Часть 1. Клод

      Я никогда не верил в разную чертовщину. Нет, не так. Многие люди привыкли валить все беды на ведьм и колдунов, потому что им так проще жить. Легче обвинить соседку в порче урожая или гибели скотины, чем признать, что во всём виновата твоя небрежность. Женщины — странный народ. Я никогда не доверял их причудливому характеру. У меня были на то солидные основания. Помню, во времена моей молодости был курьёзный и в то же время грустный случай. Совсем юная девушка сбежала с любовником от строгой матери, но когда её поймали, то обвинила мать в колдовстве и сношениях с Дьяволом. Дескать, это она забросила её в другой город своим колдовством. Излишне говорить, что участь матери была печальной. Я всегда опасался подобных людей. Но по роду своих занятий вынужден слишком часто с ними сталкиваться. Без этого никак. Моя бы воля… Но что говорить о том, чего никогда не будет. От меня мало что зависит. Один человек не может сломить систему. Много лет назад я думал иначе. Теперь же я научился закрывать глаза на многие вещи. Я ненавижу это настроение, но ничего не могу с собой поделать. Периодически меланхолия овладевает мною. Тогда я по старой памяти беру лютню и перебираю струны. К счастью, в моей келье достаточно толстые стены. Никто не услышит моего пения. Ох, и удивился бы епископ, узнав об увлечениях своего второго викария. С самого раннего детства я не мог ни дня прожить без музыки. Началось всё с моей доброй кормилицы, обладавшей завораживающим голосом. Потом были бродячие менестрели, которые чуть не сманили восторженного ребёнка со двора. Увы, нас догнали. Меня так выдрали, что я не мог сидеть целую неделю. Отец решил, что я должен стать священником, и меня отдали в коллеж Торши. Я смирился со своей судьбой и больше не пытался бежать. Музыкой я занимался тайком. Думаю, что этот случай и выработал во мне некую скрытность. Я никогда себя не причислял к армии лицемеров. У каждого свой крест, свои грехи и слабости. Дожив до сегодняшнего дня, я могу заявить, что безгрешных людей не существует. Как легко полагать себя совершенным человеком, пока не столкнёшься с искушением. Все парижане считают, что я колдун, продавший душу Дьяволу. Наивные! Я сам создал красивую и будоражащую душу черни легенду. Втихомолку я смеюсь над суеверными людьми. Философский камень! Что может быть глупее? Если бы я, действительно, хотел разбогатеть, то нашёл бы более действенный способ. К примеру, стал бы торговцем или трактирщиком. Умом-то меня Бог не обидел. Я убеждён, что алхимики делятся на две категории. Дураки и шарлатаны. Последние в чести у правителей. Поэтому я и придумал эту возмутительную ложь. Когда придёт пора отходить в иной мир, то я со всем основанием могу произнести фразу императора Нерона: «Какой великий артист погибает». Ибо лицедейство — моё истинное призвание. Я красив, красноречив, умён, смел, обаятелен. Какой спектакль я разыграл перед недоверчивым королём, Людовиком. Старец Валуа, самонадеянно полагающий себя великим умником, интриганом и пауком, поверил. Ха! На этот раз паук стал мухой. Ибо ещё не родился тот человек, который обманет Клода Фролло. В душе я так и остался мальчишкой, любящим представления. В этом представлении ставкой была моя жизнь. Не более не менее. Мне нравится, когда меня называют безумцем. С полоумного человека все взятки гладки. Взять хотя бы шутов. Под видом шутки сии говорливые забавники говорят монархам правду. Никто и помыслить не смеет, что суровый архидьякон Жозасский является самым настоящим комедиантом. А если найдётся такой проницательный человек, то недалёкие парижане поверят ему не больше, чем троянцы — Кассандре. Вот только порой на меня нападает такая волчья тоска, что хоть вой, подобно зверю. Тогда я понимаю, что жизнь не удалась. Я растратил