Глава 3

Том проснулся рано, ещё не было девяти, хотя спать лёг к четырём утра. Его разбудили совсем не поэтичные сигналы от мочевого пузыря. Вчера Том поел всего один раз и, что страшнее, почти не пил, но почки нашли, что выжать. Из-за недостаточного количества сна голова была тяжёлой, но пришлось встать с кровати и выйти из комнаты, чтобы сходить в туалет. Ванная комната в этом доме тоже разительно отличалась от того, к чему привык. Нажав на кнопку слива, Том потёр ноющую поясницу и вышел из ванной. За дверью он столкнулся с Оили, тоже невыспавшейся, растрёпанной со сна и ожидающей, когда ванная комната освободится. - Привет, - сказала она на финском. - Привет, - ответил Том. - Ты нормально понимаешь по-фински? - Да. Оили кивнула и произнесла: - Спускайся на кухню, там мама сейчас будет завтрак готовить. Потом будем наводить порядок. Тебе повезло, тебя пока нет в графике домашних дел, а я и Кими сегодня убираемся на втором этаже, - добавила она, прежде чем скрыться в ванной. Том безразлично проводил её взглядом. Есть ему не хотелось – а может быть, и хотелось, может быть, его от голода немного мутит. Не потрудившись переодеться, Том пришёл на кухню. Мама обернулась к нему и поприветствовала, в её глазах дрожала неловкость. - Привет, доброе утро, - Том ответил ей тем же. Его джинсы от Balmain и мятая тонкая худи от Balenciaga выглядели неуместно, нелепо на этой обычной кухне, среди этой типовой мебели из магазина, а не сделанной на заказ. Как будто принца из сказочного королевства забросило в среднестатистическую квартиру. Одежда на нём стоила дороже, чем техника на этой кухне. Том чувствовал это, видел разрыв миров и не ощущал себя здесь своим. И дело не в том, что сейчас первое утро, что он ещё не привык к новым людям и новому дому. На кухню зашёл Кристиан. - Доброе утро, - с улыбкой сказал он и чмокнул любимую жену в щёку. Пришла и Оили, которая уже успела почистить зубы и принять душ. За ней пришёл Кими. Сегодня воскресенье, но никто не воспользовался возможностью поспать подольше. - Минтту ещё спит? – спросила Хенриикка. - Спит. Я не буду её будить, - сказала севшая за пустой пока стол Оили. – Мой одноклассник – помнишь, тот, который в детстве с родителями переехал из России? – говорит: «Не буди зло, и оно не проснётся». Вот. - В России не так говорят, - поправила её мама. В ранние студенческие годы Хенриикка частенько каталась в Санкт-Петербург с определёнными целями и запомнила некоторые фразы. Была такая развлекательная мода. Завтрак Тому не понравился. Летту, финские блины – это не кружевные французские крепы. Это постное безвкусное тесто, очень жирное от большого количества масла, на котором эти блины принято жарить. Спасали это блюдо лишь добавки, в основном ягодные и сладкие. На вкус Тома – не спасли. Запивали летту кто чем – взрослые и более взрослые дети чёрным, ничем не разбавленным кофе, младшие молоком. Тому достался кофе без сахара, без ничего, но с ощутимой нотой жареных зёрен. За завтраком Том не стремился поддерживать беседу, только отвечал, если к нему обращались. Он не заставлял себя улыбаться – не мог себя заставить и не хотел. Не видел смысла. - Почему вы меня не разбудили? – раздался сверху крик, а после топот ножек по ступеням. Притопав на кухню, Минтту упёрла руки в бока и надула губы, вся надулась: - Вы без меня завтракаете. - Ты сейчас похожа на поросёнка, - заметила Оили в сторону порозовевшей от возмущения сестры. – Мы это используем, когда придёт время ужина. - Оили, перестань, - без грубости осадила её мама. Малышка прошлась вдоль половины стола и заявила: - Я хочу сидеть рядом с Томом. Вы меня не разбудили, а он бы снова исчез, и что, я бы с ним не побыла? – сетовала она, забираясь на стул, который ей поставили. Устроившись, Минтту оценила продукты на столе, придвинула к себе вазочку с клубничным вареньем и отправила в рот ложку ягодного лакомства. Параллельно она поглядывала на Тома. Потыкала его в бок. - Минтту, не надо тыкать Тома, - сказал Кристиан. - Почему? – спросила не унимающаяся девочка. – Почему он молчит? Тому хотелось закрыть глаза. Хотелось исчезнуть отсюда. Исчезнуть и оказаться в другом месте. Минтту откинула назад длинные волосы, которые до этого случайно окунула в варенье. Волосы ударили Тома по груди, испачкав кофту. Том глубоко, бесшумно вдохнул. Руки дрогнули. Правая дрогнула, левая начала неметь от напряжения. - Минтту, будь осторожней, ты испачкала Тома, - твёрдо произнесла Хенриикка. - Свинушка, - хмыкнула Оили. - Минтту, поговори со мной, - взял слово Кими, переключая на себя внимание маленького хаоса в пижамке. – Я не видел тебя всю ночь и соскучился. Что тебе снилось? - Я с тобой каждый день разговариваю, а с ним раньше не разговаривала, - ответила малышка, болтая под столом ногами, и повернулась к Тому, подпёрла