Часть 7

      Визит к маркизу Вальехойосу был обставлен с максимальной торжественностью. Мария, снова упакованная в корсет, вышла из монастыря в сопровождении доньи Констанции и Тересы к ожидавшему их капитану Рубио, и забралась в открытую повозку, в которую были впряжены две белоснежные лошади. Или два коня — ей как-то не с руки было уточнять их половую принадлежность. Укрываясь от солнца кружевным зонтиком, Мария сидела в повозке, прямая, как палка, краем глаза замечая таращившихся на нее людей. Капитан Рубио верхом на коне ехал бок о бок с повозкой, а позади Мария слышала ровный гул марширующих солдат. «Президентский кортеж с мигалками, версия средневековая» — подумала она, пряча улыбку от строгого взгляда донья Констанции.       Вчерашний день прошел спокойно — она отдала письма родителям, вложив между листами засушенный цветочек ромашки, сорванный в монастырском саду с разрешения матери Инес. В том же саду, выискивая самую красивую ромашку, Мария, пользуясь моментом, закопала бумажный шарик во влажную и рыхлую землю, утрамбовав его поглубже и надеясь, что химический состав здешних чернил не нанесет непоправимого вреда экологии. До вечерней мессы она послушно читала «Шаги к совершенству», не воспринимая ни слова и каждую секунду опасаясь, что к ней в покои ворвется либо мать Инес, либо донья Констанция, обвиняя ее в одержимости демонами, обмане, государственной измене и в чем-нибудь еще… Но обошлось.       Ворота дома маркиза были уже распахнуты, и Мария заметила расстеленное на земле алое полотно. «Черт возьми, это что, настоящий бархат?!» — мелькнуло у нее, когда капитан Рубио помог им спуститься из повозки. Маркиз и маркиза стояли у входа с широкими улыбками, а рядом с ними замерли навытяжку два мальчика лет семи и десяти, и Мария лишь чудом разглядела прятавшуюся за широкими юбками маркизы Хосефы Тересы пятилетнюю девочку с роскошными, явно отцовскими кудряшками, обрамлявшими круглое личико.       — Сиятельная инфанта, сиятельная донья, — маркиз Вальехойос склонился перед ними. — Имею честь представить вам мою семью: моя супруга, Хосефа Тереса де Ойос, наши сыновья Педро Томас и Габриэль Бенито, и наша младшая дочь, Анна Исабель… которая прячется за матушкиной юбкой.       Мария улыбнулась семейству маркиза: мальчики явно потели в парадных камзолах, а девочка разглядывала ее с восхищением, как куклу в магазине.       — Рада видеть вашу семью в добром здравии, — произнесла она, делая осторожный шаг по бархатной дорожке — еще не хватало поскользнуться и свалиться на глазах у всей улицы. — Ваши сыновья — достойные юные мужчины, а ваша дочь по красоте не уступает своей матери.       Судя по искренней и гордой улыбке маркизы, она все сказала правильно. Хосефа Тереса осторожно подтолкнула свою дочь, и девочка, держа в дрожащей руке корзинку с цветами, зашагала к Марии, крепко сжимая губы от понимания важности своей миссии.       — Светящаяся инфанта, добро жалуйте. Ой, — в глазах Анны Исабель заблестели слезы, и Мария, не раздумывая, осторожно присела, сминая подол платья; благо, на этот раз это было не парадный бронебойный наряд.       — Благодарю за теплые слова, юная сеньорита, — сказала она, не давая переволновавшемуся ребенку расплакаться. Мария никогда не хотела работать у младших классов — просто потому что не знала, как правильно себя вести с такими маленькими детьми, но опыт общения с племянниками, благодаря семье Катерины, у нее был. — Эти цветы для меня?       Девочка кивнула, часто моргая, чтобы не разреветься, и Мария вытащила одну орхидею, осторожно заправляя ее за ухо девочке, и добавила вторую уже в свою прическу:       — Вот так. Теперь мы будем двумя светящимися сеньоритами, правда?       