Часть 8. Зеркальная жажда

Мы ползли к дому, прижимаясь к иссохшей земле. Воздух стал настолько плотным от пыли, что каждый вдох ощущался как глоток наждачной крошки. Мои пальцы, сжимавшие обсидиановый шпиль, онемели — холод камня был единственным, что отделяло меня от безумия. — Видишь? — прохрипела Лика, указывая на крыльцо. — Тени… они слабеют. Жители Павшино, те самые безглазые фигуры в ватниках и платках, теперь буквально осыпались. Ветер подхватывал куски их серых тел, превращая в пепел. Баба Вера высасывала последнее даже из своих верных слуг. Ей нужно было накопить мощь для финального глотка — для меня. — Слушай меня, — Лика схватила меня за плечо, её пальцы дрожали. — Я отвлеку Первенца. Он сторожит вход. Твоя задача — прорваться в дом и подняться в свою комнату. Зеркало там. — Какое зеркало? Там не было зеркал! — я вспомнил пустые стены мезонина. — В «Сухую землю» всё становится зеркалом, Максим. Окно, стакан воды, даже твои собственные глаза. Тебе нужно найти то место, где отражение не моргает. Туда и бей. Прежде чем я успел возразить, Лика выпрямилась. Она поднесла свой дисковый телефон к губам и закричала — не слова, а пронзительный, ультразвуковой визг, от которого у меня из ушей потекла тонкая струйка крови. Из-за угла дома вылетело Оно. Первенец. Мой двойник с иглами вместо зубов. Он двигался рывками, его кости щелкали, как кастаньеты. Услышав крик Лики, он издал ответный рев и бросился на неё, волоча за собой длинные, многосуставчатые руки. — Беги! — выдохнула она, исчезая в облаке серой пыли вместе с монстром. Я рванул к крыльцу. Ступеньки под ногами рассыпались в труху. Я ворвался в сени. Внутри было темно и тихо, но эта тишина давила на барабанные перепонки, как толща воды. На кухне за столом сидела бабушка. Она не обернулась. Она медленно расчесывала свои седые волосы, и с каждым движением гребня от её головы отделялись не волоски, а струйки песка. — Ты опоздал, внучок, — прошептала она. — Колодцы выпиты. Теперь очередь небес. Я не слушал. Я взлетел по лестнице на второй этаж. Дверь в мою комнату была сорвана с петель. Внутри всё изменилось. Стены больше не были деревянными — они лоснились, как поверхность застоявшегося пруда. Черная, маслянистая субстанция покрывала пол. В центре комнаты висела… пустота. Вертикальный разлом в пространстве, напоминающий огромный человеческий зрачок. Внутри этого разлома я видел Павшино, но другое. Живое. Зеленое. Там моя мать, молодая и смеющаяся, стояла у колодца и махала мне рукой. — Максим… иди сюда, — позвала она. — Здесь прохладно. Здесь нет боли. Я сделал шаг вперед. Искушение было почти физическим. Мое горло горело, и обещание ледяной воды в её руках было сильнее инстинкта самосохранения. Но тут я заметил деталь. В отражении «мама» держала ведро. И из этого ведра вместо воды высыпались те самые белые кости. И её глаза… они не были карими. Они были молочно-белыми. Отражение не моргало. — Ты не она, — прохрипел я, поднимая обсидиановую иглу. — Максим, нет! — голос бабушки раздался прямо у меня за спиной. Она стояла в дверях, её лицо наполовину осыпалось, обнажая голый череп. — Если ты разобьешь его, ты никогда не узнаешь правду! Ты никогда не узнаешь, почему она бросила тебя! — Она бросила не меня. Она бросила тебя, — я размахнулся, вкладывая в удар всю ненависть, весь страх и всю жажду, что накопились во мне за эту ночь. Я вонзил черный шпиль в самый центр «зрачка». Раздался звук разбивающегося льда. Но это не был лед. Это пространство вокруг меня начало трескаться. Черная субстанция на стенах закипела. Из разлома вырвался фонтан мутной, желтой воды — той самой, из колодца. Она ударила мне в грудь, сбивая с ног. Мир вокруг начал схлопываться, как карточный домик. Бабушка закричала — её крик превратился в бульканье, когда её тело начало стремительно впитывать воду, раздуваясь и лопаясь. Последнее, что я увидел перед тем, как тьма окончательно поглотила комнату, — это Лика. Она стояла в дверном проеме, полупрозрачная, тонкая, как папиросная бумага. Она улыбалась. Её телефон выпал из рук и рассыпался прахом, не коснувшись пола. — Тишина, Максим, — прошелестел её голос в моей голове. — Наконец-то… тишина. А затем пришла темнота. Настоящая. Без снов, без голосов и без жажды.