Часть 5

Они стояли в тёмной мастерской, где единственным источником света был фонарик на телефоне детектива Блэка. Он светил в пол, но Адам пытался вглядеться в лицо Колина, не освещённое ничем. Детектив мог бы направить свет на художника, но ему казалось, что если он сделает так, то действительно увидит перед собой монстра. Адам не знал, что ему сказать. Он был зол, хотел услышать объяснения, готов был сейчас же взяться за наручники и даже направить на Колина пистолет. Все эти желания и чувства смешались в один клубок, который неприятным комом подступал к горлу. Возможно, это было влияние искусства, которое валялось под их ногами, словно мусор. Ведь искусство должно вызывать у людей эмоции, хоть иногда они могли быть и неприятными. Собираясь с мыслями, Адам рассматривал картины под ногами и уже хотел снова повторить свой вопрос, но с улицы послышался гул машин, громкие голоса, и детектив напрягся, вспомнив, что задерживаться в галерее им не стоит. Скоро должен был наступить рассвет, поэтому им пора было возвращаться домой. Сжав кулаки посильнее, сдерживая рвущиеся наружу эмоции, детектив процедил сквозь зубы: — Нужно уходить отсюда. После этих слов он вышел из комнаты, слыша, как Колин идёт прямо по холстам, даже не перешагивая их, — ведь они уже были испорчены. Детектив Блэк шёл через зал, не оглядываясь и не смотря по сторонам, но всё же не смог удержаться, снова проходя мимо картины Колина. Адам убеждал себя, что это из-за того, что картина была действительно огромной, но на самом деле в ней было что-то такое, что привлекало внимание против воли. На этот раз детектив Блэк не остановился у картины, прошёл мимо, но вдруг понял, что больше не слышит шагов за спиной. Он обернулся и хотел уже прикрикнуть на Колина, чтобы тот поторапливался, но почему-то не смог вымолвить ни слова. Как его картина заставляла Адама замереть в каком-то благоговейном ужасе, так и сам Колин, стоящий рядом со своим творением, вызывал странные чувства. В груди Адама что-то защемило от того, с каким выражением лица Колин смотрел на собственную картину. Он запрокинул голову и смотрел прямо в центр полотна, где был изображён силуэт человека. Колин засунул руки в карманы, притворяясь расслабленным, но Адам видел, как были напряжены его плечи, как он стоял, словно каменный, и не шевелился. На его лице отражалась странная смесь эмоций, которую Адам не мог считать, но в тот момент, боясь шелохнуться, он наблюдал за автором картины, которого укрывал собой белый свет луны, и думал о том, что Колин выглядит точно как силуэт с полотна. «Пустота», — вспомнил детектив название картины и снова почувствовал, как что-то сдавливает грудь. — Вы ведь и так уже злитесь на меня, детектив? — вдруг заговорил Колин хриплым голосом, словно пытаясь сдержать то ли слёзы, то ли крик. Адам не ответил, не knowing сам, что чувствует. Была ли это на самом деле злость, как он думал изначально, или обида, может, разочарование или даже стыд. Пока он думал, Колин отвернулся от своей картины, поискал что-то взглядом, а потом взял одну из металлических маленьких скульптур с постамента. Снова развернувшись к картине, Колин бросил тяжёлую статуэтку в свою картину. Стекло, которое защищало её, в одну секунду покрылось мелкими трещинами, а затем с грохотом рухнуло на пол. Адам отвернулся и прикрылся рукой, чтобы осколки не ранили его, а когда всё закончилось, он посмотрел на Колина, который так и стоял на том же месте. — Зачем ты сделал это? — спросил Адам. Колин повернулся к нему. Теперь он выглядел совсем не так, как раньше. Он не улыбался, не выглядел счастливым или даже довольным, но по какой-то причине ему явно стало легче после того, как он разбил защитное стекло. Адам заметил несколько ран на лице Колина — там, куда попали осколки. Но само выражение лица художника просветлело. Адам подумал, что в этот момент — что до того, как стекло разбилось, что после — были настоящие эмоции Колина, которые он не скрывал. Искренние, хоть и неприглядные чувства отражались на его лице, когда он смотрел на собственную картину, смысл