Тишина, которая не давит

Через три дня она снова идёт на тренировку. И снова возвращается через парк. Не потому, что надеется кого-то встретить — она вообще не из тех, кто строит маршруты в надежде на случайные встречи. Просто парк ближе к дому, чем основная дорога, а ноги после двух часов бега и бросков гудят так, что каждый лишний метр кажется пыткой. Калипсо сегодня ведёт себя странно. Она постоянно оглядывается, принюхивается к воздуху, и её хвост застыл в положении «что-то случится, я это чувствую». Есения не обращает внимания — собака часто чует то, чего нет. Вчера, например, она облаяла собственное отражение в стеклянной двере и потом полчаса ходила вокруг, пытаясь понять, куда делся тот чёрный пёс. На скамейке у фонтана кто-то сидит. Один. Есения узнаёт его по косе и по тому, как он держит спину — прямо, напряжённо, будто даже отдыхая, он готов к атаке. Дракен. Сегодня на нём чёрная майка и серые штаны, и без куртки он выглядит моложе, почти по-человечески. Но татуировка на виске заметна даже издалека. Он не курит. Просто сидит и смотрит на воду. Фонтан не работает, это просто сухая чаша с мусором на дне, но он смотрит так, будто видит что-то важное. Калипсо натягивает поводок. Не сильно, но достаточно, чтобы Есения поняла: собака хочет подойти. Сама. Без команды. — Ты сегодня вообще без тормозов, — говорит Есения собаке. Она не останавливается. Проходит мимо скамейки, делая вид, что не замечает. Но Дракен её замечает. Он всегда замечает. — Эй. Она останавливается. Не сразу — проходит ещё два шага, чтобы показать, что она не бежит по первому зову. Потом поворачивает голову. — Чего? Он смотрит на неё. Снизу вверх — потому что сидит, а она стоит. Но во взгляде нет неуверенности. Скорее, спокойное любопытство. — Садись. Это не просьба. И не приказ. Просто предложение, которое сложно отклонить, потому что оно не требует ответа. Он просто сказал «садись», и теперь ждёт. Есения смотрит на скамейку. Там достаточно места для двоих. И для собаки. Калипсо уже села у ног Дракена и положила голову ему на колено. — Ты когда-нибудь спрашиваешь разрешения? — спрашивает она по-русски. — Нет, — отвечает он тоже по-русски. Она замирает. Он улыбается. Краем рта, чуть-чуть — но это улыбка. Потому что выражение её лица, наверное, стоит того. — Я знаю несколько слов, — продолжил он уже на японском. — Арсений научил. На случай, если ты снова решишь говорить так, чтобы я не понял. — И что он тебе сказал? Она проверяет. Хочет знать, насколько далеко зашёл её брат в своём предательстве. — «Пожалуйста», «спасибо», «идиот», «собака» и «не лезь не в своё дело». Есения усмехается. Это похоже на Арсения — научить ровно тому, что нужно, чтобы выжить в разговоре с ней. — Собака — это ты про себя или про Калипсо? — Про тебя. Она смотрит на него. Он смотрит на неё. Никто не отводит взгляд. Калипсо вздыхает и переворачивается на спину, требуя чесать живот. Дракен машинально чешет, не отрывая глаз от Есении. Собака жмурится. — Ты всегда такая серьёзная? — спрашивает он. — Ты всегда такой навязчивый? — Я не навязчивый. Я внимательный. — Это одно и то же. — Нет. Навязчивый — это тот, кто лезет, когда его не зовут. А я просто сижу на скамейке. Ты сама подошла. — Меня собака притащила. — Собака — это продолжение хозяина. Значит, ты хотела подойти. Есения не знает, что на это ответить. Потому что он прав. Она могла пройти мимо. Могла свернуть на другую дорожку. Могла не останавливаться. Но она здесь. Она садится. На другой конец скамейки. Достаточно далеко, чтобы между ними поместилась Калипсо, которая уже переползла с колен Дракена на скамейку и теперь лежит посередине, как чёрная пушистая граница. — Ты сегодня без Майки, — замечает Есения. — У него дела. — Какие дела могут быть у парня, который ест дорояки в промзоне? Дракен молчит. Секунду. Две. Она почти думает, что он не ответит. — Семейные, — говорит он наконец. Коротко. И так, что становится понятно — дальше спрашивать не стоит. Есения кивает. Она понимает про семейные дела. В их доме тоже не всё рассказывают чужим. Они сидят в тишине. Фонтан не работает, ветер шевелит листья клёнов, где-то вдалеке играет музыка. Калипсо сопит и вздыхает во сне. Это странное ощущение — сидеть рядом с незнакомцем и чувствовать себя спокойно. Обычно Есения напрягается в компании новых людей. Сканирует, оценивает, прикидывает, чего от них ждать. А здесь — нет. Он сидит, смотрит в одну точку, чешет собаку за