Часть 6. Жеан

      Никогда в жизни я не чувствовал ещё такой злости. Мне несколько раз приходилось лишать людей жизни, но такую смесь бешенства и беспомощности испытал впервые. Вот тебе и братец Клод. Моя память услужливо подбрасывала воспоминания, разнообразные мелочи, ничего не значащие на первый взгляд фразы. Из этих разрозненных деталей я сотворил великолепную жемчужную нить. Ничего я в своей жизни не желал так, как возвышения. Но я не любил тратить усилия впустую. Мне нужен мгновенный результат, а не подачки, которые судьба бросает неудачнику, как умирающему от голода псу. А ведь до недавнего времени я мнил себя счастливым. Один парень из Пезаро, что обретается во Дворе Чудес, любит повторять: «Не дай узнать крестьянину, как хорош сыр с грушами». Точнее и не скажешь. До получения этого письма я был обычным бездельником, ждущим своего часа. Я верил, что однажды мне предоставится шанс, которым я не замедлю воспользоваться. Но пока я был доволен своей жизнью. Девки, попойки, драки, различные проказы, пьяные дебоши. Разве плохо так жить? Порой мне даже и не хотелось что-то менять в этом прекрасном, хоть и бесполезном времяпровождении. Учиться я не люблю. Все считают меня способным, умным, но ленивым школяром. Одно время я мечтал стать солдатом. Но стальная дисциплина явно не для меня. И вот выяснилось, что родной отец лишил меня всего. Как смешно это звучит! Ведь я всю жизнь считал себя сиротой, но не испытывал и частицы скорби по безвременно почившим родителям. Мадлен и Симон Фролло на самом деле приходились мне дедушкой и бабушкой. Я так ни разу не посетил их могилу. Самое смешное, что мне неизвестно имя, данное при крещении. Я ношу имя мертвеца. Шестнадцать лет я жил чужой жизнью и не подозревал, что в младенчестве потерял титул, поместье, слуг, готовых исполнить моё малейшее желание и власть. Во всём виноваты мои настоящие родители. Из-за их разврата я оказался обездоленным и почти нищим школяром. Знал бы, кто написал письмо — голову бы отвернул. Серьёзно. По милости этого Дьявола меня теперь ничто не радует. Хотя настоящим дьяволом является мой распутный папаша. А я ведь в шутку называл своего родственника Тристаном, когда думал, что он крутит любовь с Изабо. Или я так не думал, а просто хотел подразнить добродетельного священника. Я ошибался. Меня ввела в заблуждение холодная личина недосягаемой добродетели и важный неприступный вид, который умел принимать сей лицемер. Сегодня мы накачались вином с Пьером-Мясником, Батистом-Птицеедом, Робеном Пуспеном и головорезом Антонио из Пезаро. Из кабачка «Яблоко Евы» я вышел, слегка пошатываясь. Старина Феб любил проводить здесь время не меньше, чем в борделях и в объятиях уступчивой плясуньи. Проклятие! Как же мне не хватает моего прекрасного, смелого, богоподобного друга. Уж, он-то знал цену этой распутнице. Капитан не стал бы унижаться перед уличной девкой. Место этих созданий в постели, но есть дурни, которые боготворят таких милашек. Стоило мне подумать об этом, как раздались звуки песни. — Желаньем петь я вдохновен О том, как горем я согбен: Не к милым доннам в Лимузен — В изгнанье мне пора уйти! Уйду, а сыну суждена — Как знать! — с соседями война. Рука уже занесена, Неотвратимая почти… Феод свой вновь не обрету, Но родичем тебя я чту, Фолькон Анжерский, — Пуату, А с ним и сына защити! Коли Фолькон не защитит Или король не охранит, — Анжу с Гасконью налетит, У этих верность не в чести! Тогда от сына самого — Ума и доблести его — Зависеть будет, кто — кого! Мужай, дитя моё, расти! А я в содеянных грехах Пред всеми каюсь. Жалкий прах, В молитвах и в простых