но, может быть, однажды тебе не придется. Они не знали, что это «однажды» не наступит. Что Джеймс погибнет через несколько месяцев, прикрывая отход группы, и что Нил будет держать его за руку, когда он умрет, и что в его глазах не будет страха — только сожаление, что он не успел сказать главное. «Я люблю тебя, брат». Он не успел. Но Нил знал. Он всегда знал. --- Где-то над Атлантикой, за несколько месяцев до освобождения Стюарт Хэтфорд летел в частном самолете, сжимая в руке фотографию, которую его люди передали ему час назад. На ней были двое мальчиков. Рыжие, как их мать. Худые, грязные, с пустыми глазами. Но живые. — Мы нашли их, — сказал его помощник по телефону. — Они в лагере. Том самом, о котором ходят легенды. — Живы? — спросил Стюарт, и голос его дрожал — впервые за много лет. — Да. Оба. Но... — помощник замолчал. — Что? — Один из них, Джеймс, в тяжелом состоянии. Осколочное ранение в грудь. Медики лагеря говорят, что он может не выжить. Стюарт закрыл глаза. Он думал о Мэри, о ее улыбке, о том, как она обещала вернуться. О том, как он не смог ее защитить. — Я буду через шесть часов, — сказал он. — Держите их. Он не знал, что Джеймс умрет до его прилета. Не знал, что Нил потеряет брата за несколько дней до того, как обретет дядю. Не знал, что вина за это будет преследовать его до конца жизни. Он просто смотрел на фотографию и молился — богам, в которых не верил, чтобы они дали ему время. Время не пришло. Джеймс умер. Но Стюарт сдержал слово. Он нашел Нила. И Аарона. Он забрал их из ада. И это было единственное, что он мог сделать. --- Лагерь Кузнеца, за несколько дней до гибели Джеймса Аарон сидел на койке и перебирал медикаменты в своей аптечке. Нил спал на верхней койке — точнее, делал вид, что спит. Аарон знал, что он не спит. Он чувствовал его напряжение, его готовность вскочить в любую секунду. — Нил, — позвал он тихо. — Что? — голос Нила был сонным, но настороженным. — Ты боишься за него? Нил не ответил сразу. Потом сел, свесив ноги вниз, и посмотрел на Аарона. В темноте его глаза блестели. — Каждый день, — сказал он. — Каждую минуту. Он слишком добрый для этого места. — Может, это место слишком злое, — ответил Аарон. — Может быть, — Нил усмехнулся, но усмешка была горькой. — Но от этого не легче. — Мы защитим его, — сказал Аарон. — Ты и я. Вместе. Нил смотрел на него долго, очень долго. А потом кивнул. — Вместе, — повторил он. Они не знали, что не смогут его защитить. Что Джеймс погибнет через несколько дней, и что эта потеря навсегда изменит их обоих. Но в тот момент, в той темноте, у них была надежда. И это было единственное, что у них было.