её на никому не нужные интриги. В молодости всё выглядело иначе. Я казался себе титаном, способным свернуть горы, а оказался бессильной мушкой. Когда становится совсем невмоготу, я беру лютню и исполняю те песни, которые мне нравятся. И как же эти напевы отличаются от привычных литаний. — Всех птиц без труда побеждает орёл, А жаркий огонь расплавляет металл. И блеск самых ярких и нежных очей Не сможет затмить блеск солнца лучей. Есть средства, способные камень пробить. Но смелому рыцарю принцем не быть. Обычно моё настроение улучшалось после таких песнопений. Но не в этот раз. Не люблю винить других людей в своих бедах, но боюсь, что дело в этой несчастной, заблудшей душе, смутившей мой покой. Не поймите сию фразу превратно. Лучше вспомните изречение не самого худшего английского монарха. Позор тому, кто дурно об этом подумает. Какие чувства может испытывать пастырь божий к блуднице? Только жалость и желание наставить на путь истинный. Вот только это злосчастное создание наделено истинным даром выводить меня из себя. Надо полагать, что множество многогрешных представителей сильного пола не разделяют моих чувств. Для некоторых грешников Изабо Ла Тьери может показаться лакомым кусочком. Так поначалу было и со мной. Плоть моя восстала, стоило только узреть пляшущую у собора бесстыдницу. Но стоило уличной девке открыть рот, как искушение мгновенно рассеялось. В тот день мне даже не понадобилось усмирять плоть. Пела нагловатая прелестница просто ужасно. Нет, я говорю не то. Скрежет пилы в сравнении с пением бродяжки казался вполне благозвучным. Я никогда не слышал этой баллады, которая могла показаться такой восхитительной в иных устах. — Девица и рыцарь сидели одни. Был рыцарь навеки влюблён. С тоской друг на друга смотрели они. Краса Имоген её звали и те дни, Алонсо Отважный был он. «Я еду сражаться в далекой стране, Ты горькие слезы прольёшь. Но верной недолго останешься мне. Приедет богатый к тебе по весне, И с ним под венец ты пойдёшь!» «Нет, милый, — ему отвечает она, — Меня укорять ты постой. Любовью навек я тебе отдана, Живой ты иль мертвый — тебе я жена, В том Девой клянусь Пресвятой! Но если, пока ещё луг не отцвел, Мной будет Алонсо забыт, Пусть Бог повелит, чтобы дух твой пришел, Сел рядом со мною за брачный мой стол, Неверной назвал и с собою увёл Туда, где твой прах был зарыт!» Давно в Палестине сражается он. Рыдала она до поры, Но скоро, её красотой покорён, Приехал к ней свататься знатный барон, Привёз дорогие дары. Сверканием золота ослеплена, Не льёт она более слёз. Все прежние клятвы забыла она, Барону любовь Имоген отдана, В свой замок её он увез. Сидит за столом с молодою супруг. Все дружно здоровье их пьют. И весел и буен пирующих круг. Вдруг гулкий по зале разносится звук — Часы полуночные бьют. Краса Имоген с изумленьем глядит, Увидела только сейчас, Что рядом с ней рыцарь безвестный сидит, Недвижный, безмолвный, ужасный на вид. Не сводит с лица её глаз. Забрало опущено, адски черны Шелом и тяжёлая бронь. Веселие смолкло, все гости бледны, И жмутся собаки у дальней стены, Стал факелов синим огонь. Барон содрогнулся, от ужаса нем. Дрожит молодая жена. Но молвит, свой взор опустив перед тем: «О рыцарь, прошу, отстегните свой шлем, Испейте со мною вина!» Он поднял забрало с лица своего, Шелом отстегнул он от лат. Страшнее не видел никто ничего! Взглянула Краса Имоген на него И черепа встретила взгляд. Узрела она: обитатель гробниц, Змей лоб костяной обвивал, И черви клубились в провалах глазниц. От ужаса гости попадали ниц, А призрак ей глухо сказал: «Узнай же Алонсо! Наш луг не отцвёл, Как я был тобою забыт! И Бог повелел, чтобы дух мой пришел, Сел рядом с тобою за брачный твой стол, Неверной назвал и с собою увёл, Туда, где мой прах был зарыт!» В объятьях свою наречённую