голову рукой, облокотившись на стол. Она пока ничего не говорила Тому, только смотрела и задевала ногой его колено. Удар, удар, удар… Не больно – раздражающе, по нервам. Хенриикка заметила застывший взгляд Тома, и ей стало не по себе. - Иди ко мне, - Хенриикка забрала младшую дочь и усадила себе на колени. – Я тебя покормлю. - А меня ты не кормила до пяти лет, - вставила слово Оили. - Потому что тебя чаще кормил я, - сказал Кристиан. - Спасибо за завтрак, - вскоре произнёс Том, вставая из-за стола. – Я пойду наверх. Том поднялся в ванную и, закрыв дверь, подошёл к раковине. В стаканчике стояли зубные щётки – его щётки здесь нет. Том отстранённо смотрел на этот веер гигиенических принадлежностей. В дверь постучали, и Том открыл. - Там в ящике новая зубная щётка, - сказала Хенриикка. – Я принесла тебе чистое полотенце. - Спасибо. Том забрал полотенце и снова подошёл к умывальнику. Справа от него стояла тумба с ящиками, в верхнем нашлась зубная щётка. Том вскрыл упаковку и посмотрел в зеркало. Около нижнего правого угла засохший брызг зубной пасты, маленький, который и не увидишь, если не присматриваться. Но он заметил. Том перевёл взгляд к вешалке, где на крючках висели полотенца членов семьи, разноцветные, разного размера, не из одного набора. Какое плебейство. У другой стены стояла сушилка, на которой висело использованное кем-то влажное полотенце и женские трусы. На полочке лежал мятый тюбик зубной пасты с травами. Смочив водой зубную щётку, Том приступил к чистке зубов. Потом взглянул в сторону приоткрытой стиральной машинки. Испачканную худи нужно постирать, да и джинсы тоже, он носил их последние несколько дней, но он брезговал класть свою одежду в эту машинку. Но не руками же ему стирать, Том и нижнее бельё никогда сам не стирал, он и не думал об этом. А прислуги, которая точно знает, как ухаживать за каждой дорогой вещью, здесь нет. В этом доме всё делают сами. Худи пришлось положить в общую, сейчас почти пустую корзину для грязного белья. После душа Том вышел из ванной с голым торсом, в одних джинсах и наконец-то открыл один из чемоданов, которые ещё вчера подняли в его – не его – комнату. Угадал, в нём лежала одежда. Выбрал трусы и свежий комплект одежды – майку цвета мокрого асфальта с деликатным вырезом-лодочкой и мягкие чёрные штаны из плотного трикотажа. В доме достаточно тепло для майки. Ошибся. Том отнёс трусы и джинсы в ванную к худи и вернулся в комнату, надел поверх майки огромную чёрную толстовку – ничем не примечательная с виду вещь, которую на самом деле мог себе позволить далеко не каждый. Нестандартный премиум-бренд специализировался именно на таких безразмерных вещах, Том купил её ради бренда. Он застегнул молнию до самого верха. Жареное жирное тесто стояло в желудке. Нужно было выпить больше воды. Нужно было, но Том не испытывал жажду. После чистки зубов во рту осталось послевкусие каких-то трав и коры (дуба? ели? можжевельника?). Он безнадёжно отвык от зубной пасты из массмаркет сегмента, и от душевых принадлежностей, и от дома, и от жизни. Нужно разобрать багаж. Когда Том в последний раз делал это самостоятельно? Никогда. С Феликсом он никуда не ездил, а при Оскаре это делала прислуга. Стук в дверь. Опять. - Том, можно войти? – спросила из-за двери мама. - Да, - ответил Том, отодвинув чемодан. Переступив порог, Хенриикка сложила руки и заговорила: - Том, если тебе что-то будет нужно… Если тебе будет нужна помощь, скажи нам, хорошо? Ты не рос с нами, но мы не чужие друг другу люди, мы твоя семья, и мы очень хотим, чтобы тебе было с нами хорошо. Она переживала за Тома – и из-за того, что знала, что Том имеет определённые психические проблемы, и из-за истории своей семьи, о которой никому не рассказывала. И Тому тоже не расскажет, потому что это касалось его. Её напугал тот взгляд Тома за столом – застывший, пустой. - Хорошо, - сказал Том. – Спасибо… мама. Назвал маму мамой, потому что это было тем, чего от него ожидают. Потому что это давало шанс, что его так быстрее оставят в одиночестве. Хенриикка улыбнулась уголками губ, кивнула и удалилась. Том успел достать из чемодана только одну вещь, как дверь снова открылась, в этот раз без стука. Папа. В этом доме что, не может быть ни минуты покоя? - Том, хочешь прогуляться? – дружелюбно предложил Кристиан. – Посмотришь район. - Пошли погуляем. – поддержала папину идею Оили и тоже заглянула в комнату. – Папа, я, Кими и ты. Кими, ты же пойдёшь? – крикнула она куда-то за дверь. Резко и слишком громко. Этот крик штопором вонзился Тому в висок, и он мимолётно поморщился, не сдержался. - Да, пойду, - в комнату зашёл и Кими. - Отлично, - заключил Кристиан. – Встречаемся через пять минут внизу. - Через десять, - сказала Оили и исчезла за дверью. Том не хотел, но через девять минут спустился на первый