которой Адаму был неизвестен. После того как детектив осознал это, ему нестерпимо захотелось узнать, что скрывается за картиной, но в то же время стало очень страшно столкнуться с этой самой пустотой, которая стала её названием. — Не волнуйтесь, детектив, это моя картина, — сказал Колин и пошёл к нему. Под его ногами хрустело стекло, словно первый снег, такой же ледяной, как тон Колина. Адам уже знал, кто автор этой картины, но не стал этого говорить. Вместо этого он спросил: — И всё равно. Зачем ты это сделал? Колин уже подошёл к нему и теперь стоял так же, как перед картиной, засунув руки в карманы. Только на этот раз он уже не был так напряжён. Колин развернулся полубоком к окнам и указал на них рукой. — Когда наступит утро и взойдёт солнце, оно будет светить прямо на картину. Конечно, стёкла в окнах галереи тоже со специальным покрытием, но всё же без того стекла, которое я только что разбил, моя картина со временем выгорит, испортится и превратится в прах. — Для этого должно пройти очень много времени, — сказал Адам с укором, ведь теперь действия Колина казались ему глупыми и бессмысленными. — А я не знаю, когда вернусь сюда, — пожал плечами Колин. — И вернусь ли вообще. — Он обошёл детектива, скрываясь в тени, куда уже не попадал свет ни фонарей, ни луны, и, не оборачиваясь, пошёл к выходу. — Пора возвращаться домой, детектив Блэк. Вы ведь хотите что-то спросить у меня, так ведь? *** Адам затолкал Колина в дом, даже не загнав мотоцикл в гараж, и вошёл следом. Он даже не помог Колину снять шлем, быстро стянул кроссовки и пошёл на кухню. Оставив на столешнице свой шлем, он достал из холодильника бутылку пива, быстро открыл её, залпом выпил половину и только потом расстегнул куртку. Бросив её там же на кухне, детектив наблюдал за Колином, который вошёл в гостиную, сел на диван, словно ни в чём не бывало, и повернулся к нему. Хоть детективу и нужно было через несколько часов отправляться на работу, он допил бутылку пива и открыл вторую, быстро написав Эвану сообщение, чтобы тот заехал за ним с утра. Пока они ехали обратно из галереи, Адам надеялся, что холодный ночной воздух и скорость, как обычно, помогут ему успокоиться, но на этот раз не получилось. Ведь за ним сидел Колин, странно напряжённый; теперь он уже не стискивал так бока детектива, как по дороге в галерею, не дрожал и, наоборот, словно пытался отстраниться настолько, насколько это возможно было сделать, сидя вместе на одном мотоцикле. Адам не был уверен, делает Колин это из-за того, что его собственное настроение изменилось, или ради него, но оба варианта выводили его из себя. — Рассказывай, — сказал он, спиной прислонившись к стене напротив дивана и делая большой глоток. — Это не то, о чём вы могли подумать, детектив, — начал Колин. Он не выглядел совсем уж расслабленным, но и то отчаяние, которое было в его глазах, когда он просил не смотреть на него так, словно детектив увидел монстра, стерлось из его взгляда. — А что я должен был подумать, увидев те картины? — язвительно спросил Адам, скрестив руки на груди. — Ты взбесился из-за того, что я не могу полностью доверять тебе, сказал принять окончательное решение, а потом, после всех слов о доверии, пошёл в тайне от меня уничтожать те картины… — он пытался усмирить бушующие эмоции, но не смог и повысил голос. — Что я, по-твоему, должен был подумать?! — Вы правы, детектив Блэк. Я поступил нечестно по отношению к вам, но я просто испугался, что если вы найдёте их, то окончательно измените своё мнение обо мне, — Колин упёрся локтями в колени и спрятал лицо в ладонях. Адам вспомнил те полотна, которыми был усеян пол в мастерской Колина. Мотивы каких-то картин повторялись, какие-то были совсем отличные от других, но на всех них был Лиам, умерший разными способами. Висящий на виселице, с дырой от пули во рту, с пеной от отравления, задушенный леской, с перерезанными венами, утопленный в ванной… Способов было слишком много, но все эти образы остались в памяти Адама. Если бы детективу показали эти картины и он не знал бы ни автора, ни всего этого