Анна Исабель робко хихикнула, и Мария поняла, что педагогический опыт никакой местный этикет не придушит. Подняв голову, она заметила ошеломленный и восхищенный взгляд доньи Хосефы Тересы и действительно удивленный вид дона Бенедикто. Капитан Рубио, сохраняющий отстраненное молчание, предложил ей руку, но Мария, вспомнив корабельные мессы, смогла встать самостоятельно, даже не покачнувшись. Держа Анну Исабель за руку — девочка, кажется, попросту боялась ее отпустить, и вцепилась мертвой хваткой, — она прошла по бархатной дорожке в дом маркиза Вальехойоса, мысленно подсчитывая, сколько правил этикета она успела нарушить и сколько часов донья Констанция будет ворчать после этого визита.       — К сожалению, наша старшая дочь, Мария Росария, сейчас проходит обучение в монастыре Госпожи Нашей Утешительницы, и не может присутствовать при вашем визите, — маркиз говорил ровным и спокойным тоном, но Мария видела, что он глаз не сводит со своей дочери. — Вы желаете расположиться в столовой, или, быть может, предпочтете свежий воздух в патио?       — Да, благодарю вас. Мне кажется, в такой дивный день стоит как можно больше проводить времени на свежем воздухе, — согласилась Мария. Хосефа Тереса с вежливым шепотом взяла Анну Исабель за руку, передавая ее вместе с сыновьями на попечение темнокожей высокой женщине в более простом платье и с необычного вида тюрбаном на голове. Мария задержала взгляд на ней, чувствуя неприятное, скребущее чувство внутри: за всем этим блеском и манерами, острым умом и вежливостью, было так легко забыть, что маркиз получил свой титул и богатство благодаря работорговле.       Все ее знание мировой литературы и истории говорило, что это тот самый этап развития цивилизации, когда люди не видели в работорговле и самой системе рабства ничего дурного. Если она сейчас начнет толкать речи о всеобщей свободе, о равенстве и братстве, на нее не посмотрят, как на блаженную дурочку — ее запрут в монастыре Святой Клары, и добрая мать-настоятельница Инес сама провернет ключ в замке: не со зла, а веря, что спасает бедную инфанту от демонов, лишивших ее рассудка.       — Сиятельная инфанта? — раздался голос Хосефы Тересы, и Мария очнулась от невеселых мыслей. Маркиза смотрела на нее с легкой тревогой, а ее длинные изящные пальцы еле заметно подрагивали, держа костяную рукоятку веера.       — Прошу меня простить. Ваша дочь настолько чудесный ребенок, что я поняла, что уже скучаю по ней, — ответ, может, и не был слишком изящным, но на губах доньи Хосефы проступила улыбка.       — Благодарю вас. Это высшая похвала для матери, — маркиза присела в реверансе. — Я распоряжусь подать напитки в патио.       Рука об руку с маркизом, Мария прошла во внутренний дворик, вымощенный терракотовой плиткой. Разноцветные попугаи перепархивали с одного апельсинового дерева на другое, даже не боясь людей, и Марии стоило больших трудов удержаться и не вертеть головой по сторонам, как ребенку. Под двумя раскидистыми деревьями стоял столик, вокруг которого уже были расставлены скамьи с небольшими подушечками в вышитых наволочках, и дон Бенедикто пригласил всех занять свои места — включая капитана Рубио, который, кивком поблагодарив его, сел по левую руку от Марии. Она видела его взгляд — внимательный и острый, которым он словно просканировал все патио. «Как будто на меня тут может напасть отряд головорезов!» — беспечно подумала Мария… и остановилась. А почему, в общем-то, нет? Что она вообще знает об этом мире кроме названия нескольких стран и общей информации? Капитан Рубио, судя по виду и манере держаться, явно не из тех, кто просиживает штаны в богатом доме, гоняя мух и комаров, и если он осторожен, то и ей, наверное, не стоит вести себя слишком беспечно.       — Сиятельная инфанта, — заговорил маркиз, и Мария обернулась к нему, машинально отметив, что донья Констанция снова сидит напротив нее, следя за каждым жестом. — На приеме у сеньора губернатора я позволил себе постыдную вольность, нарушая этикет, и нижайше прошу вашего прощения: то был наш давший спор с доном Хосе, дружеский и беззлобный, и мы невольно доставили вам неудобства нашей беседой.       — Вы прощены, маркиз, — прощебетала Мария, следя за тем, как две служанки — темнокожая и мулатка — споро расставляют высокие стаканы с оранжевым густым соком папайи и фарфоровые блюдца. — То был день, наполненный волнением для всех нас, и я рада знать, что ваша беседа с доном Хосе была лишь безобидной дружеской пикировкой.       — Благодарю вас, сиятельная инфанта, — дон Бенедикто обменялся быстрым взглядом со своей женой, и Мария заметила как из глаз доньи Хосефы пропала тень напряженности. В глубине души кольнуло что-то, похожее на слабую зависть: эти двое состояли в браке уже дольше десяти лет, и могли понимать друг друга без слов… и любили друг друга! А ее супружеская лодка разбилась о камни равнодушия уже через пять лет. От этой мысли побегом лианы протянулась следующая — ей скоро предстоит отправиться в путь по реке (Двадцать дней, с ужасом напомнила себе Мария, целых двадцать дней!) в столицу, где ее будет поджидать новый муж, которого она знать не знает… Монастырь вдруг начал казаться вполне заманчивой перспективой: может, и правда объявить о своем неожиданном просветлении и попроситься под крылышко к матери Инес? В саду она работать умеет, готовить тоже, правда, с вышивкой и молитвами беда…       — Как вы находите Санта-Хосе, сиятельная инфанта? — вежливо спросила донья Хосефа, и Мария вынырнула из бесплотных мечтаний о жизни в монашеской келье с обетом молчания.       — Удивительный город, и… — она осеклась, заметив красного попугая ара, усевшегося на крышу дома. — Я никогда прежде не видела этих птиц на воле, — честно призналась Мария, любуясь алыми и синими перьями. — А здесь они порхают с места на место, свободные и счастливые.       — И весьма нахальные, — добродушно посетовал дон Бенедикто, покачав головой. — Клянусь небесами, утром они орут истошней, чем чайки, требуя фруктов — моя сеньора жена их приручила и совершенно разбаловала…       — Зато, сеньор мой, вы перестали пропускать утренние мессы благодаря этим божьим птицам, — донья Хосефа игриво улыбнулась краешком рта, и дон Бенедикто с притворной суровостью проворчал:       — Божьи птицы… скорее, божье наказание.       Мария следила за их пикировкой, все сильнее путаясь в собственных ощущениях: она должна была осуждать маркиза Вальехойоса, сочувствовать его жене, вышедшей за работорговца, но она не могла этого сделать, потому что перед ней были обычные люди, а не чудовища-псоглавцы. Только что она узнала, что донья Хосефа прикармливает попугаев фруктами и «разбаловала» их, а дон Бенедикто, оказывается, любит проспать утреннюю мессу: и это было так просто, так… нормально.       Борясь со смятением, Мария протянула руку к стакану с соком и ахнула, заметив идущего по саду леопарда. Капитан Рубио мгновенно обернулся в направлении ее взгляда, и она не столько увидела, сколько почувствовала его движение — словно он готовился выхватить меч. Дон Бенедикто со смехом вскинул руки:       — Прошу прощения, сиятельная инфанта, Пакита тоже решила засвидетельствовать вам свое почтение.       Леопард подошел ближе, и Мария поняла что это, в общем-то, не леопард, и что на шее у этой «кисы» висит изумрудный ошейник. Она нахмурилась, роясь в памяти — как же звали этих зверей…       — Это же оцелот! — радостно произнесла она, и дон Бенедикто взглянул на нее с удивлением:       — Верно, сиятельная инфанта, это оцелот… Точнее, сеньорита-оцелот, Пакита. Она наша любимица, почти что еще одна дочь, и абсолютно безобидна.       