сжал. Как жалобен был её крик! Разверзся у ног его черный провал. Дух прыгнул туда и навеки пропал С Красой Имоген в тот же миг. Скончался барон. Запустенье и тлен С тех пор в его замке царят. Там кару доныне несет Имоген. Господь не прощает лжеклятв и измен, Так «Хроники» нам говорят. В полуночный час там четырежды в год Протяжный разносится стон. Невеста в фате нареченного ждет. Приходит скелет и с ней рядом встает, И кружится в пляске с ней он. Из черепа кровь выпивают вдвоем, И духи толпятся у стен, Крича: «Новобрачным мы честь воздаём! За здравье Алонсо Отважного пьём С неверной его Имоген!» Нрав у меня, каюсь, довольно вспыльчивый и резкий. Гордыни не меньше, чем у Люцифера. Терпением меня Бог или властелин зла явно забыл наделить. Но об этом мало кто знает. Я никогда не мог понять кротости Иова, а пресловутая Гризельда казалась мне блаженной. Я же… Но не будем о грустном. О прошлом больно вспоминать. Даже теперь. Мог ли я не обрушить тяжесть своего гнева на бездарную певицу? Будь я мирянином, высказал бы прямо всё что думаю об ужасном пении. Если бы фортуна повернулась бы ко мне лицом, то я сам был бы менестрелем, трубадуром, миннезингером, жонглёром. А в почти тридцать шесть лет поздновато менять свою жизнь. Хотя порой ветер странствий так и бурлит в крови. Я почти готов бросить всё, скинуть скверное одеяние священника и бродить по свету. Мир велик. Разве в нём не сыщется места для ещё одной мятущейся души? Но смертные созданы так, что цепляются за привычное существование и ищут радости в повседневной рутине. Да, мой любимый античный герой, кифарист Орфей, спустился в Ад за юной девой, без которой не мыслил дальнейшей жизни. Но у меня-то нет Эвридики. Зато есть озлобленный на весь мир воспитанник и младший брат, гуляка и дебошир. Славная парочка! Достойный итог двадцати лет. Меня никогда не прельщала слава праведника. Но что ещё мне остаётся? Если верить Плутарху, то лавры Мильтиада не давали спать Фемистоклу. Зависть присуща и мне. Слава грубого и ограниченного рубаки никогда не манила меня. Среди античных героев моим идеалом является Орфей, а среди живущих когда-то людей есть один, чью судьбу я мечтал бы повторить. Не сложилось в юности, а уж сейчас тем более не сложится. В Евангелии говорится: «Не сотвори себе кумира». И эту заповедь я умудрился нарушить. Моим кумиром является Гильом Девятый, герцог Аквитании, граф де Пуатье. Да, он был незаурядным полководцем, но не это меня влекло. Гениальный трубадур и дамский угодник. Его даже отлучили от церкви за любовь к чужой жене. Эту даму звали Данжеросса де Л’Иль-Бушар. Герцог похитил её у законного мужа и поместил в башню Мальбергион, что находилась во дворце Гильома в Пуатье. Гильом повелел изобразить обнажённую возлюбленную на своём щите. Вот что утверждают хронисты по этому поводу: «Прогнав законную супругу, он похитил жену некоего виконта из замка Геральда по имени Мальбергиона, к которой до того пылал страстью, что нанес на свой щит изображение этой бабёнки, утверждая, что хочет иметь её с собой в битвах, подобно как она имела его при себе за пиршественным столом». Вот оно пренебрежение к прекрасным дамам! Данжероссу прозвали Мальбергионой по имени той башни, где она проживала. Красавица пережила венценосного трубадура. Про её дальнейшую участь почти ничего не известно. Она просто-напросто перестала интересовать авторов исторических хроник. Сообщается только дата её смерти. Как же неправы эти люди. Ведь алхимик Мажистри утверждал, что существуют женские имена, обладающие столь нежными и таинственными чарами, что достаточно во время опыта произнести их, чтобы он удался. А мудрец Ману писал следующее: «Где женщины в почете, там боги довольны; где женщин презирают, там бесполезно взывать к божеству. — Уста женщины всегда