Утро, которое начинается не с кофе

Следующие несколько дней прошли в режиме, который Есения про себя называла «нормальный хаос». Варя потеряла сменку и нашла её через два дня в мусорном ведре — кто-то (она не сказала кто, но все посмотрели на Арсения) решил, что старые кеды пора выбросить. Артём зачитался про квазары и проспал школу — мама заставила его идти на второй урок без завтрака, и он ходил голодный и обиженный до обеда. Матвей выиграл у Есении в шахматы первый раз в жизни и потом ходил с таким лицом, будто получил Нобелевскую премию, — он даже за ужином сидел и улыбался в тарелку, пока Варя не спросила, не заболел ли он. Калипсо умудрилась съесть папин носок, и потом весь вечер папа ходил босиком, потому что второй носок был в стирке, а Калипсо спала на диване с видом полной невинности. Гермес в эти дни вообще не показывался — он нашёл новое место в доме, в шкафу с полотенцами, и вылезал только поесть. Клеопатра, наоборот, стала появляться везде, где её не ждали, — залезала на стол, спала на кресле мамы, которое та берегла для гостей, и один раз даже попыталась запрыгнуть на пианино, когда Матвей играл. Спартак, как всегда, молчал и смотрел. Он смотрел на всех, кто входил в дом, и все, кто входил, сначала пугались, потом привыкали. Арсений был отдельной историей. Есения застала его на кухне в семь утра в школьный день. Он стоял у плиты в форме, но галстук был повязан так, что узел съехал набок, а волосы торчали в разные стороны, будто он только что встал и сразу пошёл сюда, не заглядывая в зеркало. Он смотрел на плиту с выражением глубокой обиды — будто она его лично оскорбила, отказавшись греть кастрюлю силой мысли. Есения зашла, достала из холодильника йогурт, села за стол. Калипсо пришла следом и легла у её ног. Гермес высунул голову из шкафа с полотенцами, оценил обстановку и спрятался обратно. — Ты чего встал? — спросила Есения. Арсений повернулся к ней. В его руке была ложка, в глазах — растерянность. — Не могу найти кастрюлю. Есения вздохнула. Поставила йогурт на стол, встала, открыла шкаф над раковиной, достала кастрюлю, поставила на плиту. Арсений смотрел на неё с таким видом, будто она только что показала фокус с исчезновением слона. Она взяла у него ложку, насыпала в кастрюлю овсянки, налила молока, включила огонь. Гермес снова высунул голову — запах еды был сильнее любопытства. — Ты бы без меня умер, — сказала Есения, помешивая кашу. — Я бы заказал доставку. — В семь утра? — Да. Она не ответила. Просто мешала кашу, глядя, как она густеет. Арсений сел за стол, положил голову на руки. Круги под глазами у него были такие, будто он не спал всю ночь. Вчера он вернулся поздно — она слышала, как он крался по лестнице в два часа ночи, стараясь не скрипеть половицами. Не спрашивала, где был. И так знала. Пахло от него дымом и чем-то металлическим, похожим на кровь, но она не стала нюхать. Просто включила свет в коридоре, чтобы он не споткнулся. Она разложила кашу по тарелкам. Арсений посмотрел на свою порцию с подозрением, понюхал, попробовал. Кивнул. — Нормально. — Ты хотел сказать «спасибо, моя дорогая любимая сестрёнка, ты лучшая, я без тебя пропаду». — Я хотел сказать «каша горячая, не обожгись». Она кинула в него полотенце. Он поймал, улыбнулся — той кривой улыбкой, которая делала его похожим на того десятилетнего идиота, который залез на старую вышку и смеялся оттуда, пока она внизу орала на него изо всех сил. Калипсо подняла голову, посмотрела на них, вздохнула и снова легла. Она уже привыкла к этому ритуалу. — Слушай, — сказал Арсений, жуя кашу. — Ты вчера Дракену номер дала? Есения замерла с ложкой у рта. Потом сделала вид, что не слышала, и продолжила есть. Арсений не отставал. — Я с тобой разговариваю. — Я с тобой — нет. — Сеня. Она поставила ложку, повернулась к нему. Лицо было спокойным, но внутри всё кипело. Арсений был единственным человеком, который мог вывести её из себя за три секунды, и он это знал и пользовался этим без зазрения совести. — Слушай сюда, Дрыщ. Моя личная жизнь — это моя личная жизнь. Ты в неё не лезешь. Я в твою не лезу. Договорились? — Ты в мою лезешь постоянно. — Потому что ты идиот и без меня пропадёшь. Я же сказала. — А без тебя Дракен пропадёт? Она встала, обошла стол, подошла к нему сзади и дала подзатыльник. Не сильно — так, чтобы обидно. Ладонью, с хлопком. Арсений