Мария кивнула, с захлестывающим восторгом разглядывая пятнистую шерсть, лоснящуюся на свету, круглую мордочку с полосками, тянущимися вверх от глаз, и аккуратными ушками. Длинноногая и изящная Пакита с довольным видом терлась о руку маркиза, жмурясь от счастья, и действительно выглядела как очень большая домашняя кошка.       — А можно… ее погладить? — почти шепотом спросила Мария, потому что устоять перед настолько большим котиком было практически невозможно. Капитан Рубио прочистил горло:       — Сиятельная инфанта, я бы не советовал. Если этот зверь даже слегка оцарапает вас, я буду вынужден его убить и взять под стражу маркиза де Вальехойоса за покушение на жизнь особы королевской крови.       — Боже, тогда лучше не надо, — Мария торопливо сложила руки на коленях. — Видимо, всех комаров вдоль реки стоит заранее объявить государственными преступниками.       — И казнить их на месте, не давая добраться до вас, — подтвердил капитан Рубио и в его глазах впервые промелькнуло что-то похожее на улыбку. Донья Констанция смерила ее уничтожающим взглядом и Мария быстро потупилась, продолжая исподтишка разглядывать оцелота.       — Благодарю вас за спасение наших жизней, сиятельная инфанта, — маркиз поклонился ей, прижав руку к сердцу. — Хотя Пакита абсолютно ручная, даже она может показать зубки. Недавно она поймала ящерицу в нашем саду, а когда я попытался отобрать у нее добычу, то она чуть не укусила меня.       — Если зверь пытается укусить руку, что его кормит — его следует наказать, — холодно произнесла донья Констанция. — Жестко и без колебаний.       Мария резко вскинула голову, понимая, что сейчас снова наломает дров, но молчать и кивать было выше ее сил:       — Жестокость не принесет ничего, кроме ответной жестокости, — твердо сказала она, не обращая внимания глас рассудка, моливший ее заткнуться и не отсвечивать. — С точки зрения оцелота любой, кто пытается отнять его законную добычу — враг, и глупо наказывать зверя за то, что ему диктует сама природа.       В глазах доньи Констанции промелькнул лед и она медленно отставила стакан с соком:       — Мария Исабель, я надеюсь, ты осознаешь то, что ты сейчас сказала.       Мария заметила взгляд маркиза, в котором тревога мешалась с восхищением, моментально напрягшегося капитана Рубио, замершую донью Хосефу, и в очередной раз прокляла себя за неуемный язык.       — Разумеется, донья Констанция. Бог сотворил зверей такими — не ведающими зла и добра, и живущими лишь своей природой, — прочитанная книга святой Тересы все-таки отложилась в памяти, и Мария осторожно, словно нащупывая верный путь через болото, продолжила говорить. — Люди же могут отличить добро от зла, и могут перебороть ту греховную природу, что в нас зародилась после проступка Евы: милосердием, смирением и молитвами. Богатые люди щедро жертвуют на нужды церкви, тем самым помогая бедным людям. И даже бедняки готовы поделиться едой с тем, кто в том нуждается.       — Это так, — неожиданно произнес капитан Рубио. — Иногда во время долгих переходов мои солдаты добровольно делят один паек на двоих или на троих.       — А Пакита однажды принесла мне в кровать пойманную змею, — с вымученной улыбкой произнесла донья Хосефа. — К счастью, уже удушенную, но пробуждение было несколько… волнительным.       — Выходит, даже звери могут поделиться своей законной добычей, если не пытаться ее отнять силой, — добавил дон Бенедикто и, по микродвижению его супруги, Мария поняла, что она попыталась его то ли пнуть, то ли наступить ему на ногу.       — Ласка и доброта способны укротить даже самого свирепого зверя, — поддакнула Мария. — Святой Герасим, вытащивший занозу из львиной лапы нам тому примером.       — Вы говорите о святом Иерониме? — переспросил ее маркиз, и Мария замерла, чувствуя капельку пота, скользнувшую по виску. Черт побери, она перепутала православного и католического святых!       — Видимо, от жажды я оговорилась, — она торопливо схватила стакан, делая глоток — уже почти привычный сладковато-маслянистый вкус расплылся во рту.       — Однажды в детстве я ошибся и спутал Святого Франциска Ассизского с Антонием Падуанским, когда отвечал пастору в воскресной школе, — с улыбкой признался дон Бенедикто, и донья Констанция негромко хмыкнула. — Меня лишили причастия на две недели и я весь вечер простоял на коленях в комнате, моля святых о прощении.       — К счастью, наши сыновья в святых разбираются лучше, чем ты, любовь моя, — донья Хосефа широко улыбнулась. — У Габриеля Бенито скоро первое причастие, и он усердно читает катехизис каждый день.       — Это такая торжественная дата, — донья Констанция немного оттаяла. — Нет ничего важнее, чем впервые ощутить себя частью чего-то великого и святого. Я помню свое первое причастие так, словно оно было вчера, хотя прошло уже немало лет…       — Я уверена, сиятельная донья, для вас оно и было вчера, вы ведь так молоды!.. — прощебетала донья Хосефа, и Мария была готова мысленно аплодировать этой женщине — вот у кого нужно поучиться мастерству дипломатического разруливания всех острых ситуаций. Пакита, боднув хозяйскую руку на прощание, скрылась среди пышной зелени, растворяясь в саду, словно призрак, и Мария лишь по вспархивающим и перекрикивающимся попугаям примерно догадывалась, где сейчас улегся оцелот.       Слуги выставили на столик глубокую тарелку с нарезанными фруктами, среди которых Мария опознала только манго и ту самую папайю, и блюдо с турроном — вновь причудливое сочетание Майрании и Великой Гранады. Маркиз, на правах хозяина, каждому положил по ломтю туррона на блюдце, и Мария, косясь на донью Хосефу, взяла правильную ложечку: здешняя нуга оказалась гораздо слаще и нежнее, чем та, что продавалась в магазинах ее мира. На смену соку пришел горячий шоколад, пряно пахнущий корицей, и Мария позволила себе несколько секунд чистого гастрономического экстаза: горечь шоколада идеально уравновешивала приторную сладость туррона, рождая вместе потрясающий вкус. Но удовольствие схлынуло, стоило заметить двух темнокожих людей, идущих по внутренней галерее первого этажа.       — Сиятельная инфанта, вас что-то тревожит? — вполголоса поинтересовался маркиз, бросив взгляд на жену — донья Хосефа и донья Констанция взахлеб обсуждали кружева на своих платьях для первого причастия. Мария невольно скосила глаза на капитана Рубио — тот снова сидел неподвижно, будто сфинкс, и даже не притронулся к туррону… хотя шоколад выпил почти весь. — Вы все время смотрите на моих слуг.       Мария сглотнула комок в горле, пытаясь найти достаточно дипломатичный ответ.       — Они выглядят довольно… непривычно, — выдавила она, переводя взгляд на блюдо с нарезанными фруктами.       — Я вас уверяю, несмотря на цвет их кожи, они вовсе не являются демонами из проповедей, — дон Бенедикто не повышал голос, напротив, он заговорил даже чуть тише, чем до этого. — Все рабы в моем поместье уже прошли катехизацию, как и предписывается королевским указом.       — Да? — неуверенно протянула Мария, пытаясь сообразить, что это за указ такой, черт бы его побрал, да еще и королевский. А значит — она, то есть, Марибель, точно должна была его знать!..       — Разумеется. Мы чтим королевскую волю, и наши рабы посещают мессы и не работают по праздникам и воскресеньям. И я каждому назначил справедливую цену, чтобы они могли выкупить себя на свободу, — маркиз с вежливой улыбкой предложил всем собравшимся еще шоколада, и темнокожая служанка вновь наполнила чашки. Мария невольно задержала взгляд на ее лице — обычном, миловидном лице юной девушки. Да, ее кожа не была сияющее белой, как у инфанты, но ведь и маркиз был смуглым, и капитан Рубио тоже… А если она сама пройдется без зонтика и перчаток — то и ее кожа потеряет «идеальную» чистоту; так какая же, черт возьми, разница, кто хозяин, а кто слуга?! Почему кто-то от рождения должен быть мебелью, а кто-то есть изысканную пищу с серебра и золота?!       Мария знала, что ее взгляды слишком наивны и идеалистичны, особенно для женщины тридцати пяти лет, знала — и все равно упрямо держалась за это убеждение: что люди равны, что нет «хорошей» и «плохой» расы или национальности.       — Все люди имеют равные права, — она не столько сказала это, сколько выдохнула в ответ на свои мысли, и прикусила язык: маркиз замер, глядя на нее. С его лица будто слетела маска великосветского льва — в глазах дона Бенедикто читалось потрясение, граничащее со священным трепетом.       — Вы знаете Антонио?.. — вырвалось у него, и Мария краем глаза заметила, как капитан Рубио повернулся к ним лицом. Донья Хосефа переливчато рассмеялась, бросив в их сторону напряженный взгляд, и Мария изобразила вежливую улыбку:       — Простите?       — Антонио Кабрера, он готовит великолепные булочки с гуавой, — маска вернулась на лицо дона Бенедикто, и перед ней вновь сидел безукоризненно вежливый маркиз. — Не желаете попробовать?       — Благодарю вас, — Мария, почти не глядя, взяла булочку. Тесто было непривычным по текстуре, а начинка из гуавы была одновременно и сладкой, и кислой, что заставило ее наконец-то взять себя в руки и не рисковать желудком — хотя, после сока папайи он вроде и болеть стал меньше. — Такой… необычный фрукт.       — О, гуава — это одно из сокровищ Майрании! — донья Хосефа изящно включилась в беседу. — Она очень полезна, а дети ее просто обожают.       — Их можно понять, — мгновенно отозвалась Мария, понимая, что супруга маркиза Вальехойоса достойна памятника при жизни. — Мне кажется, что я не ела ничего вкуснее.       — И все же нам не стоит столько предаваться чревоугодию, — напомнила донья Констанция, делая явный намек, и Мария, чувствуя что ее нижняя рубашка уже насквозь вымокла от пота, кивнула:       — Сеньор маркиз, сеньора маркиза, наша встреча была честью для меня, и я надеюсь, мы сохраним друг о друге самые теплые воспоминания.       — Сиятельная инфанта, встречу с вами я буду помнить до конца жизни, и всем моим потомкам буду пересказывать в мельчайших деталях, — произнес дон Бенедикто, поднимаясь из-за стола.       Капитан Рубио коротко отдал честь сиятельной чете, поблагодарив за угощение и провел Марию и донья Констанцию к повозке. Путь к монастырю прошел в молчании, хотя Мария нутром чувствовала, как сгущается воздух над ее головой. Стоило им оказаться в ее покоях, как донья Констанция резко приказала Тересе, потянувшейся развязывать корсет на платье:       — Оставь нас.       Мария, сглотнув, замерла у стола, чувствуя себя каким-то пророком, брошенным в яму со львами (и снова львы… да что же ее сегодня на них заклинило?!). Донья Констанция медленно выдохнула, поднимая на нее тяжелый взгляд:       — Мария Исабель. Твое поведение меня тревожит с каждым днем все сильнее. Ты ведешь себя слишком дико и непристойно. Ты шутишь с креолами, любезничаешь со служанкой… и ты становишься на колени перед ребенком! Ты — дочь короля Великой Гранады, а не какая-то крестьянка! Несмотря на наставления отца Игнасио, ты позволяешь себе спорить со мной, и, хуже того, ты делаешь это на глазах у простых людей, пятная своим непристойным поведением не только себя, но и меня, и своих родителей. И в твоих речах я слышу опасные мысли. Это твоя служанка их тебе нашептывает? Если так, я прикажу ее выпороть и вышвырнуть вон…       — Нет! — выкрикнула Мария, стиснув пальцы. — Это не Тереса, я… Это…       Она замолчала, понимая, что за объяснение в духе: «Знаете, кажется ваша инфанта немного умерла, и я попала в ее тело из двадцать первого века и из другой страны» ее попросту сожгут на костре или подвергнут экзорцизму. И это будет явно не как в «Сверхъестественном», и братцев-красавцев Сэма и Дина Винчестеров тоже не будет.       — После моего падения на корабле я… изменилась, — произнесла Мария — на этот раз ей даже не пришлось изображать дрожь в голосе: ее действительно трясло, как от лихорадки. — Я осознала, насколько это хрупкий и неповторимый божий дар — жизнь. Моя жизнь, жизни моих родителей, ваша, каждая жизнь бесценна в глазах нашего Всевышнего Отца! И я так раскаялась в своей гордыне, своем тщеславии: что я, не ценя это дар, так жестоко истязала свое тело уксусом, просила затягивать корсеты туже, чем следовало… Я раскаялась и дала обет, что до конца моего путешествия я буду относиться к каждому живому существу, как к равному себе! Я каюсь, я не сказала о том отцу Игнасио, мне показалось, что это был глас самой Святой Девы, что с материнским укором смотрела на меня с небес!       «Господи, я ж бездарная актриса, и она мне ни за что не поверит,» — отстраненно думала Мария, продолжая нести экзальтированную чушь, но… глаза доньи Констанции, резавшие ее как ножи, чуть увлажнились — на смену ножам пришли булавки, а их уколы можно было выдержать.       — Ох, глупое дитя. Тебе не стоило скрывать божественное озарение от своего исповедника, — донья Констанция покачала головой. — Твой порыв… можно понять, но даже в своем самоотречении ты должна помнить, что ты — не ровня ни креолам, ни слугам. Ты слишком юна, Марибель, чиста и невинна. Тебе не нужно ценить жизни тех, кто живет в этой стране. Ты должна быть послушной женой, заботливой матерью, но прежде всего — дочерью короля Великой Гранады. И, глядя на тебя, люди должны испытывать трепет и почтение, благоговение и страх… но никогда они не должны видеть твоей слабости, а твоя доброта и есть слабость.       — Да, донья Констанция. Простите, донья Констанция, — Мария, покачнувшись, шлепнулась на колени, прижимая ладони ко рту: ей хотелось одновременно рыдать и смеяться, и она понимала, что довела себя до истерики — впервые в жизни. В обеих жизнях.       — Ну, ну, тише. Завтра ты во всем признаешься отцу Игнасио, я уверена, он не будет слишком сильно тебя корить за твой порыв, — донья Констанция ласково потрепала ее по плечу, помогая встать. — Но, Марибель. Больше никаких любезностей с креолами и, тем более, споров со мной. Ты поняла это, голубка моя?       — Да, донья, — сипло выдохнула Мария, чувствуя, как саднит горло.       Вечером мать-настоятельница Инес передала ей подарок от маркиза и маркизы Вальехойос: корзину свежих и даже еще теплых булочек с гуавой, и розарий из изумрудов и деревянных бусин необычного, желтовато-коричневого цвета с черными прожилками, напоминающих шкуру оцелота.       — Это древесина бокоте, дерева, которое растет в Майрании, — пояснила мать Инес, любуясь розарием. — Изысканный и подобающий дар от верного поданного.       — Я могу его принять, не создав никаких неловких ситуаций? — Мария проглотила так и рвущееся с языка «в очередной раз», и донья Констанция, обменявшись взглядами с матерью Инес, кивнула:       — Разумеется, Марибель. Маркиза явно поразила чистота твоей души. Она поразила всех нас, — со значением добавила она, выразительно изогнув бровь, и Мария наклонила голову, уже машинальным жестом перебирая бусины, пальцами чувствуя холодные изумруды и мягкую шелковистость дерева.