3

3 февраля 2011. Руку дергает, боль то вспыхивает агонией, то затихает с каждым ударом пульса. Мы с папой сидим в приемной неотложки, я чувствую себя глупо, с рукой замотанной в окровавленное полотенце. Ну разумеется, как только я попыталась показать что все не так плохо, как выглядит, рана открылась снова. Я сказала, что это, должно быть, произошло, когда я возилась со старыми ящиками в подвале, а я настолько устала что этого не заметила. На что он начал беспокоиться, о чем же я думала, или как можно было распороть руку так, что нужно зашивать и ничего при этом не заметить. Ну, по крайней мере в школу сегодня идти не придется. Хотя само попадание сюда — то еще удовольствие, но иногда забываешь что это Броктон-Бэй, и неотложка забита пациентами под завязку. Мы тут уже часа полтора и за все это время всего примерно треть ожидающих пациентов побывала на осмотре. Такими темпами придется ждать до обеда, а тогда уже незачем будет тащиться в школу. — Эберт, Тейлор? — зовет массивная медсестра из коридора. Ну вот тебе и прогуляла школу. Я поднимаюсь, и рука решает мне напомнить, что я ее травмировала. Да, рука, я помню. Папа уверенно мне кивает и мы идем к двери. Медсестра придерживает дверь, но из-за ее нетерпеливого и замученного вида вежливостью в этом и не пахнет. Коридор заворачивает за угол, где превращается в покрытое белым кафелем расширение — уже не совсем коридор, но еще не комната. У стены, в чем-то вроде углубления, располагаются медицинские весы. — Мисс Эберт, встаньте на весы, нужно вас взвесить. Я подчиняюсь, старась ничего не задесь баюкаемой на груди рукой. Пока я оглядываюсь вокруг, медсестра возится с грузиками на весах, затем хмыкает и кивает. — Один ноль пять. А ты худышка, да? Я чуть было не отвечаю, но в последний момент передумываю. Она продолжает: — Ну что, пройдем в смотровую, доктор тебя посмотрит. * * * Кровь уже не течет, а сочится. Доктор сгорбился над моей рукой в ужасной позе, хотя он и когда заходил, не особо прямо держался. Мне открывается отличный обзор его лысины, обрамленной жидкой сальной шевелюрой. — Ну что ж, можно определенно сказать, что это не порез при защите. Вы говорите, порезались обо что-то в подвале? Я киваю. — Я даже не заметила, пока работала там под светом — ну, свет от лестницы. Я думала, это просто пот. Я там копалась… в общем, в вещах, которые туда убрали после смерти мамы. — Понятно. Ну что же, надо будет наложить швы, семь или восемь. Я выпишу вам цефалексин и восемьсот миллиграмм ибупрофена. Также сделаем прививку от столбняка. Что бы это ни было, оно было достаточно острым, чтобы вы не заметили пореза, но это не значит, что оно было чистым, а уж в подвале, будьте уверены, оно таким не было. Он встает и направляется к двери. — Я скоро вернусь. Он уходит и мы с папой остаемся наедине. Почти сразу тишина начинает беспокоить. — …и почему же ты копалась в маминых вещах? — наконец спрашивает он. Так и думала, что он спросит. — Чтобы не забывать. Я… прошло столько лет. Столько лет, а я хочу ее помнить. — получилось не так гладко, как мне казалось. Но, может быть, сойдет. Больше мы не разговариваем, пока не возвращается доктор. На нем хирургические перчатки, и он несет что-то, что больше всего напоминает ящик для инструментов, но белого цвета и с красным крестом на боку. — Набор для накладывания швов и укол от столбняка, — весело поясняет он. — Расслабьтесь. Ну да. Расслабиться. Я стараюсь, но шприц с обезболивающим похож на копье. Ну ладно, может, на кинжал. Выглядит огромным. Он втыкает шприц в мою руку и боль резко вспыхивает. Я задумываюсь, что там за обезболивающее, а затем вскрикиваю, когда он слегка растягивает рану и начинает протирать ее смоченной ватой. Кровь сочится сильнее, но он хмурится и берет металлический стержень с шариком на конце. — Эээ… что это? — спрашиваю я, стараясь чтобы голос сильно не дрожал. — Зонд. — отвечает он. — Не двигайтесь. Ой. Ойй, так ВОТ что такое настоящая боль. Комната плывет в глазах, пока он копается этой штукой в моей руке. Боль усиливается, и я, словно из-под воды, слышу как он хмыкает. — Так и думал. Что-то застряло. — Он открывает ящик, зонд все еще торчит из руки, и достает пинцет. — Уже должно начать действовать обезболивающее, но я немного подожду. Может