непорочны; это струящаяся вода, это солнечный луч. — Женское имя должно быть приятным, сладостным, неземным; оно должно оканчиваться на долгие гласные и походить на слова благословения». Я зачастую смеюсь над алхимическими теориями, но с этим высказыванием полностью согласен. Священнослужителю негоже учить уличных девок пению. Поэтому я метал громы и молнии на голову незадачливой комедиантки. Душу отвёл знатно. Мне всегда становится легче после скандала. Другое дело, что подобное происходит раз в два-три года. Но если уж случится, то мало не покажется никому. После моё настроение заметно улучшилось. Мне даже стало жалко фиглярку. Она получила больше того, что заслуживала. Уж после такого девка не придёт терзать мой слух. Так думал я тогда. Теперь же ошибка ясна, как светлый день. Закончив обличительную речь, я глянул на эту распутницу. Случалось, что я видал её в городе. Нескромный наряд лучше любых слов говорил о роде её занятий. Очевидно, падшая девушка совершенно отчаялась, раз пришла танцевать на Соборную площадь, дабы заработать несколько монет, а заодно привлечь клиентов. Только сейчас я заметил на её милом личике и прекрасном теле следы побоев. Грубо и зло издеваться над отчаявшимся созданием. Наверное, её побил какой-то солдафон. Кто не работает, тот не ест. А красота и весёлый нрав являются хлебом вот таких милашек. Моё раскаяние усугубило то, что рыжекудрая обольстительница не выказала обиды. Напротив. Проститутка так смотрела, будто ей был подарен кошель с золотом. А вот настрой толпы изменился быстрее, чем погода в марте. Только что эти люди аплодировали проститке, решившей сменить род занятий на танцовщицу. Надо сказать, что её танцы были ещё более вызывающими, чем наряд. Но зрителям это даже нравилось. Теперь же толпа угрожающе напирала на бесстыдницу. Мигом сыскались тухлые яйца, овощи не первой свежести и камни. О, народ не сильно изменился за последние полтора тысячелетия. Всё так же норовят бросить в блудницу камень, не задумываясь о собственной греховности. Жеан стоял в толпе и словесно глумился над жертвой моего гнева. — Поделом тебе, Изабо! Впредь будет наука. Что за безумная фантазия танцевать перед громадой собора Парижской Богоматери? Таким как ты лучше исполнять иные танцы для одного или нескольких зрителей в костюме Евы. Подобные пташки созданы для этого. Где козу привязали, там она и должна пастись. Это имя сказало мне многое. Неоднократно младший брат спрашивал у меня деньги на доброе дело. Это было почти правдой. Что дурного, если юнец немного порезвится в обществе премиленькой девицы? Ничего в этом дурного, коли обе стороны останутся довольными. Я в его возрасте ещё не то вытворял. Но хватит вспоминать о прошлом. Иначе я раскисну, точно хлеб в молоке. Ради смеха я выводил озорника на чистую воду. И чаще других имён звучало Изабо Ла Тьери. Вот так так. Нет, мне известно, каков Жеан. Но подобную жестокость трудно понять. Только злобный демон будет смотреть, как толпа глумится над его любимой женщиной. Тут же я усмехнулся. Восторженным мечтателем ты, Клод, в земную юдоль пришёл. Таким же и останешься, пока твой прах не истлеет в могиле. Какая любовь? Он просто пользуется услугами доступной женщины. Иногда такие мысли посетят мою кудрявую голову, что хоть стой, хоть падай. Пришлось прочитать возмущённой толпе целую проповедь о любви к ближнему, терпении и прочих добродетелях. — Мне кажется, что предо мною стоит орда жестоких язычников. Разве вы забыли заветы Иисуса Христа? Истинно говорю вам, что мытари и блудницы вперёд фарисеев идут в царствие божие. Разве не блудница, по имени Раав, скрыла двух соглядатаев Иисуса Навина и тем спасла их от жестокой расправы? Кто без греха, пусть первым бросит камень. Что-что, а говорить-то я умел. Вновь настрой толпы сменился. Я