5

Ужин проходит в тишине. Папа принес жареную курицу — из продуктового, а не KFC — но она ничего. Молчание, будто занавес, висит между нами. Не то чтобы мы обычно много разговариваем. На самом деле почти и не говорим больше. Но я чувствую дискомфорт, как будто я должна сейчас что-то сказать. Вроде того разговора, который я ожидаю со страхом. — …передай-ка булочки, — говорит папа, откусив от курицы. Я молча беру картонную коробку — осторожно, чтобы картонка не развалилась и не рассыпала содержимое по столу — и передаю ему. — Спасибо, — говорит он, доставая булочку, ломает ее пополам и мажет оба куска маргарином и медовым соусом. Часть меня хочет, чтобы он спросил. Часть меня хочет, чтобы он знал, что я технарю, что я кейп, что я могу делать оружие и огромные машины, и даже порталы для моментального перемещения больших количеств чего угодно из одного места в другое. …а я использую эти знания, чтобы создать машину, которая требует огромного количества энергии и вычислительных мощностей, и которая скорее всего займет всю мою комнату — чтобы убирать пятна. Я пытаюсь не углубляться еще глубже в самокопания. Тем не менее, папа замечает. — Тейлор? Ты как? Сказать что-нибудь. Сказать что я с ним, что он нужен мне. Предложить уехать из Броктон-Бэй. Сказать, что я хочу перевестись в Аркадию. Сказать, что я хочу сдать все экзамены экстерном, или учиться частным образом, или пойти на домашнее обучение, или… — Все хорошо, пап. Боже мой, я безнадежна. 4 февраля 2011. Пятница. День, которого я и жду, и страшно боюсь. День, когда происходит что-нибудь похуже обычного. Что-то, что испортит мне все выходные, чтобы я не слишком их ждала. Чтобы не предвкушала двухдневного перерыва от очередных издевательств Сучьего Трио. Не слышно никаких слов, пока я иду по коридору на первый урок. Ни шепота, ни взглядов, все как будто бы я идеально нормальный человек. У меня чувство, будто бы я сейчас выпрыгну из собственной шкуры. После того, что было вчера, я даже не могу представить, что может принести сегодняшний день. Словно бы из ниоткуда, возникает София. Она стоит спиной ко мне, и на секунду у меня возникает желание достать из кармана тяжелый кусок металла, отрезок арматуры, которую я прошлой ночью вырезала своим «очистителем», зажать ее в кулаке и попытаться заехать ей в затылок. Не знаю, что меня останавливает, кроме того что на этот раз мне не свалить все на самозащиту — никто из учителей не примет мою сторону. Я уже давно оставила эти попытки. Мне нужен способ отслеживать ее. Способ записывать то, что она делает, чтобы в следующий раз, когда она что-нибудь выкинет, у меня было бы железобетонное доказательство, что-то, от чего они не смогут отмахнуться, что-то, чтобы не оставить им выбора и заставить увидеть, что она творит. Она замечает меня. — Эберт. Без подколок. Без ухмылок. Без сарказма. Я понятия не имею, как на это реагировать, так что отвечаю тем же: — Хесс. Прохожу мимо нее. Вокруг на нас уже обращают внимание, но я подчеркнуто не смотрю на нее, хотя моя левая рука сжимает арматурину так, что в запястье дрожат сухожилия. — Стой. Теперь я оглядываюсь через плечо. София идет за мной. — Не нашла щеночков, чтобы попинать? — произношу я, так едко, насколько получается. — А то ведь можно еще мух наловить и им крылья отрывать. — Остынь нахер, Эберт. С этой херней покончено, — отвечает она. — А если бы ты раньше постояла за себя, могла бы избежать массы проблем. Хотя и я должна была сообразить, что это Эмма тебя сдерживала. — Сдерживала? — я моргаю, ничего не понимая. — Не давала показать, что ты можешь дать сдачи. — Она достает пачку жвачки, разворачивает одну и отправляет в рот. — Слишком многие только зря существуют, если не могут дать отпор. Признаю, я насчет тебя ошибалась. Все это было неправильно. Я останавливаюсь и недоверчиво смотрю на нее. — То есть, ты устроила мне… — я делаю паузу, чтобы посчитать в уме, — восемнадцать месяцев этой херни… ради проверки? Она