даже не моргнул — привык. Калипсо подняла голову, посмотрела на них и снова легла. Гермес вылез из шкафа, убедился, что еда ещё на столе, и сел у ног Есении, надеясь на подачку. — Больно, — сказал Арсений. — Врёшь. — Правда. — Если бы было больно, ты бы заорал. — Я сильный. Она посмотрела на него. Он посмотрел на неё. Потом они оба улыбнулись — одновременно, как всегда, потому что они были близнецами, и даже когда ссорились, всё равно оставались на одной волне. — Посуду помоешь, — сказала Есения, возвращаясь на своё место. — Это твоя каша. — Это наша каша. Я готовила — ты моешь. Таков закон. — Какой закон? — Закон выживания в этой семье. Не нравится — иди жить в общежитие. Арсений вздохнул, встал и пошёл к раковине. Гермес проводил его взглядом, надеясь, что тот уронит что-нибудь вкусное, но Арсений был аккуратен. Калипсо снова закрыла глаза. Есения смотрела на его спину и думала о том, что, наверное, зря дала тот номер. Или не зря. Она ещё не решила. — Он тебе написал? — спросил Арсений, не оборачиваясь. — Нет. — Напишет. — Откуда ты знаешь? — Потому что он на тебя смотрел. Так, как смотрят на то, что хотят оставить себе. Есения не ответила. Доела кашу, поставила тарелку в раковину, взяла рюкзак. В коридоре её ждала Клеопатра — она лежала поперёк прохода, драматично вздыхая, будто её жизнь была сплошным страданием. Есения перешагнула через неё, надела кеды, вышла на крыльцо. Калипсо осталась дома — в школу с собакой нельзя. На крыльце она остановилась, вдохнула утренний воздух — ещё прохладный, с запахом росы и листьев. Скейт стоял у двери, сломанный, дожидаясь, когда папа его починит. Она решила идти пешком. Позади, за дверью, Клеопатра завыла — тихо, надрывно, как будто её бросили умирать в пустыне. Есения не обернулась. Она знала, что через минуту Спартак подойдёт к Клеопатре, ляжет рядом и успокоит её своим молчанием. Он всегда так делал. У него был талант успокаивать драматичных хаски одним своим присутствием. Она пошла в школу. В школе всё было как обычно. Уроки тянулись, учителя что-то говорили, одноклассники что-то обсуждали. Есения сидела на последней парте и рисовала на полях тетради — какие-то завитки, лица, абстракции. Японские ученики косились на неё в первый день, но быстро привыкли. Русская, высокая, с белыми волосами и пирсингом — это всё ещё вызывало любопытство, но уже не шок. С ней не общались, но и не травли. Всех всё устраивало. В перемену к ней подошла Юки — девочка с короткими тёмными волосами, которая иногда пыталась с ней говорить. — Есения-сан, у вас есть ручка? Есения протянула свою. Юки что-то написала, вернула, поблагодарила, спросила про тренировку, получила односложный ответ и ушла. Есения не была грубой — просто не знала, что говорить. В России у неё были друзья, с которыми можно было молчать и это не было неловко. Здесь она пока не нашла таких. После школы она пошла в спортзал. Переоделась, размялась. Тренер был в хорошем настроении — не гонял, давал упражнения на растяжку и броски. Есения отрабатывала трёхочковые. Мяч ложился в корзину раз за разом, и это успокаивало. Ритм. Движение. Ничего лишнего. После тренировки, когда стемнело, она пошла через парк. Не потому, что это был короткий путь — потому что привыкла. Или не хотела избавляться от привычки. Она сама не поняла. Калипсо сегодня была не с ней — осталась дома с остальными собаками. Гермес наверняка уже забрался обратно в шкаф с полотенцами, Клеопатра, скорее всего, спала на мамином кресле, а Спартак лежал в прихожей, положив голову на лапы, и ждал её возвращения. Он всегда ждал. Она шла быстро, почти бегом. Кеды скрипели на гравийной дорожке, наушники играли что-то тяжёлое. Она свернула на аллею — и почти столкнулась с толпой. Их было много. Человек тридцать, все в чёрных куртках с вышивкой на спинах. Токийская Свастика. Есения узнала эмблему — Арсений показывал. Они стояли полукругом, курили, переговаривались. В центре — Майки, сидел на корточках и жевал дорояки. Рядом с ним — Дракен, прислонившись к дереву, руки в карманах. Его коса лежала на плече, выбритые виски блестели в свете фонарей. Татуировка дракона на левом виске — чёрная, заковыристая, заполняющая добрую половину черепа — была видна даже издалека. Он заметил её первым. Как всегда. — О, русская! — крикнул кто-то из толпы. Есения узнала голос — тот парень с короткой