дела, он бы не стал сразу судить о мотивах человека, нарисовавшего их, но точно обратил бы на него пристальное внимание. Девиантное поведение не всегда было признаком того, что человек способен на ужасные поступки. А что касалось творцов, так это было одним из способов взаимодействия с миром, который для обычных людей оставался недоступным. Но всё же нельзя было забывать, что небольшая, но вероятность того, что человек сорвётся и поддастся демонам, всегда есть. Даже не сами картины разозлили Адама, а именно то, что Колин пытался скрыть их. Тогда он, возможно, действительно увидел в Колине монстра, предавшего его только начавшее выстраиваться доверие, но теперь он видел, что все действия Колина были продиктованы страхом. Только это не отменяло того, что ему, как детективу, который вёл его дело, хоть и неофициально, нужно было услышать объяснения, чтобы расставить все факты по местам. Адам вдохнул полной грудью, чувствуя, как алкоголь потихоньку успокаивает его нервы, и сказал, стараясь быть мягче: — Объясни мне всё. Здесь и сейчас. Потому что если ты этого не сделаешь, не будешь сейчас честен со мной, я могу сам сделать выводы и потом тебе уже не удастся меня переубедить. Колин поднял голову и убрал руки от лица. В его взгляде, даже сквозь тусклый свет лампы, Адам видел неприкрытую надежду и благодарность за шанс оправдаться, но отмахнулся от этого про себя, списывая всё на алкоголь и усталость, и сделал ещё глоток уже тёплого пива. — Два года назад, после потери… — Колин запнулся, а затем поправил сам себя: — После очередной потери… Я написал ту картину, которую вы видели в зале галереи. «Пустота»… — он шёпотом произнёс название и снова замолчал, прежде чем продолжить. — Именно пустоту внутри себя я и ощущал. И после того, как выплеснул всё, что у меня было, всего себя на этот холст, я и правда стал пустым. Адаму сложно было понять то, что говорил Колин. Это не были простые слова, лёгкие сравнения, которые можно было услышать в музее у какого-нибудь полотна, вроде: «Ой, этот парень на картине — вылитый ты». Что-то более глубокое скрывалось за словами Колина, а особенно за словом «пустота». Детектив Блэк, считающий себя далёким от мира искусства и тонких материй, из которых тот был сплетён, не мог сразу разобраться в смысле слов Колина, но внимательно слушал его, надеясь, что, прокрутив его слова в голове сотни, а может и тысячи раз, он наконец-то поймёт их смысл. — Мне было всего двадцать три года, я не знал, как справиться со своей болью… Муж, который должен был быть рядом в тяжёлый момент, стал вдруг совсем чужим. Конечно, я мог бы развестись, но это казалось ещё одним испытанием, слишком сложным для меня тогда. Я не хотел никому ничего объяснять, поэтому трусливо жил с тем, кто не любил меня и кого не любил я сам. Как я и сказал, я был пустым, а значит ничего не испытывал. Даже когда он приходил, окутанный чужими феромонами, даже не скрывая этого, мне было плевать. — Колин сплёл пальцы рук между собой, сильно сжав их, затем расцепил и с нажимом провёл ладонями по лицу, словно борясь с всплывающими наружу эмоциями, которые он старался похоронить глубоко внутри. — Со временем пустота внутри меня заполнилась ненавистью. Я даже сам не заметил, как стал винить его во всём, видимо, боясь признать, что это я во всём виноват. Но при этом я всё ещё оставался трусом, который ничего не может. И тогда я стал рисовать. Но не для чужих глаз, а только для себя, сублимируя свою ненависть, гнев и боль в убогое искусство. Только после того, как я выплёскивал своё уродство на холст, мне становилось легче. Слушая Колина, Адам сам не заметил, как стал тяжело дышать, словно эта боль в какой-то мере передалась и ему, хотя он не знал её причин. Во рту пересохло, и детектив облизал губы, но этого всё ещё было мало, поэтому он отпил отвратительного тёплого пива, во вкусе которого осталась только горечь. — Я никогда всерьёз не думал над тем, чтобы осуществить сюжет с какой-либо из картин. Просто мне хотелось, чтобы ему было больно, хотя бы на моих полотнах. Ведь эти потери были