посчитал недоразумение исчерпанным, но у Изабо был такой вид, будто она собралась упасть в обморок прямо на Соборной площади. Наверное, проститутка не ела ничего несколько дней, прежде чем решилась на этот необычный по своей дерзости поступок. Пришлось купить у разносчика несколько пирожков с мясом для умирающей от голода блудницы. Изабо смотрела на меня, как на Бога, спустившегося с небес. Как же мало добра видела от людей сия блудница. Тогда меня позабавило, с каким благоговейным видом девушка касалась моих чёрных кудрей. — Они настоящие? — Нет. Я колдун. Краду по ночам волосы у понравившихся мне девиц. Твои локоны мне очень понравились. Завтра проснёшься лысой. Я подарю роскошные рыжие волосы Квазимодо. Что поделаешь? Сама жизнь обучила меня таким мрачным шуткам. Прирождённая мечтательность и приобретённый цинизм — довольно странная смесь. Изабо оказалась довольно доверчивой девушкой. И это при её профессии! Накормленная женщина глядела на меня со смесью ужаса и восхищения. Я поспешил развенчать страшные выводы, родившиеся в наивной рыжеволосой головке. — Это шутка. Просто глупая шутка, моё бедное дитя. Эта безобидная фраза поразила впечатлительную уличную девку. Ответ меня обескуражил. — Ну вот поели. Теперь можно и поспать. Вначале я не понял. Спать? Среди бела дня. Мне ведома пословица: «Кто спит — тот обедает». Но Изабо-то уже была сыта моими стараниями. Потом я понял, что под словом «спать» ушлая проститутка подразумевает блуд. А я ещё считал её наивной простушкой. На сегодня проповедей мне хватило. Потому я, не повышая голоса, объяснил наглой девке, что ей лучше подыскать другую кандидатуру для плотских утех. Вид при этом у Изабо был самый несчастный и обескураженный. — Но вам же понравилось моё выступление, Клод. Вы же хотели меня. Иначе зачем так сильно возмущались? — Во-первых, я для вас не Клод. Я святой отец. А во-вторых, с каких это пор возмущение стало признаком… Ммм. Определённых намерений? Тут всесветная женщина разразилась горькими рыданиями. Я имел глупость её утешить. Разумеется, не тем образом, к которому привычны особы подобного сорта. Моё время уже миновало. И теперь Изабо не даёт мне прохода. Скоро школяры будут о нас куплеты слагать. Это же крайне забавно. Уличная девка влюбилась в первого женоненавистника Парижа. Такая обо мне слава ходит в народе. Я всё сделал, чтобы добиться её. Одно время я ненавидел всех женщин за преступление одной их товарки. Давно это было. К чему ворошить прошлое? Весельчак Жанно пришёл в дикий восторг от такого поворота событий. Теперь он постоянно отпускает шуточки про Изольду, которая была женой короля Марка, но наставляла ему рога с родным племянником. — В современности Изольда была бы рыжей лисицей, король Марк — белокурым красавчиком, а сладострастный Тристан носил бы тонзуру. Кровь Христова! Этот молокосос и так дерёт с меня три шкуры, так ещё и зубоскалит. — Найди другой объект для насмешки, король Марк. Хотя ты больше похож на царя Мидаса. У него были только ослиные уши. Хотя у моего мула больше разумения, чем у тебя. Жеан не обиделся. Гордость не знакома подобным людям. Смысл его жизни прост. Напиться, налакаться, подраться, поваляться с доступной женщиной. Смесь осла и борова. И дружки ему под стать. То же животное стремление изваляться в грязи, леность, распутство и невежество. И главное, что я не вижу выхода. Ну, выкуплю я семейный лен. Хотя как это сделать, я ума не приложу. Жеан постоянно выманивает у меня деньги. Ну, допустим. Рачительностью Жеан обделён. Он запросто проиграет в кости всё состояние. Зарабатывать деньги — моя прерогатива. Младший брат умеет только тратить звонкие монеты. Изабо могла казаться даже соблазнительным созданием, пока не раскрывала рот. Я с трудом сдерживался. Как же скучно слушать её жалобы. Рядом