этаж. - Тебе стоит одеться теплее, - сказала Оили, повязывая шарф. - Как? – Том посмотрел на неё. – У меня нет подходящей верхней одежды. - Ты странно готовился к переезду. - Я и не готовился. - Попрошу Кими, пусть он даст тебе какую-нибудь из своих курток. Ещё и вещи чужие носить, читай – обноски. Круто же. - Спасибо, не надо, - произнёс Том. – Ты тоже не закутана, но не боишься замёрзнуть. - Я здесь выросла, а ты французский неженка, - бойко ответила Оили и, взглянув на брата, через паузу добавила: - Без обид, хорошо? Не надо жаловаться маме с папой, хватит того, что мелкая это регулярно делает. - Я не буду жаловаться. Единственной действительно тёплой верхней одеждой в гардеробе Тома была шуба – та самая, купленная в России. Но не пойдёт же он гулять в огненной шубе в пол. Том не переоделся, остался в своей тонкой куртке, которая отлично подходила для Ниццы и Парижа, но на поверку финским климатом ни черта не грела. Хоть сегодня и было безветренно, Тому было холодно. Не настолько, чтобы страдать, но достаточно, чтобы чувствовать. На улице восемь градусов тепла. Солнечно. Но здесь солнце будто бы и не греет. При свете дня пригород Хельсинки ничем не отличался от того, что Том видел ночью. Похожие домики с черепичными крышами, маленькие участки вокруг, где – опять вездесущие ели. Чистые, очень чистые улицы. Если бы на улицах была грязь, Том бы не выдержал. Его культурный шок и без того слишком велик. Они прогуливались по улицам, Кристиан рассказывал обо всём вокруг, а заодно о соседях, о том, где ближайший хороший продуктовый магазин, о заведённых здесь порядках… Его ни капли не утомляло заниматься этим в выходной, поспав всего пять часов. Постепенно Кими и Оили немного отстали и общались уже между собой. У них своя атмосфера, своя банда. - Том, вчера ты сказал, что учил языки. Какой второй? – спросил Кристиан, и в его голосе, в его взгляде угадывалась определённая надежда. - Испанский, - ответил Том. Кристиан улыбнулся – ему очень приятно и дорого, что Том знает его родной язык. - Мы можем иногда говорить по-испански, - сказал он на испанском, снова улыбаясь. - Да, можем, - согласился Том, перейдя на тот же язык. – Испанский проще финского. Прогулка продлилась два часа. До обеда Том так и не разобрал чемоданы. На обед ланттукейтто – пюреобразный пряный суп из брюквы. Уже лучше, чем жареное жирное тесто, но всё ещё далеко от того, к чему Том привык. Это основное блюдо, в дополнение к супу салат. И даже салат пролетел мимо вкусов Тома – тёртая морковь и тонко нарезанная варёная свёкла, приправленные горстью убийственно кислой размороженной клюквы – ничего из этого ему не нравилось. А остальные ели с удовольствием, им вкусно, они привыкли. После четырёх часов Том наконец-то взялся за разбор багажа, перед тем попросив Кими освободить ему место в шкафу. Хотя про себя Том высказывал сомнения, что его гардероб поместится в половине этого шкафа. Сидя на пятках, он перебрал содержимое первого чемодана, выложил одежду на кровать, обувь поставил рядом. Потом открыл второй чемодан. В нём лежала ещё одежда, бережно запакованные его ноутбук и телефон, лекарства… Том пересмотрел упаковки и невесело усмехнулся. По распоряжению Оскара в его багаж положили все лекарства, которые Том принимал – кроме антидепрессанта. Не доверяет, значит, опасается, что он снова начнёт превышать дозу. А как Тому теперь получить недостающий медикамент? Для того и нужны были медицинские документы, которые он убрал из папки. Том отставил в сторону упаковки лекарств, последнюю бросил. Одежда, техника, лекарства… Том свёл брови. Где его драгоценности? В шкатулке или без – где? Том обшарил остаток вещей на дне чемодана, выбросил их на пол, проверил все потайные кармашки. Ничего. Драгоценностей нет. Шкатулка осталась на подоконнике в его комнате в Ницце. В квартире Оскара. И бумажника тоже нет. Том опустил руки на колени, осознавая реальность. Осознавая степень дна, на которое свалился. Его машина, его роскошная машина за миллионы, которой толком не успел научиться управлять, осталась в Ницце, на парковке дома, в котором жил. В котором жил Оскар. Его драгоценности – его вклад в будущее, гарант его финансовой стабильности остался там. Его бумажник с картой, на которую каждые полгода автоматически переводились десять тысяч на мелкие карманные расходы. Том уже год не трогал те деньги, за всё платил Оскар. Даже наличные деньги, которые Оскар оставлял то тут, то там в квартире, а Том на протяжении всего времени с ним собирал и бережливо складывал во второй квартире. Там они и остались. Том ничего не забрал. А в его багаж ничего из этого не положили.    