словах Взываю ко Христу: прости! Я ради наслаждений жил, Но бог предел мне положил, А груз грехов, что я свершил, Мне тяжек стал к концу пути. Забыв и рыцарство и власть — Все, что вкушал я прежде всласть, — Готов к стопам творца припасть: Лица, господь, не отврати! Прошу я каждого из тех, Кто помнит мой веселый смех, Роскошества моих утех: Когда умру, мой прах почти! Отныне мне не даст утех Ни беличий, ни куний мех. Мой графский горностай, прости! Я едва не всплакнул. Какой чистый, проникновенный, бархатистый, чарующий голос. А каковы интонации! Будто песнь поют не уста, а исстрадавшееся сердце. Это была песня меланхоличного, много пережившего человека, который много грешил. Лодка причалила к берегу. Я даже решил бросить одарённому менестрелю монету. Всё же я мог быть бароном. Не сложилось. Лодочником был Гренгуар. Ай да поэтишка. Ловко устроился. Хотя у него нет такого щедрого отца, как у меня. И тут я увидел родителя. Вот так люди и лишаются дара речи. Всех французских, латинских и древнегреческих слов не хватало, чтобы выразить моё возмущение. Замечу ради справедливости, что в древнегреческом я не больно силён. Клод, как куртуазный шевалье, подал своей даме руку, но та сама спрыгнула, словно дикая коза, которую сейчас гладил светловолосый рифмоплёт. Чудесная компания. Я был уязвлён. Вот чем занимается суровый архидьякон. Канцоны поёт своей любимой. Трубадур трепетный. Тристан в рясе. Хотя нет. Таким он был с моей матушкой. Только добряк Марк так и не смог убить Изольду, хотя отдал её прокажённым. А тот человек, который мог считаться моим отцом, убил шлюху, наставившую ему рога. Сама виновата. Нечего было раздвигать ноги перед школярами да супружеское ложе осквернять. Всё это я высказал драгоценному родителю в присутствии новой Изольды. Красотка только посмеялась. И над кем бы вы думали? Надо мной. — Как же ты жалок, Жеан. Такой же как и твой добрый приятель Феб. Смешно! Я тогда была, словно безумная. Я не знала, что существуют иные отношения. И чем же перед тобой виноват твой брат, который так тебя любит? Лучше бы было оставить тебя на поживу бессердечному феодалу. И ты думаешь, что зажился бы в земной юдоли? Но Клод дал мне знак следовать за собой. Он даже не кинул взгляда на любовницу. Это меня обрадовало. Я всё же значу для родителя больше, чем эта мартышка. Дальнейшие события оказались сплошным разочарованием. Клод не пожелал говорить со мной, пока я пребывал во хмелю. А ведь именно виноградная лоза всегда развязывала мой язык. Я ругался, как распоследний бродяга. Всё тщетно. На помощь был призван Квазимодо. Меня уложили в постель как двухлетнего ребёнка. Разве что рот не заткнули. Пришлось этим воспользоваться. Я горланил на редкость похабные песенки, стремясь показать Клоду, как он жалок, играя роль менестреля перед доступной женщиной. Клянусь телом Христовым! Братец, точнее папаша окончательно сдурел на старости лет. Плохо уже то, что немолодой мужчина воспылал страстью к юной прелестнице. Но выставлять себя на посмешище перед всем Парижем. Даже школяры так себя не ведут. По слухам он осыпал девку подарками, от которых та однако отказывалась. Как он мог спускать свои, наши, мои деньги на недостойную женщину? Я перестал понимать своего единственного родственника. Когда я вырвался из объятий Морфея, то день уже вступил в свои права. Жаркое августовское солнышко почти скрылось за белёсыми кружевами облаков. Синие лоскуты неба чередовались с ослепительно-белой пеной. В комнату влетел золотисто-чёрный шмель. Сейчас этим насекомым полное раздолье. Я же чувствовал себя ястребом, посаженным в клетку. Не