с ней я чувствовал себя пауком, готовым в любой момент сожрать надоедливую муху. Не из чувства голода, а чтобы прекратить это навязчивое жужжание. Изо дня в день, в одно и то же. Понятно, почему блудница нуждалась. Мужчины предпочитают весёлых женщин. А кому понравится иметь дело с ноющей блудницей? Для этой цели есть венчанные супруги. И всё же Жеан проводил много времени с Изабо, значит, раньше она была другой. Я догадывался, что испортило характер блудницы. Несчастная любовь. Ибо о чём бы мы не говорили, беседа постоянно сбивалась на самых ужасных людей Парижа. Про кого вы подумали? В жизни не угадаете. Нет. Это не Оливье Ле Дэн с Тристаном Отшельником. Это капитан Феб де Шатопер с его новой пассией, цыганкой Эсмеральдой. Феба я видел только мельком, а про Эсмеральду, чьё христианское имя Агнесса, узнал только от Изабо Ла Тьери. Но как же мне опостылела эта противная парочка. Хуже больного уха или ноющего зуба. Я думаю, что раньше Изабо любила Феба ну или строила планы стать его содержанкой. Ну нельзя в самом деле так ненавидеть людей. Её послушаешь, так этот Феб хуже самого Сатаны. Жена Потифара, Клитемнестра, Иезавель, Далила, Гофолия, Медея. Их злодеяния меркнут перед Эсмеральдой. Злобные люди редко бывают счастливыми. Как по мне, Изабо лучше позабыть о неверном офицере и драчливой обитательнице Двора Чудес. По словам блудницы, между ней и Фебом ничего не было, но вздорная Эсмеральда на ровном месте приревновала любовника в латах именно к Изабо и жестоко избила соперницу. — Она же шлюха! — кричала Изабо. — Такая же как я. Она спит с этим офицером. Думаете, что мне Жакелина не рассказывала, кем она была раньше. Совсем девчонкой сбежала из дома. Потом жила с разными мужчинами. Она ещё хуже, чем я о ней думала. А всё одно. Я не такая. Жду трамвая. Меня настораживает манера Изабо вставлять в речь непонятные словечки. Наверное, трамвай — ругательство Двора Чудес. С какой радости проститутка осуждает другую женщину за сожительство с мужчинами? Чья бы овца блеяла. Самое интересное, что настоящее имя своенравной Эсмеральды — Агнесса. Но на овечку зловредная плясунья не походит. Зарабатывает она хорошо. Капитан де Шатопер находится практически на содержании у любовницы. Поэтому уличная артистка безнаказанно им помыкает. Раньше ненавидимая Изабо девица жила во Дворе Чудес, а теперь сняла возлюбленному хорошенькую квартирку. Да уж, ну и времена пошли. Цвет французского дворянства находится на содержании у простолюдинок. Позор! Безумие! Интересно, что сказала бы Алоиза де Гонделорье, узнав такую милую подробность из жизни будущего зятя? Роскошный особняк этой дамы находится как раз напротив собора. Бывает, что я вижу капитана де Шатопера, который не забывает навещать свою невесту. Вижу я на балконе дома и нескольких расфранченных, хорошеньких девиц. Одна из них невеста ветреного военного. Для меня они все на одно лицо. А вот оно как. Хотя если учесть, что Феб друг Жеана, то в этом нет ничего удивительного. Алоиза всегда была добрым другом нашей семьи, и я просто обязан предупредить добрую женщину. Ведь если ревнивая цыганка узнает о грядущей свадьбе неверного шевалье, то может поджечь дом или попытаться убить соперницу. С сумасшедшими лучше не иметь дела. Потому я и прикидываюсь безумцем. Чтобы всякие дурни не докучали. Но с Жеаном это правило не работает. Прогулка удалась на славу. Если бы я знал, чем это всё закончится, то подобно Одиссею залепил бы уши воском и надел бы повязку на глаза. Идеальным вариантом было остаться в келье. Любопытство сгубило кошку. Меланхолия подвела меня. Когда мне становится совсем грустно, то я брожу по городу. В самом крайнем случае я сажусь в лодку и покидаю Париж. В сельской местности дышится как-то легче. Надоела мне вся эта жизнь. Это не моя жизнь. Страшно