нашими общими… Но в реальности мучился только я, — Колин грустно усмехнулся и посмотрел наконец в глаза Адаму. — Я боялся, что вы поймёте всё неправильно, увидев их. Подумаете, что раз я рисовал такие картины, то в конце концов решился на настоящее убийство. — Ты принимаешь меня за идиота? — спросил Адам и подошёл ближе. Он резко поставил почти пустую бутылку на столик перед диваном, наклонившись к нему, отчего Колин отшатнулся, испугавшись. — Что? Конечно же нет, детектив… — Я старше тебя на пять лет, я не первый год работаю детективом. Думаешь, я не понимаю, что иногда люди делают вещи, которые им не свойственны, просто потому что не могут справиться с чем-то? Думаешь, я не смог бы понять тебя? — Адам обошёл столик, но на диван не сел. Он остался стоять, глядя на Колина сверху вниз, всё ещё со скрещёнными на груди руками, сдерживая эмоции. — Мне плевать, как ты справляешься со своей болью. Если это не причиняет тебе или ещё кому-то вред — ладно, лишь бы помогало. Всё, что ты должен мне, — быть честным со мной. Если требуешь полного доверия, заслужи его. — Я понял, — кивнул покорно Колин, а затем снова посмотрел на него снизу и спросил: — Вы хотите узнать что-то ещё? — Пока нет, — он посмотрел на время на экране телефона и провёл рукой по лбу, зачёсывая волосы назад. — Мне уже скоро нужно на работу. Я приму душ и уйду, а ты ложись спать. Всё же рана ещё не до конца затянулась… — вспомнив, что из-за их ссоры в галерее у Колина чуть открылся шов, Адам всё же сказал: — Прости за это. — Всё в порядке, детектив Блэк, — слегка улыбнулся Колин, чтобы звучать убедительнее, но Адам не поверил ему. — Кстати, я кое-что забыл, — сказал детектив и вышел из комнаты. Он ушёл в коридор, где оставил рюкзак, а через минуту вернулся с ним в гостиную. Выложив на столик ноутбук и ежедневник Лиама, он достал со дна рюкзака пачку таблеток и положил их перед Колином. — Подавители? — удивлённо спросил тот, покрутив коробочку в руках. Внезапно его улыбка стала вымученной, печальной и какой-то жалкой. Он поднял взгляд на Адама, всё так же стараясь улыбаться, но губы его подрагивали, словно он вот-вот заплачет. — Видимо, мою медицинскую карту вы не читали, детектив. Мне это не нужно, — он положил коробочку на стол и отодвинул её рукой подальше. — Ты ведь доминантный омега, — напомнил ему Адам, словно Колин мог это забыть. — Да, по всем данным так и есть, — Колин отодвинул коробочку так далеко, как только дотягивалась его рука. Ещё чуть-чуть — и она могла упасть со стола. Только тогда Колин, казалось, успокоился и снова посмотрел на Адама. — У меня не было течки уже два года. Вам не о чем беспокоиться, детектив. По странной реакции Колина Адам понял, что лучше пока отложить расспросы. Он, как детектив, знал всю базовую информацию, которая касалась особенностей вторичного пола, но всё это было лишь в теории. Будучи бетой, Адам не мог в полной мере понять все те процессы, которые происходили с альфами и омегами, будь то связано с феромонами, гоном, течкой или чем-то ещё. Детектив Блэк мог лишь примитивно сравнить это с влиянием наркотических веществ, с чем он сталкивался на работе ещё чаще, чем с процессами, связанными со вторичным полом, но это было лишь поверхностное понимание, которое нужно было лишь для того, чтобы создать понятную ему, бете, ассоциацию. Поэтому он просто взял подавители и сказал: — Я уберу их во второй ящик на кухне, там хранятся все лекарства. Если понадобится, ты знаешь, где их искать. Колин молча покачал головой из стороны в сторону, без слов давая понять, что подавители ему не понадобятся, но Адам всё равно проследил за тем, чтобы Колин увидел, куда он убрал лекарство. После этого он направился в душ, а когда вышел, Колин уже спал, укутавшись в одеяло. Пока телефон в кармане не завибрировал от звонка Эвана, который подъехал к дому на служебной машине, Адам долго стоял над спящим Колином и смотрел на него. Из-под одеяла была видна только половина его лица с пластырями, которыми он заклеил царапины, оставленные осколками стекла, а растрёпанные после шлема волосы