У него была жизнь суперпремиум класса. Была даже собственная квартира – почти собственная, та, вторая, с роялем. А здесь у него нет ничего. Ничего не осталось – пшик, и падение с небес на землю. В этом доме нет никаких музыкальных инструментов. Его семья и пианино себе позволить не может. Всё осталось там, в Ницце, с тем, кто обеспечивал его всеми благами. Блага остались с тем, кто за них платил. Очень болезненное падение на землю. Его отъезд в Финляндию – это не спасение от разоблачения. Это ссылка. Очень жестокая ссылка. Тюрьма больше не казалась самым страшным вариантом. Хуже жизнь на свободе без свободы, поскольку свобода – это привилегия тех, кто может её себе позволить. Жизнь, в которой нет ни капли тебя и жизни твоей тоже нет. Его жизнь была там, в роскошных апартаментах в центре города на Лазурном Берегу, в личном самолёте, на закрытых курортах для избранных. Там, где прислуга, лучшие рестораны и пара миллионов – это цена серёжек, а не жилья. А здесь уныние и беспросветность. Здесь график уборки, стиральная машинка, в которую ему брезгливо класть свои вещи, и количество спален меньше, чем количество жильцов дома. Том слишком привык к жизни на Олимпе. Он не знал, как ходить по земле среди простых смертных, думать об их мелких проблемах. Забыл и не хотел вспоминать. Том коснулся груди через толстовку. Кулон-молнию, первый подарок Оскара, он носил постоянно. В сравнении с некоторыми другими драгоценностями он дешёвый, всего 180 тысяч, но в его нынешнем плачевном положении и это хорошо. Том носил его каждый день… но перестал носить после изнасилования, потому что ощущал себя проигравшим. Он ждал новую победу над своим главным, особенным врагом и новый трофей, который бы с гордостью носил. Не дождался. Даже этот кулон остался в Ницце, в шкатулке вместе с остальными драгоценностями. Даже дорогущей, совершенно не практичной шубы, в которой походил на жар-птицу или иное сказочное, легендарное создание, в чемоданах не было. У него осталась только одежда, которая теперь ничего не стоит. Она ношенная, и не будет же он её продавать. Что иначе ему носить? За старшим братом донашивать? Ни в жизни. Тому нужно иметь хоть что-то нормальное, отделяющее его от простых людишек; что-то из дорогой, полюбившейся ему жизни. На подкладку пустого чемодана упала тёмно-алая капля. Чёрт, опять кровь пошла. Что-то часто. За прошедший месяц у него открывалось носовое кровотечение всего пару раз, а тут за два дня уже дважды. Нервное напряжение и общий упадок не шли на пользу подорванному здоровью. А он вчера принимал таблетки? Не останавливая свободно текущую тонкими струйками кровь, Том задумался. Вчера утром – вернее, днём, когда прилетел в Ниццу и наконец-то позавтракал, он принял лекарства. А после ужина принял? Не помнил. Мысли вчера были заняты другим. А салфеток нет. Том приложил к носу чистый носок и снова перебрал лекарства. Что он принимал, в какое время и в каком количестве? Ему приносили все препараты, Том не вникал в схему лечения и сейчас не мог воспроизвести важные подробности. Том выбрал таблетки для крови и для контроля давления и закинул в рот. Нужно пить воду. Нужно пить воду. Том проглотил таблетки всухую. Закрыл и отодвинул оба чемодана. Одежду в шкаф он не повесил. Зачем? Его одежде в этом шкафу нет места. Ему нет места в этом доме. Потому что этот дом для него слишком мал. Ужин был таким же невкусным для Тома, как и предыдущие приёмы пищи. Не вызывало тихого отвращения только какао из натурального тёмного горького порошка, сваренное со сливками и умеренной дозой сахара. Минтту дали совсем маленькую чашку слабого напитка без сахара, поскольку маленькие дети от сладостей имеют свойство буянить, а уже время не раннее. Вечером к Тому зашла мама. Села рядом с ним на край кровати – не далеко, но и не слишком близко, соблюдая правильную дистанцию. - Том, как ты себя чувствуешь? Ты выглядишь усталым. - Да, я немного устал, - ответил Том, не вкладывая в слова себя. Хенриикка чуть кивнула, держалась, чтобы не закусить губы от того, как ей неспокойно, как терзают её страхи. Она не знала, как подступиться к этому разговору, но она должна. Это необходимо – и для Тома, для всей семьи, и для неё самой. - Том, я знаю, что ты не совсем здоров психически, - произнесла Хенриикка, соединив руки в замок на коленях. – Нам рассказал об этом Оскар. - Он рассказывал, почему так произошло? - Да. Мне очень жаль, что тебе пришлось пережить такой опыт. Вдох – и решиться, продолжить говорить. - На самом деле, я поэтому сказала тебе, чтобы ты просил у нас помощи, если она тебе потребуется, - проговорила Хенриикка. – Не только поэтому, конечно, но и по этой причине тоже. Ты не должен оставаться один на один со своими проблемами, это разрушает. - Я в порядке, - Том посмотрел на маму впервые за этот разговор. Для убедительности. – Да, у меня были определённые проблемы: меня изнасиловали, и моя психика не совсем с этим справилась. Но я не болею, у меня нет диагноза. Да, я