быть больно. — Можно мне что-нибудь, чтобы зажать в зубы? — дрожащим голосом спрашиваю я. Он посмеивается. — Эту штуку я, как правило, приберегаю для ампутации конечностей. Она в другом ящике, вместе с ножовкой. Ощущение того, как пинцет вытаскивает что-то, не из тех что можно забыть или описать. На свет появляется узкая полоска металла. Кусок падает в лоток, и теперь кровь течет из раны свободнее. Он промывает порез, и промакивает его ватным тампоном. Другой тампон опускается в красную жидкость, затем на рану и кровотечение почти сразу прекращается. Насчет обезболивающего он прав. Первые стежки шва еще причиняют боль, но к тому времени как он заканчивает, я едва ли что-то ощущаю. — Ну вот, мисс Эберт. Это практически все, что я могу для вас сделать. Приходите через неделю, посмотрим, можно ли будет снимать швы. А пока что — антибиотики, и… ах да. Последнее. Ненавижу прививки от столбняка. * * * На удивление, папа предлагает мне остаться сегодня дома. Я почти хватаюсь за возможность, но меня останавливает ощущение, что папа хочет поговорить. Не хочу говорить. Ни сейчас, ни позже, никогда. Не могу поверить, что произношу это. — Я… не могу. Нужно… ээ… поднимать успеваемость. Он смеряет меня долгим взглядом, прежде чем кивнуть. В его глазах читается, что разговор не отменяется, а лишь откладывается. Ну, я определенно не против. Путь до школы, должно быть, самый молчаливый в моей жизни. * * * — О, смотри-ка! Оно порезалося! Кто есть «оно» — гадать не приходится. Шепот, как всегда, ровно настолько громкий, чтобы доноситься до меня. — Небось вены резала. — Думаешь, промахнулась? — Скорее, она настолько тупа, что их не нашла. — Неудивительно. У нее, наверное, даже нож решил сломаться, чтобы лишний раз ее не касаться. Те же самые шепотки на каждой перемене. Я стараюсь пропускать их мимо ушей, но они причиняют боль. Задумываюсь, стоило ли вообще избегать разговора с папой. Набираю код на своем шкафчике и открываю его. И обнаруживаю, что код известен не только мне. На задней стенке висит анатомическое изображение женского тела, очевидно, из учебника «Анатомия Грэя». Рисунок исчеркан красным маркером, повсюду надписи. Сверху жирно зачеркнуто «Грэя» и дописано «Тейлор». Части тела изрисованы (рядом с грудью, к примеру, корявая надпись «нет в наличии»), а запястья обведены красными кружками. Надпись сообщает «резать ЗДЕСЬ для максимального эффекта». Суки. Все они. Долбаные суки. Я срываю оскорбительный листок и бросаю в ближайшую урну. Оборачиваюсь, и вижу рядом Эмму и Софию с насмешливым взглядом. — Ой, Тейлор! Да ты будто расстроена чем-то! — Ложное сочувствие никак не скрывает ее веселье. — Знаешь, так оно бывает. Не все всегда получается. — А бывает, что и вообще ничего. — добавляет София. Эмма пожимает плечами, и мне вдруг кажется, что она собирается нанести убийственный удар. — Но ты не сдавайся! Оно не стоит того, чтобы проплакать всю неделю! Следующие несколько секунд выпадают из памяти, но вдруг оказывается, что моя забинтованная рука болит, Эмма лежит на полу, в шоке уставившись на меня, а София прижимает меня к шкафчику, упершись рукой мне в горло. — Так, что здесь происходит? — говорит мистер Фрэнкел, шагая к нам по коридору. Рука Софии смещается с моего горла на воротник, немного набок. Ну вот теперь еще и учитель ввязался. Эмма начинает: — Тейлор, она… — но София обрывает ее. — У Эммы развязался шнурок, она споткнулась и упала, а мне пришлось поймать Тейлор, чтобы она не свалилась на Эмму. Правда, времени было мало, и, может, я оцарапала Тейлор горло, пока ее ловила. Ну, все лучше чем если бы она опять поранила руку. — беспечно заявляет София. Чего? Минутку, что только что произошло? Эмма выглядит так, будто не верит своим ушам, но когда мистер Фрэнкел смотрит на нее, она кивает. — А-ага. Просто, эээ, случайность. — Ну да, — слышу я свой голос, — Кажется, я снова повредила руку. Мистер Фрэнкел смотрит на мою руку и хмурится. Несомненно, сквозь бинты начинает просачиваться кровь. — Тебе нужно в медпункт, — заявляет он. Я смиренно следую за ним, улучив момент чтобы обернуться. Эмма смотрит на Софию, София смотрит на меня. В ее ухмылке видится удовлетворенность, надменность, но, на удивление, на этот раз — впервые — нет ни презрения, ни насмешки.