думать, что я до самой старости буду так жить. Мало мне проблем, так ещё рыжее горе на мою голову свалилось. Просто изводит сетованиями, вечным недовольством и жалобами на всех и вся. Ну хорошо. Женится Феб на Флёр-де-Лис. Бросит коварную Эсмеральду. Сделает ли это Изабо счастливее? Сомневаюсь. Причину надо искать в себе, а не в Фебе и Эсмеральде. Хотя эту девицу всё раздражает. Люди грубые, мостовые грязные, сладости дорогие, свечи дают мало света. Я же наслаждался прогулкой. До определённого момента. На беду я различил голос Изабо. Никогда я не слышал в нём столько ненависти. — Да ты сама подстилка! Отольются кошке мышкины слёзки. На кой мне сдался твой придурок. Голос её соперницы, напротив, казался тихим и мелодичным, хотя мне не понравились звучащие в нём металлические нотки. — Я тебя много раз предупреждала, чтобы ты не крутилась возле моего Феба. Но по-хорошему ты не понимаешь. — Да чтобы ты сдохла! Жизни мне совсем не даёшь. Подожди, ещё наплачешься, когда Феб тебя бросит. Эти слова меня озадачили. Меньше всего Изабо походила на невинную жертву. Я решил увести склочницу, пока не случилось несчастья. Зевакам пришлось посторониться. И вот я увидел всех действующих лиц сцены. Феб был тут как тут. В миланских доспехах, на ухоженном золотистом андалузском жеребце, короче говоря, во всей красе. Жених Флёр-де-Лис самодовольно подкручивал усы, наслаждаясь всеобщим вниманием. Думаю, что он и спровоцировал эту потасовку. Молодому человеку было лестно, что красивая женщина готова из-за него убить соперницу. Это возвышало глупого офицера в собственных глазах. Королевские стрелки смотрели с завистью и восхищением на своего бравого начальника и время от времени отпускали скабрёзные шуточки. Феб ржал громче, чем его андалузский конь. По-моему, капитан королевских стрелков должен следить за порядком, но на деле выходило наоборот. Эсмеральда не походила на тот образ, который у меня сложился благодаря рассказам Изабо. Я отчего-то представлял её вульгарной толстухой, готовой загнать под каблук любого мужчину. Но думаю, что шевалье де Шатопер с радостью запрыгнул под каблук такой красавицы. Так могла бы выглядеть Данжеросса или Бертрада де Монфор. В тот миг я не замечал ничего вокруг. Феб, Изабо и прочие горожане перестали существовать для меня. Я видел только ангельски прекрасное лицо, огромные тёмные глаза, подобные звёздам, пышные чёрные косы и тонкий стан. Живое воплощение Мадонны и прекрасной нимфы. И то. что она кричала на Изабо, можно понять. Сия девица выведет из себя, кого угодно. Рядом с ней стояла крошечная белая козочка. Снова я расслышал мелодичный голос. — Скажи спасибо, потаскушка, что у меня хорошее настроение. Я тебя раз и навсегда отучу за чужими мужчинами бегать. В следующий раз мы с Джали забодаем тебя до смерти. Джали выглядела так безобидно, что эта реплика вызвала всеобщий смех. — Ой, как страшно. Овца бесполезная. Да я твоей козе рога в узел завяжу. Я из неё шашлык приготовлю. Что такое шашлык, я не знал. Наверное, что-то очень обидное. Потому что после этих слов Эсмеральда напала на злоязычную противницу. Но несчастная девушка не рассчитала своих сил. Изабо полетела прямо в Сену. Толпа разом ахнула. Феб засмеялся ещё громче. Весь боевой запал девушки сошёл на нет. — Помогите, кто-нибудь, пожалуйста. — Ничего ей не сделается, — с апломбом заявил Жеан. — Я как-то бросил краба в море. Он даже не потонул. А тут даже не море, а река. Перекрестившись и грязно выругавшись, Эсмеральда сама бросилась в реку. Я понимал, что хрупкой девушке нереально вытащить пышнотелую Изабо. Потому, немного поколебавшись я бросился в холодную мартовскую воду. Ради настырной мухи Изабо я и пальцем бы не пошевелил, но речь шла о жизни самого совершенного создания, которое я когда-либо встречал.