знаю, сколько я просидел взаперти. Несвойственные мне мрачные и злобные мысли загостились в моей голове. Эх, глоточек бы доброго бонского винца, и жизнь перестала бы казаться таким невыносимым бременем. В отличие от милейшего, правдивого и такого добродетельного Клода, я не был вдохновлён желанием петь. В трезвом виде это желание напрочь пропадает. Я тихо, так тихо, продекламировал однин из моих любимых куплетов. Никогда ещё эти строки не имели такого отклика в моём бедном сердце. — Без возлюбленной бутылки тяжесть чувствую в затылке. Без любезного винца я тоскливей мертвеца. Но когда я пьян мертвецки, веселюсь по-молодецки и, горланя во хмелю, бога истово хвалю! Да! Всё было именно так. Разве можно усомниться в моменты веселья в существовании Господа Бога нашего? Но сейчас я был зол и несчастен. Услышав поворот ключа в замке, я громко чертыхнулся. Папаша, чтоб его… — Ко всем чертям. Клод как-то по-волчьи усмехнулся, глядя на меня с презрением. Никакого смущения и раскаяния. Сломал мне жизнь, ещё ухмыляется. Именно это я и высказал новоявленному родителю с излишней запальчивостью. Мне хотелось превратить в кровавое мессиво это смугловато-бледное лицо с правильными чертами. Но справился бы я с таким сильным и крепким мужчиной? Я знал одно. От милейшего архидьякона можно ждать, чего угодно. Мы походили на свирепых дуэлянтов, стоя напротив друг друга. Наконец-то я почувствовал себя опустошённым и бесполезным, как выпитая бутылка. Только тогда архидьякон уселся в кресло и сделал приглашающий жест. Я сделал вид, что не заметил этого. Со слухом у меня всё в порядке. Я не Квазимодо, с которым можно обращаться подобным образом. Семя Дьявола! Я никому не позволю с собой так обращаться. Особенно… Я не додумал эту нехорошую мысль. Мои размышления прервал сардонический голос брата. — Тебе ещё есть, что мне сказать? — Я жду твоих объяснений. — В самом деле? — Я хочу знать, как так получилось. Самозванный брат только досадливо передёрнул широкими плечами. — Тебе ли не знать, как устраиваются такие вещи? — Ты хотя бы любил эту женщину? — Тогда бы я ответил да. Теперь могу однозначно сказать, что нет. Катрин была такой прекрасной, несчастной и возвышенной душой. Моя же голова была забита разными романтическими бреднями, которые были настолько похожи на реальность, как светильник на луну. Я и сейчас не изжил в себе этого. Юным душам свойственно безрассудство. Я возненавидел женщин за преступление моей бывшей любовницы. Эта безжалостная тварь чужими руками убила мою несчастную возлюбленную. Я никогда не подавал надежды этому погибшему созданию. — Ты ей отомстил за мою… Мать? — кажется это слово жжёт мой язык похлеще раскалённого металла. Самое обидное, что злые слова, казалось, не задевали развратника в рясе. Священник казался бесстрастным, как статуя. Ужасная улыбка, больше похожая на оскал зверя, скользнула по тонким губам человека, бывшего моим незаконным отцом. Архидьякон медленно кивнул. — Отомстил, но не ей. Убийца был сожжён на костре. Это я написал на него донос, в котором не было ни слова правды. И всё же справедливость восторжествовала. — Вы просто чудовище, дражайший папаша. — Возможно. — И вы без зазрения совести отправили невинного человека на эшафот? — Не нужно, Жоаннес, казаться лучше, чем вы есть на самом деле. Многие ведьмы и колдуны были и в самом деле невиновны. А барон де Гальфонтейн совершил преступление, убив жену за измену, хотя и сам был не без греха. А что касается той женщины, то я решил, что судьба её накажет сама. Без моего участия. — И что, наказала? — я неожиданно заинтересовался. — Ещё бы. Ты её знаешь. Это