пожимает плечами и выдувает пузырь из жвачки. — Ну, честно говоря, это было больше типа как привычка. Я вообще собиралась перестать через пару месяцев, но Эмма всякий раз уговаривала — мол, надо еще немножко. Я чувствую, как где-то в глубине живота появляется и растет горячий белый комок ярости. — А если бы я так и не ударила ее? София снова надувает и лопает пузырь из жвачки. — Ты либо плывешь, Эберт, либо тонешь. Мир не превратится в миленькое местечко, просто потому что ты не можешь с ним справиться. Сильные выживают, слабых едят. — Она снова пожимает плечами. — Увидимся за обедом. Я смотрю, как она уходит в класс. Уже начинаю жалеть, что не заехала ей по затылку. * * * К обеду сюрреалистическая природа дня становится невыносимой. Никто меня не трогал целый день. Джули даже позволила мне взять ее учебник на уроке Глэдли. Не знаю, то ли я схожу с ума, то ли меня контузило. Впервые за долгие месяцы я захожу в кафетерий, с коробкой для обедов в руке. Даже не знаю, зачем. Как будто бы это «увидимся за обедом» Софии было чем-то вроде приглашения. Но перемена в ее отношении интригует меня, я и злюсь на нее, и отстраненно наслаждаюсь ее полным разворотом. И во мне горит желание выяснить, что за чертовщина творится в головах у нее и Эммы. Арматурина все еще у меня в кармане. Я невольно касаюсь ее рукой, но задеваю ногу коробкой с обедом. Скорее ощущаю, чем слышу как внутри мой сэндвич шлепается обо что-то еще. Ну ладно. Если уж я собралась залезть в эту кроличью нору, то, черт возьми, пусть тогда будет и чаепитие с красными и белыми королевами. И бармаглотом, думаю я, замечая Софию за столом рядом с Эммой и Лорен. Не торопясь, но и не позволяя себе передумать, я подхожу к их столику и сажусь напротив Эммы и Софии. София с Эммой улыбаются. Это не приятные улыбки. Ни капельки. — Я же говорила, — произносит Эмма. — Ага, — кивает София. — Говорила. Действительно, крепче чем кажется. Лорен высокомерно фыркает. — Разве что если ее припереть к стенке. А сейчас больше похоже, что она пытается строить из себя ту, которой не является. Я смотрю на Лорен. Я уже начинаю понимать. Они ищут слабости. Я помню, как когда-то смотрела передачу про животных, где волчьи стаи делали точь-в-точь то же самое. Если я покажу слабость, все начнется снова. И пока я только начинаю разбираться в том что происходит, если все вернется к тому как было, я никогда не смогу разобраться окончательно. — Что, нечего сказать, Эберт? — вопрошает Лорен пару секунд спустя. Я мысленно колеблюсь, вглядываясь ей в глаза, прежде чем решаю что сказать. Поворачиваюсь к Софии и Эмме. — Так что, она у вас как… Как собачка, что ли? Типа как у всяких богатых там, такие карманные собачки бывают, мопсики или как их? — Что ты сказала, сука? — Лорен слегка приподнимается. — А, вспомнила — чихуахуа, — поясняю я, набирая обороты. Это можно развивать дальше. — Собаки у многих есть, — замечает София с ухмылкой, берет пачку молока и отпивает. Я замечаю, что она намеренно не отрицает аргумент о собачке. — Но чихуахуа не собаки, это просто крысы с манией величия. — заявляю я. Игнорируя кипение Лорен, я достаю сэндвич из коробки. Лорен берет себя в руки и принимается ухмыляться. — Ты мне не ответила. Это не твой уровень, Тейлор. Ты здесь не нужна. И вообще не нужна. — Ты собачка, знающая всего один трюк, Лорен, — отвечаю я. — Трюк противный, грязный и недалекий, наверное, он тебе очень даже подходит, но ты его уже порядком заиграла. Хотя мне страшно интересно, откуда ты берешь кровь. — Папа мясник, — говорит она. Вызов заканчивается так же неожиданно, как и начался. — И все дело в давлении, а не в разнообразии. Тонна песка — не более чем множество песчинок, любую легко заменить, но вместе это все равно тонна. Я сломаю их. Я уничтожу всех троих. Для меня это пугающее откровение, но я искренне их ненавижу. И я им ТОЧНО отомщу. — Думаю, мне это понравится. — говорю я и улыбаюсь, откусывая от сэндвича с салатом из тунца.