веду себя не очень живо, но это из-за того, что моя жизнь в одночасье перевернулась с ног на голову. Мне просто нужно время привыкнуть. Хенриикку успокоил его ответ, по крайней мере на время. В итоге она убрала одежду Тома в шкаф, сначала спросив, не возражает ли он. Том не возражал. Ему всё равно. Ему ничего не хотелось делать в этом доме. Стук в дверь. Получив ответ и разрешение войти, в комнату зашёл Кими, улыбнулся Тому и сказал: - Мебельные магазины сегодня не работают, тебе придётся ещё одну ночь поспать на этой кровати. - Ничего страшного. Терпеть неудобства, скорее, придётся тебе. - Диван достаточно удобный, чтобы я на нём не страдал. Можно я заберу свою подушку? - Забирай. После ухода брата Том посмотрел на кровать. Подушка Кими, постельное бельё… Какова вероятность, что его сменили перед приездом Тома? Судя по тому, что Кими не снял наволочку с подушки, которую забрал, в первую очередь это была наволочка, на которой спал он, а уже во вторую очередь Том. Отвратительно – он спал на чужом постельном белье. Том встал с кровати и отошёл на два шага. Ему хотелось сдёрнуть постельное бельё с кровати и… И что? Постирать? Застелить постель свежим бельём? Нет, он не будет этим заниматься. Поспит на верхнем покрывале и в одежде, как и прошлой ночью, чтобы не касаться кожей чужого грязного постельного белья. За дверью поднялся шум. Все постепенно собирались ко сну – завтра-то рано вставать на учёбу/работу. Все хотели почистить зубы и умыться. Хенриикка сказала, что пойдёт в ванную позже, уступив место тем, кому завтра нужно вставать раньше неё; Кими что-то говорил, но его голос терялся среди других; Минтту и Оили ссорились… Снова сидевший на кровати Том закрыл ладонями уши и упал на спину. Этой ночью ему что-то снилось, что довольно редкое явление. Но утром Том не мог вспомнить, что же ему привиделось во сне. Тёмная вода? Или темнота, которая в конце шла рябью? Ещё там фоном, будто бы в отдалении был какой-то звук, тихий и неприятный. Наподобие тихого скрежета по стеклу. Том забыл об этом сновидении спустя пару часов после пробуждения. Вообще не удивительно, что ему приснилась тёмная вода – символ проблем.

***

Медицинские документы среди прочего давали Тому освобождение от посещения школы, но он их изъял. Родители не знали о том, какое тяжёлое состояние он недавно пережил. Ему дали несколько дней отдохнуть, привыкнуть к новому месту, и встал вопрос о том, что его нужно определить в школу. Том не возражал: ему нужно окончить школу, получить аттестат. Осталось совсем немного. По словам родителей, летние каникулы в Финляндии начинаются с последнего дня мая/на первой неделе июня. Ему осталось учиться месяц. Кристиан отпросился на пару часов на работе, и вместе с Хенрииккой они отвезли Тома в школу, где училась Оили, а через два года в неё пойдёт и Минтту. Она достаточно хорошая и рядом – всего в пяти остановках от дома. Том ещё не знал, что в школу ему предстоит добираться на автобусе – или вовсе на велосипеде. В тёплое время года здесь все повально пересаживаются на велосипед. Здание школы не впечатляло – бетонная коробка без каких-либо изысков. Функционально, светло и очень по-фински. Внутри тоже светло, пахнет деревом – из-за того, что им обиты стены. Том уже отметил большую любовь местных к дереву – деревянным домам, деревянным панелям, дереву в интерьере. Такой тёплый северный уют. Тошно, неярко, некрасиво. Ёлки эти повсюду… Финляндия пахнет хвоей, древесиной и кислыми ягодами. В директорский кабинет Том зашёл в сопровождении обоих родителей. Директриса – высокая, крепкая женщина с заметной сединой в тёмных волосах, хотя она едва ли старше пятидесяти лет, в очках кошачьей формы в стальной оправе – не стала вести разговор через стол, а вышла из-за него, поприветствовав гостей, предложила им сесть на диван или в кресла и села рядом. Том пропускал половину её слов мимо ушей. Формальности его не интересовали, улаживать их всё равно не ему. Он безразлично не вслушивался, пока не услышал: - …В случае успеха Том поступит в одиннадцатый класс. - Это обязательно уточнила Хенриикка? - Да, - ответила директриса. - Что? – Том включился в разговор. – Я сейчас заканчиваю одиннадцатый класс. Во Франции я не доучился два месяца до выпуска из первого, выпускного класса – это аналог вашего одиннадцатого. - В Финляндии школьное образование занимает двенадцать лет, - произнесла директриса достаточно мягко, чтобы не быть поучающей. – Не беспокойся, Том, что ты чего-то не знаешь, со временем ты со всем разберёшься. Тому показалось, что с ним разговаривают, как с умственно-отсталым. Он качнул головой: - Я выпускник. В прошлом году я сдал экзамен почти на высший балл, я весь год готовился к выпускным экзаменам и готов выпуститься сейчас. - Извини, Том, но мы не можем принять тебя в выпускной