беспорядочно лежали на подушке. Колин безмятежно спал, видимо, вымотавшись за ночь, а Адам смотрел на него и не мог понять, что же случилось с ним два года назад, что теперь двадцатипятилетний мальчишка, полный боли и разочарования, настолько перестал ценить собственную жизнь, что прибежал к нему с гниющей раной, рискуя умереть по дороге. Он не мог понять, было это безрассудством или, наоборот, стало для Колина отчаянной попыткой выжить, ведь его душа гнила гораздо дольше, чем рана в боку. И если Адам смог залечить эту рану — физическую, осязаемую, — сможет ли он так же исцелить его душу, которая была для него слишком непонятной и казалась хрупкой, как то несчастное стекло, рассыпанное по полу галереи и которое сам Колин так нещадно топтал? Когда телефон завибрировал во второй раз, Адам вернулся в реальность из своих размышлений и вышел из дома. В машине его уже ждал Эван, и как только за Адамом закрылась дверь пассажирского сиденья, вместо приветствия детектив Блэк услышал: — Я привык встречать тебя в таком виде у отелей или чужих квартир, но почему ты выглядишь так, выходя из собственного дома? — спросил Эван, оглядывая напарника. — Занят был, — отмахнулся Адам и махнул рукой, намекая, что можно трогаться, что Эван и сделал. — Всю ночь не спал, поэтому не приставай. Эван помолчал какое-то время, и Адам даже задремал на соседнем сиденье, но вдруг напарник спросил, слегка неловко прокашлявшись: — Неужели завёл кого-то? — Что? Нет, — от такого вопроса сон как рукой сняло, но Адам не хотел, чтобы напарник заметил его странную реакцию, и отвернулся к окну, туманно объясняя причину своего плачевного состояния: — Просто занимаюсь одним делом. Ничего такого, всё это неофициально, поэтому не бери в голову. Эван молча вёл машину, сосредоточенный полностью на дороге, но, как всегда, когда его что-то беспокоило, он хмурился и выдавал свои эмоции. Поэтому Адам даже не удивился, когда, встав на светофоре, он спросил: — Ты занимаешься делом Колина Харта? Пытаешься найти его? — Как я могу найти его, сидя здесь? Если он улетел, то это работа Интерпола, — усмехнулся Адам, приоткрыв один глаз и взглянув на напарника. — Скажи правду, Адам, — попросил Эван и ударил его по скрещённым на груди рукам. — Я ведь твой напарник. — Хорошо, — сдался детектив Блэк. — Да, я пытаюсь разобраться в его деле. Доволен? Только не говори никому. — Давно ты меня в стукачи записал? — спросил слегка обиженно Эван. — Я, между прочим, прежде чем спросить, даже камеру отключил, подозревая, что услышу от тебя именно это. — Раз подозревал, мог бы и не спрашивать, — снова усмехнулся Адам, думая о том, что за время совместной работы они с Эваном слишком хорошо друг друга узнали, чтобы пытаться что-то скрыть. И тут же он почувствовал вину за то, что не мог рассказать Эвану всю правду. — Я могу помочь тебе… — Нет, — перебил Адам напарника, открывая глаза и садясь прямо. — Тебе не нужно в это лезть. Поверь мне. — Что за фразочки? Поверить тебе? Ты чем там занимаешься? — неуверенно посмеявшись, спросил Эван, поглядывая на напарника. — Серьёзно, Адам, я могу помочь. — Хочешь помочь? Хорошо, — вбивая нужный адрес в навигаторе, сдался детектив Блэк, понимая, что иначе Эван не оставит его в покое. — Нужно съездить сюда. У нас же нет активных расследований сейчас, а слежкой занимается другая группа, поэтому можем ненадолго заехать. — Что это за место? Клиника? — переводя взгляд с навигатора на дорогу и обратно, спросил Эван и поднял брови. Тем не менее он повернул в нужную сторону, куда вёл его навигатор. — Там лежит мать Лиама, убитого мужа Колина Харта, — объяснил Адам. — И зачем тебе туда? Думаешь, она может что-то знать? — А вдруг… — неопределённо пожал плечами Адам. Он не мог рассказать Эвану подробности, ведь тогда пришлось бы рассказывать о своих подозрениях касательно опознания, подмены тела и всего остального. — Тогда поехали, — согласился Эван и больше не стал задавать вопросы. Адам надеялся, что ему удастся самому поговорить с матерью Лиама, чтобы не пришлось снова рисковать и выпускать Колина из дома.