стрижкой и широкими плечами, который был с Арсением в первый раз. Кажется, Пе-ян. Или Па-чин. — А где собака? — спросил он. — Без. — Жалко. Собака крутая. Она не ответила. Просто пошла дальше, делая вид, что ей всё равно. Но толпа не расступалась. Они стояли плотно, перекрывая дорожку. — Пропустите, — сказала она. — А вежливо? — улыбнулся кто-то другой — невысокий, с чёрными волосами, падающими на глаза. — Может, скажешь «пожалуйста»? Есения посмотрела на него, потом на Майки. Тот не вмешивался. Жевал дорояки и наблюдал — с интересом, как за представлением. — Пожалуйста, — сказала она по-русски. — Отойдите с дороги, пока я не начала злиться. — Что она сказала? — спросил желтоволосый. — Сказала, что вы красивые, — ответил Дракен. Все замерли. Дракен не шутил никогда. Он говорил спокойно, без улыбки, и никто не понимал — правда это или нет. Есения смотрела на него. Он смотрел на неё. — Пропустите, — повторил он. Уже не ей — им. Толпа расступилась. Мгновенно, как будто кто-то нажал кнопку. Есения прошла между ними, не ускоряясь и не замедляясь, чувствуя спиной взгляды, но не оборачиваясь. — Сеня! — крикнул Майки. Она остановилась. Повернула голову. — Я правильно сказал? Сеня? Арсений так тебя называет. — Да. — Можно я тоже так буду? — Попробуй. Она сказала это по-русски и пошла дальше. За спиной слышался смех — не злой, удивлённый. Майки, кажется, тоже смеялся. Она вышла из парка, свернула на свою улицу и только тогда выдохнула. Пальцы дрожали. Она сжала их в кулак. — Идиоты, — сказала она вслух. — Все идиоты. Но на губах была улыбка. Она не могла с ней справиться, поэтому просто пошла быстрее. Дома она застала Арсения в гостиной. Он сидел на диване, смотрел телевизор — какой-то документальный фильм про тюленей. Варя спала у него на коленях. Артём читал книгу про чёрные дыры. Матвей репетировал гаммы на пианино. Гермес, услышав её шаги, высунул голову из шкафа, убедился, что ничего съедобного нет, и спрятался обратно. Клеопатра спала на мамином кресле, раскинув лапы. Спартак лежал в прихожей на своём обычном месте — у двери, лицом к выходу. Есения бросила рюкзак на пол, подошла к брату и дала ему подзатыльник. — За что? — спросил он, не поворачивая головы. — За Дракена. — А что Дракен? — Ты знаешь что. Он улыбнулся. Нагло, по-своему. — Он тебя не трогает? — Меня трогают твои дружки. В парке. — Кто именно? Она не ответила. Не хотела, чтобы он разбирался с ними, потому что тогда начнётся драка, а потом разборки, а потом она будет перевязывать его разбитые костяшки и слушать, как он говорит «я за тебя, Сеня». — Никто. Просто не пропускали. — А Дракен? — Сказал пропустить. Арсений кивнул. Он всё понял. И не будет лезть. Пока. — Посуду помыл? — спросила Есения. — Да. — Врёшь. — Правда. Она пошла на кухню, проверила. Раковина была пустая, чистая. Даже полотенце висело ровно. — Ты заболел? — крикнула она из кухни. — Нет. — Тогда почему ты помыл посуду без напоминаний? — Потому что я хороший брат. Она вернулась в гостиную, села на диван рядом с ним. Калипсо пришла из коридора и улеглась у её ног. Спартак, услышав, что все собрались, перешёл из прихожей в гостиную и лёг у двери — так, чтобы видеть и улицу, и комнату. — Ты что-то хочешь, — сказала Есения. — Нет. — Врёшь. — Слушай, Сеня... — Я сказала — нет. Он вздохнул. Она знала, что он хотел попросить её прийти на сборы Томана. Показаться. Потому что это поднимало его авторитет: «У меня сестра — огонь, даже Дракен её заметил». Она не пойдёт. Не сегодня. — Сеня, — сказал он тихо, чтобы не разбудить Варю. — Пожалуйста. Она посмотрела на него. На Варю, которая спала на его коленях. На Артёма, который читал книгу и шевелил губами. На Матвея, который перестал играть и слушал. На собак, которые ждали. — Подумаю, — сказала она. Арсений улыбнулся. Он знал, что это значит «да». Она положила голову ему на плечо. Калипсо вздохнула и закрыла глаза. Гермес вылез из шкафа, прошёл через гостиную, лёг на ковёр. Клеопатра даже не проснулась. Спартак по-прежнему сидел у двери и смотрел на улицу. В телевизоре тюлень ловил рыбу. — Я люблю тебя, Дрыщ, — сказал Арсений. — Я знаю, идиот. Она закрыла глаза. У неё не было сил спорить. Не было сил бороться. Только сидеть здесь, среди своей огромной, шумной, сумасшедшей семьи, и чувствовать, что, может быть, всё не так плохо. Даже в Токио. Даже здесь.