Часть 3. Голодные тени

Я пятился, пока лопатками не врезался в шершавую стену дома. Ноги стали ватными, а в груди сердце колотилось так, будто пыталось пробить ребра и сбежать из этого проклятого двора раньше меня. Существо перевалилось через край сруба. Оно двигалось ломано, как насекомое, чьи конечности прикрутили к телу в случайном порядке. Бледная кожа в свете луны, пробивающейся сквозь тучи, отливала мертвенной синевой. Оно было голым, худым до костей, но его спина была покрыта редкими, жесткими волосами, похожими на проволоку. — Максим… — снова этот голос. Мамин голос, но теперь в нем дребезжала какая-то металлическая фальшь. — Почему ты уходишь? Я так долго ждала. Оно подняло голову. Лица не было. То есть, там были черты — впадины для глаз, выступ носа — но всё это было затянуто тонким слоем кожи, без единого отверстия. Гладкая, пульсирующая маска. Я нащупал за спиной ручку двери. Закрыто. Заперто изнутри. — Ба! Открой! Баба Вера! — я забарабанил в дерево, сдирая кожу на кулаках. Тварь замерла. Она наклонила голову набок, прислушиваясь к моему крику, как кот прислушивается к писку мыши. А потом оно начало расти. Суставы щелкали, удлиняясь, пока существо не стало ростом под три метра, нависая над колодцем. — Она не слышит, — прошелестело оно. — Она сейчас занята. Она кормит землю. Чтобы земля не съела её. Из-за двери донесся звук. Тихий, уютный... звук закипающего чайника. И приглушенное пение бабушки. Она напевала какую-то колыбельную, слов которой я не мог разобрать, но от мелодии во рту появился металлический привкус крови. Существо сделало шаг. Его конечность — то ли рука, то ли лапа — бесшумно опустилась на траву. Там, где оно касалось земли, трава мгновенно чернела и обугливалась. — Дай мне свою жажду, — повторило оно, и кожа на его «лице» вдруг лопнула посередине, обнажая вертикальный ряд острых, как иглы, зубов. В этот момент я понял: ирония, скепсис, городская крутость — всё это сгорело. Остался только животный ужас. Я бросился в сторону, прочь от крыльца, вглубь двора, надеясь проскочить мимо колодца к забору. Я бежал, не разбирая дороги, пока не врезался в заросли малины. Колючки впились в джинсы и руки, но я не остановился. Перемахнул через поваленную секцию забора и оказался на границе леса. Там, в десяти метрах от меня, стояли они. Десятки фигур. Они не были похожи на то существо из колодца. Это были люди. Старики в поношенных ватниках, женщины в платках, дети. Они стояли абсолютно неподвижно, лицом к дому бабушки. Их глаза… у всех них были те же молочно-белые пятна катаракты, что и у бабы Веры. — Гость, — хором произнесли они. Это не был крик, это был вздох сотен легких. — Гость принес свежую кровь. Я замер. Пути назад не было — там, у колодца, разворачивалось нечто многоногое. Впереди — живая стена из мертвых (или почти мертвых) жителей Павшино. И тут один из «людей», маленький мальчик с дырой вместо левого уха, сделал шаг ко мне. Он протянул руку, в которой зажал ту самую желтоватую кость, которую я видел в стакане. — Бабушка сказала, ты должен закончить ритуал, — пропищал он. — Ты должен выпить из колодца, Максим. Или колодец выпьет тебя. Из дома донесся оглушительный грохот. Окно на втором этаже — прямо в моей комнате — разлетелось вдребезги. Из него повалил густой, тяжелый дым, пахнущий жжеными волосами. — Беги в лес, дурак! — вдруг раздался резкий, молодой голос откуда-то сверху, с ветвей старой ивы. — В лесу они тебя не тронут, пока не наступит рассвет! Я не стал спрашивать, кто это. Я просто рванул в темноту, под своды черных деревьев, чувствуя, как за спиной одновременно раздаются сотни шагов. Павшино не просто было странным местом. Это была ловушка. И я только что захлопнул её за собой.