класс из-за разницы французской и нашей учебной программы. - Мне не нужно заново учиться в выпускном классе, мне нужно из него выпуститься этим летом. - Это невозможно, - директриса покачала головой. – Ты не можешь приступить к учёбе сейчас, это не имеет смысла, поскольку уже конец года. У тебя будет время подготовиться, летом ты пройдёшь тестирование и по его результатам будешь принят в одиннадцатый или же подготовительный класс. - Вы предлагаете мне окончить школу в двадцать лет или вообще в двадцать один? – переспросил Том. - Это нормально, тебе не нужно никуда торопиться, - ответила директриса спокойно и дружелюбно, похоже, искренне веря в то, что говорит. Том смотрел на неё и не верил. Это какой-то сюрреализм, который разворачивается в его реальности. Какие ещё два, а то и три года школы? - Я учился в частной школе и занимался дополнительно с педагогами, у меня сильная подготовка, - уверенно сказал он. – Я могу сдать программу экстерном. - Ты можешь попробовать, но не в этом году. Том, ты только переехал в новую для себя страну, мы не можем подвергать тебя такому большому дополнительному стрессу, мы заботимся о наших учениках. - В моём случае забота – это дать мне возможность окончить школу в срок. - Том, ты не опоздаешь, если выпустишься через год, или два, или три, - директриса продолжала говорить мягко, но стояла на своём как скала. - Но я могу сделать это сейчас, - Том тоже настаивал. – Не вижу причин откладывать это. - Причины есть – это твоё ментальное благополучие. Том вопросительно повёл бровью: эта женщина знает о нём больше, чем хотелось бы? Директриса продолжала: - Как я уже сказала – и адаптация на новом месте, и самостоятельное освоение программы, и сдача экзаменов будет слишком большим стрессом для любого молодого человека. Не нужно рисковать своим здоровьем. Встретимся в новом учебном году, я буду рада видеть тебя в нашей школе. С территории школы Том вышел на ватных ногах, с ощущением ваты в голове и вокруг. Это почти дереализация, отказ верить в это дерьмо, которое для других – просто жизнь. Том чувствовал себя будто в стеклянном пузыре, в котором застывший и очень спёртый воздух. Он заканчивал одну из престижнейших школ Франции, в которую ходили дети исключительно не из простых семей, их готовили к будущему не для всех, а для тех, у кого уже есть проторенная колея, по которой они дальше пойдут. Он должен был поступить в университет – любой университет на свой выбор, на любую специальность, которая вне зависимости от своей направленности и связи с его последующим профессиональным путём стала бы вкладом в себя, в свои мозги, в будущее. Выпускники престижных высших учебных заведений – это особая каста. Это статус. У него должно было быть светлое будущее. У него было устроенное будущее, в котором не нужно думать о материальном. Люди с Олимпа не думают о деньгах, они их зарабатывают, они имеют состояние и тратят за день суммы, эквивалентные порой годовому заработку обычного человека. О материальном думают люди, которые ходят по земле. Они зарабатывают совсем другие деньги и по-другому их тратят. Том не определился, куда будет поступать, но точно знал, что будет учиться в университете. Ему не нужно было готовиться месяцами, годами, ему не нужно было выбирать из того, что ему доступно – ему было доступно всё. Грядущей осенью он должен был стать студентом. Теперь же он заново пойдёт в старшую школу. Будет сидеть в одном классе с шестнадцатилетними. Совершеннолетний на одной ступени с детьми. Это невообразимо. Это тошно. Том не хотел принимать эту реальность. Он просто не мог её принять. Он – был на вершине, он жил жизнью для избранных, он умён, подготовлен. Всё это здесь стало пылью. Его уровень, его ум – никто их не видел, никто не хотел их видеть. Здесь он такой же, как все. Чем сидеть в школе в девятнадцать, в двадцать лет, проще полезть в петлю, чтобы избежать этого унижения. Унижения перед собой – тем, кто точно знал, на что он способен и чего достоин. Не этого – не этой школы, не этого пригорода, не этой унылой обычной жизни, в которой присутствуют такие понятия как кредит, график уборки, привлечение детей с детства к приготовлению пищи, потому что это полезный навык во взрослой жизни… Том планировал поступить в университет, утончённо блистать в ранней взрослой жизни – как бриллианты в его драгоценностях. Перспектива получить высшее образование отдалялась и превращалась в грязный туман. Потому что у его родителей нет лишних денег, а он может не пройти по критериям на бесплатное место, и есть высшие учебные заведения, которые дают образование полностью на платной основе. За лучшее образование как раз нужно платить. У его семьи нет средств на образование, которое ему подходит. Они откладывали деньги на будущее детей, в том числе на возможность получения