потаскуха с моста Сен-Мишель. — Которая из них? — Фалурдель. — Да ну? Как у тебя встал дружок на неё? — Раньше она была красивой. По крайней мере, такой её мог счесть озабоченный школяр. Но, увидев её через десять лет, я понял, что всё же иногда месть принадлежит Господу Богу. Мы оба молчали. Что тут можно сказать? Клод мерил шагами комнату. Время от времени он проводил рукой по лбу. Этот жест выдавал душевное волнение грешного священнослужителя. — Как только я взял тебя на руки, то почувствовал, что готов отдать жизнь ради твоего счастья. Я лгал самому себе, утаивал правду даже на исповеди. Я даже себе запретил называть тебя сыном. Я решил искупить свой и чужой грех. Как ты понял, Жоаннес, я всегда был падким до сладкой женской плоти, но отныне я стал ограничивать себя в этом. Я почти справился с собой, пока… Но это не относится к делу. — Клод, а может не нужно было себя так ограничивать… — Что сделано, то сделано. Я не зря сказал про безрассудство молодёжи. Некогда я принял поспешное решение. Мне не надо было принимать сан. В душе я так и остался бродягой и язычником. Раньше я мог сдерживать душевные и, что греха таить, телесные порывы. Сейчас же я ничего не желаю больше, чем бросить все и бродить по лесам, апельсиновым рощам и цветущим лугам вместе со своей возлюбленной. — Так что же вам мешает? — Для побега от действительности нужно согласие двух сторон. Тут я издевательски расхохоталася. Мне хотелось хоть кому-то сделать побольнее. — А, вы не нужны вашей новой Изольде без влияния, денег и прочих благ? — Только бессердечный молокосос может произнести подобное. Ага, всё же мне удалось задеть этого священника с куртуазными замашками. Клод улыбнулся. На этот раз улыбка была скорбной, но довольно чарующей. — Разве счастье в материальных благах и в положении куртизанки? Сколько прелатов стесняются здороваться на улице со своими конкубинами? Зато делать детей они не стесняются. А кто из них отказался бы от всего ради того, чтобы просто быть с любимой? Я слишком часто представлялся людям опасным безумцем. Теперь мне и играть не надо. Как это прекрасно пойти на край света, спуститься в Ад, или подняться на небеса для того, чтобы овладеть прекрасной золотой звездой. Нет, я никогда не пойму этого дурачка. Эта золотая звезда грела своим светом постель моего друга Феба да и с Клопеном в своё время спала, если рассказы моих приятелей правдивы. Бросить всё, чтобы залезть под юбку гулящей девке. Дожили! А кто меня тогда будет содержать? Тут-то я позавидовал Клопену. Власть слаще мёда. Даже если это власть над сбродом. Кровь не водица. Я пошёл в папеньку. Мы оба мечтаем стать бродягами. Не может Клод говорить серьёзно. Надо бы припугнуть дурачка. Для его же пользы. Плохо жить с дубовой головой. Я принял вид античного героя и драматически воскликнул: — Тогда и я стану бродягой. — Становись бродягой, — совершенно спокойно ответил Клод. — Мы с тобой похожи. Я им стал давно. С недавних пор я следую за моей Агнессой, словно брошенный пёс за хозяином. Я сам себе противен и жалок. Но что поделаешь, если я не могу противостоять порывам сердца. А ты достоин воли. Клод бросил мне тяжёлый кошель прямо в лицо. От неожиданности я не смог поймать свою удачу. Оплеуха меня не рассердила. И вот я снова сижу в кабачке «Старая наука». Жизнь прекрасна. А чтобы она стала ещё прекраснее, я попробую стать разбойником. Только Клопену я не буду подчиняться. Я стану капитаном маленького отряда. Приятели давно признали моё первенство. Да здравствует веселье! Мы будем грабить, убивать и насиловать. Ибо я сын распутницы и убийцы. Что ещё от меня ждать?