ухом и не требует от неё ничего. Ни разговоров, ни улыбок, ни объяснений. — Ты играешь в баскетбол, — говорит он. Не вопрос. — Да. — В какой позиции? — Раньше была разыгрывающая. Сейчас просто играю. Не в команде. — Почему? — Потому что мы переехали. Я не знаю местных команд. И не уверена, что хочу в них вступать. Он кивает. Пауза. — А в России ты играла? — Да. В школьной команде. Мы заняли второе место на областных соревнованиях. Она не добавляет, что то соревнование было за месяц до отъезда. Что она плакала в раздевалке после проигрыша, потому что знала — это последний матч, который она играет с этими девочками. Что они обнимали её и говорили, что будут писать, но она не верила. И оказалась права — через полгода сообщения приходили раз в месяц, потом раз в полгода, потом перестали. Она не говорит этого. Дракен и не спрашивает. — Арсений сказал, ты рисуешь, — вдруг говорит он. Есения смотрит на свои руки. На правой, между пальцами, остались следы синей ручки — она рисовала на перемене, на последней странице тетради по литературе. Что-то абстрактное, линии, которые переплетались и расходились, как дороги. — Иногда, — говорит она. — Покажешь? — Нет. — Почему? — Потому что рисунки — это личное. Как дневник. Он не спорит. Просто кивает и возвращается к созерцанию пустого фонтана. Они сидят ещё минут десять. Молча. И это молчание не давит, не требует заполнить. Просто есть. Есения не знает, почему она не уходит. Ноги уже отдохнули, Калипсо выспалась, дома ждёт ужин. Но она сидит. — Ты знаешь, что твой брат ввязался в опасные дела? — спрашивает Дракен. Она смотрит на него. Внимательно. Ищет подвох. — Знаю. — И ты не пытаешься его остановить? — Пытаюсь. С первого дня, как мы переехали. Ты знаешь, каково это — уговаривать человека, который никогда не слушает? Дракен усмехается. Коротко, без звука — просто уголок рта дёрнулся вверх. — Знаю. — Тогда ты понимаешь, что я могу только быть рядом. И подстраховывать. А лезть в его жизнь с запретами — только хуже. Он поворачивается к ней. Впервые за весь разговор смотрит прямо, не в сторону, не на собаку, не на фонтан — на неё. И в его глазах — что-то новое. Не уважение, не любопытство, а что-то более простое. Понимание. — Ты похожа на него, — говорит он. — И совсем не похожа. — Мы близнецы. Мы должны быть похожи. — Он дерётся, потому что хочет доказать. А ты... ты не дерёшься. Ты просто делаешь то, что нужно. — Откуда ты знаешь, что я делаю? — Видел. Она не спрашивает, где и когда. Не хочет знать. Потому что если начнёт задавать вопросы, придётся признать, что ей интересно. А интерес — это первый шаг к тому, чтобы стать своей. А она не хочет быть своей. Не здесь. Калипсо просыпается, зевает, показывает все зубы, потом встаёт, отряхивается и тыкается носом в руку Дракена — попрощаться. Он чешет её за ухом, и собака довольно щурится. — Идём, — говорит Есения. Она встаёт, поправляет лямку рюкзака. Калипсо нехотя отходит от скамейки. — Есения. Она останавливается. Не оборачивается. — У тебя есть номер телефона? Она молчит. Секунду. Две. Потом достаёт из кармана мятую бумажку — чек из супермаркета — и что-то пишет на обороте. Кладет на скамейку рядом с ним. Не в руку. На скамейку. — Не потеряй. И уходит. Калипсо трусит рядом, хвост поднят, уши торчком — довольная. Есения не оборачивается. Но слышит, как бумажка шуршит — он взял. Дома она проходит в свою комнату, закрывает дверь, садится на кровать. Смотрит в потолок. — Что я делаю, — говорит она вслух. Калипсо ложится у её ног, кладёт голову на лапы и смотрит на неё с выражением «ты сама виновата». Есения достаёт телефон. Нет новых сообщений. Конечно, нет. Она дала номер пять минут назад. Он даже не успел дойти до дома. Она пишет Арсению. «Ты научил его русским словам?» Ответ приходит через минуту. «Он сам попросил. Сказал, что хочет понимать, когда ты его оскорбляешь» «Я его не оскорбляла» «Ты всегда его оскорбляешь. Ты просто не замечаешь» Она не знает, что на это ответить. И не отвечает. Внизу мама зовёт ужинать. Есения встаёт, гладит Калипсо, спускается вниз. За столом, как всегда, шумно. Варя рассказывает про бокс, Артём про чёрные дыры, Матвей играет на пианино в соседней комнате. Папа смеётся над чем-то в телефоне. Мама раскладывает суп по тарелкам и считает, хватит ли на всех. Арсений сидит напротив. Смотрит на неё с выражением «я всё знаю». Она игнорирует. Но под столом их ноги касаются. И это единственное, что имеет значение.