платного образования. Кими учился бесплатно в том же университете, который закончила Хенриикка. Оили хотела связать свою жизнь с миром моды – и на это нужны деньги. Минтту пока слишком мала, по традиции семьи накопительный счёт открывался с семи лет ребёнка. Тому семнадцать, через четыре неполных месяца восемнадцать. Но о нём знают всего два года. Год его ждали, год не знали, чего ждать. Его не было в системе семейных накоплений. А если бы и был, плата за обучение в престижных университетах такова, что её не потянуть среднестатистической многодетной семье. О возможности поступления за пределами Финляндии Том не думал. Место ничего кардинально не меняло. Там будет тот же грант, который можно и не получить, и те же суммы за обучение, которых у него теперь нет, которые за него никто не заплатит. И его никто не примет в университет без аттестата о школьном образовании, получить который будет непросто. Систему не могут обойти обычные люди, среди которых он оказался. Это привилегия тех, кто выше – тех, среди кого он был. Два дополнительных года в школе – в этой тошнотворно свободной финской школе, среди малолеток в расхлябанной одежде, которых успел увидеть, проходя с родителями по коридорам. Это минимум. В ходе беседы с директрисой Том узнал, что вторым, обязательным для изучения с седьмого класса языком в финских школах является шведский, который в основном начинают факультативно изучать с начальных классов. Шведский – второй государственный язык в Финляндии. По нему сдают экзамен в конце девятого класса, без него не выдадут аттестат об общем образовании. Для финнов это настолько привычно и естественно, что никто не догадался сказать ему об этом раньше. То есть Тому придётся дотянуть шведский язык до уровня местных девятиклассников и только после этого он сможет учиться в старшей школе. Он застрял в школе на неопределённый срок. Том должен стать студентом университета с именем и репутацией. А будет двадцатилетним школьником. Системе безразлично, что он выдающийся; его ум, навыки, возможности и амбиции не учитываются. Для системы он мигрант. Такой же, как и все. Система не делает различий. Пусть его мать коренная финнка, его семья проживает в Финляндии, он – не местный. Рождён в Германии, паспорт французский. Дети-мигранты должны знать язык – на финском он уже говорит, согласиться изучать шведский, пройти подготовку, и лишь после этого можно претендовать на то, чтобы окончить финскую школу. Том не желал проходить через все эти этапы. Он уже сейчас может сдать чёртовы выпускные экзамены, его подготовка не хуже местных выпускников. Но ему не дадут даже попробовать. Из-за системы. Из-за мнимой заботы о нём. Неделю назад Том, пусть и изрядно помятый событиями последних четырёх месяцев, двигался в блистательное будущее. Сейчас у него не осталось никакого горизонта планирования. У него ничего не осталось. Ни денег, ни статуса, ни будущего. Кристиан привёз их домой и поехал обратно на работу. Том ушёл на второй этаж, в свою комнату. При подъёме по лестнице слабая левая нога ныла, под кожей зарождалось покалывание. Комната оказалась уже занята Кими, у которого занятия сегодня рано закончились. - Привет, - Кими, не видевший Тома с утра, махнул ему. – Сейчас у меня время самостоятельной работы, ты не возражаешь, если я тут позанимаюсь? Том отрицательно покачал головой – нет, он не возражает. Разве у него есть выбор? В этом доме слишком мало места. Том вышел из комнаты, закрыв за собой дверь, обвёл взглядом коридор, двери в ванную, в комнату девочек, в родительскую спальню. Куда ему идти? Некуда. Этот дом слишком мал для большой семьи. Этот дом слишком мал для него.  Здесь нет лишней комнаты, в которой можно уединиться. Том прислонился к стене, упёршись в неё затылком. Машинально потёр бедро, где подрагивали напряжённые мышцы. Пятый день без реабилитации. Сегодня он получил нагрузку больше, чем обычно; ему каждый день было тяжело подниматься и спускаться по лестнице, а приходилось делать это не раз. Ноющие ощущения в ноге перетекали в боль, не острую, а тупую, глубокую. Нужно принять лекарство. Как это сделать, когда Кими в комнате? Придётся подождать, пока он уйдёт. Пришлось пройтись по лестнице ещё раз. Держась за перила, Том спустился на первый этаж и ушёл в сейчас пустой отцовский кабинет. Здесь тоже не было ничего его, но здесь хотя бы никого нет, здесь можно скоротать время в ожидании. Том сел на стул около письменного стола и ровным взглядом смотрел в стену. Здесь ему нечем себя занять. Через два часа Кими освободил их комнату. Том пошёл обратно наверх, перекинулся на лестнице парой фраз с братом, который не оставлял попыток налаживать семейные связи. Лекарства он хранил в чемодане, это единственное место, куда был шанс, что никто не заглянет. Единственное, что принадлежало ему. Перебрав упаковки, Том выбрал миорелаксант. Это то, что ему сейчас надо. То, что ему надо каждый день. Том присел и закинул в рот три таблетки, чтобы быстрее отпустило. Не успел он проглотить, как его дёрнуло вперёд, таблетки выпали в рефлекторно подставленную руку, на подбородок протекла вязкая нить слюны. Кажется, его организм уже бунтует против приёма лекарств без воды. Том сходил на кухню за стаканом воды, положил на язык первую таблетку и снова поперхнулся, но не выплюнул. Кое-как преодолевая спазмы в глотке, он по одной выпил три таблетки. Тишина и относительный покой продлились до начала пятого, пока из школы и детского сада не пришли Оили и Минтту. - Свинушка мелкая, - ругалась Оили, снимая куртку. – Я из-за тебя попала домой на час позже. Ты почему не предупредила, что останешься в саду до конца дня? Я бы за тобой не пошла. Почему вообще я должна тебя забирать? Сама ходи. - Оили, Минтту пока слишком мала, - с кухни вышла Хенриикка. – Она будет ходить сама, без сопровождения, когда будет к этому готова. - А я тут причём? – Оили всплеснула руками. – Она не мой ребёнок. - Минтту твоя сестра. - Оили, раздень меня, - малышка подёргала сестру за рукав. Она вполне могла раздеться сама, умела, но ленилась и решила покапризничать. Оили одарила её испепеляющим взглядом. - На меня нельзя ругаться, я маленькая, - невинным тонким голосом заявила Минтту, болтая ногами в сапожках. - Мам, можешь отвернуться? – спросила Оили. - Оили, не угрожай сестре, - сказала Хенриикка. – Минтту, ты можешь сама раздеться. - А я устала, - сказала малышка. Оили покинула арену семейных разборок – ушла в ванную мыть руки, переоделась, а после пришла на кухню. Минтту сама разулась, сняла курточку, шарф и тоже пошла на второй этаж. Том всё слышал через дверь: голоса, то отдалённые, то приближающиеся, шаги на лестнице… В этом доме постоянно кто-то ходит туда-сюда, постоянно кто-то говорит… Дверь открылась. - А ты дома? – спросила Минтту, крутясь на пороге. – Ты уже закончил школу? - Почти, - ответил Том. - А ты возьмёшь меня на выпускной? На выпускной Кими мы ходили все вместе. Том хотел сказать: «Нет», но промолчал. Сестра не отставала. - Ты знаешь шведский язык? - Нет. - Тогда ты не сдашь экзамен, и тебе не дадут аттестат, - Минтту залезла на кровать, усевшись рядом с Томом, и потыкала его пальцем. – А я уже знаю некоторые слова на шведском. Рассказать? Hej, hej då, tack, mjölk, vatten, fönster[1]. Это не все, я ещё знаю. Рассказать?.. Тому снова хотелось зажать ладонями уши. Эта девочка невыносима. Вся эта семья – дождь из гвоздей в его страдающие мозги. Перед ужином из мебельного магазина доставили новую кровать. Том не радовался, поскольку это означало, что теперь он будет спать не один в комнате. Они будут спать вдвоём с Кими, на двух кроватях. Мрак. Кровать Кими вернулась к хозяину, её передвинули. Кровать Тома поставили к противоположной стене. Он не привык к односпальным кроватям – он отвык за три с половиной года жизни в роскоши. Даже у Кими кровать полуторная. Ненадолго – ему тоже купят односпальную, чтобы кровати не занимали так много места в комнате. Перед сном Том сидел на кровати, пока Кими был в ванной. Ему предстоит спать в одной комнате с братом… Не потому, что он так хочет, а потому, что в этом доме недостаточно места. Родители снова заговорили о кредите на новый дом, но - когда это будет. Том не ждал. На сон грядущий Том только почистил зубы. Когда он вернулся в спальню, Кими раздевался. - Надеюсь, я тебя не смущаю? – спросил тот, складывая джемпер. - Нет. Том подошёл к своей кровати и откинул одеяло. Переодевался в пижаму он, стоя к брату спиной, лёг, сразу укрывшись. - У тебя красивая пижама, - сказал Кими. «У меня всё было красивое, - подумал Том. – У меня была красивая жизнь». Вслух он ответил обезличенное: - Спасибо. У него была жизнь избранных. У него незаурядный ум, способности. У него было будущее, особенное будущее… А сейчас он лежит в спальне на два койко-места. Сейчас у него нет ничего, и он сам никто – для системы, для семьи, которая ничего о нём не знает. Какой во всём этом смысл? В этой кровати – в не своей комнате, в этом доме, в планах родителей о новом доме, в школе, которую он не окончит в этом году… Шорох. Или змеиное шипение. Как будто помехи, в которых слышится совершенно неразборчивый шёпот. «Н… е… м… а…с»… Том обернулся в темноте; Кими уже погасил свет. Показалось. Мыши, наверное, шуршат. Змей здесь точно быть не может. Здорово – в этом доме ещё и мыши водятся, что, в целом, неудивительно. Во многих домах есть мыши. Но не там, где Том жил, не на том уровне жизни, к которому он привык. Здорово… Том упал обратно на подушку, не надеясь быстро заснуть. Спать он и не хотел. [1] По порядку, перевод с шведского языка: привет, пока, спасибо, молоко, вода, окно.