Порыв Ветра (Глава 2)

Поместье Бабочек заливал мягкий полуденный свет. Юзуки сидела на краю деревянной веранды, подтянув колени к подбородку. Её хаори со звездами чуть сползло с плеча, а шелковая повязка на волосах немного съехала — явный признак того, что она только что проснулась или вот-вот провалится в глубокий сон. Она чувствовала его. Санеми не прятался — он стоял в десяти шагах, прислонившись спиной к стволу старого дерева, скрестив руки на груди. Его лицо, как обычно, пересекали глубокие шрамы, а взгляд был направлен куда-то в сторону забора. Последние недели это стало закономерностью. Стоило какому-нибудь шумному охотнику ранга пониже подойти к ней с глупыми расспросами или попытками познакомиться, как из ниоткуда возникал Санеми. Его аура была настолько тяжелой и «колючей», что бедолаги исчезали в ту же секунду, даже не дождавшись ответа от сонной девушки. Юзуки медленно повернула голову. Её глаза цвета лунного камня с пурпурными искрами сфокусировались на нём. — Почему... — её голос был тихим, чуть хриплым от усталости. — Почему вы всегда стоите там, Шиназугава-сан? Санеми вздрогнул — он не ожидал, что она заговорит первой. Он нахмурился, делая вид, что рассматривает облака. — Сад общий, — буркнул он, не глядя на неё. — Стою, где хочу. Не нравится — иди спи в дом. Юзуки слегка улыбнулась. Других бы такой ответ напугал, но она чувствовала не злобу, а странное, неуклюжее тепло. — Вы прогнали троих за сегодня, — продолжила она, медленно моргая. — Они хотели спросить дорогу к тренировочной площадке... А вы посмотрели на них так, будто собирались разрубить их пополам. — Они шумели, — огрызнулся Санеми, наконец посмотрев на неё. Его взгляд смягчился лишь на мгновение, когда он заметил, как сильно дрожат её ресницы от усталости. — Ты и так еле на ногах держишься. Если эти идиоты будут орать тебе над ухом, ты вообще никогда не выспишься. Юзуки замолчала, обдумывая его слова. Дистанция между ними всё ещё была велика — она боялась близости, боялась резких движений. Но этот парень... он был другим. Он не лез к ней в душу, не пытался коснуться, не требовал отчётов. Он просто создавал вокруг неё вакуум тишины, в котором она могла дышать. — Вы похожи на ветер, который разгоняет тучи... мне это нравится — прошептала она, прикрывая глаза. Санеми покраснел — от кончиков ушей до шрамов на шее. Он сердито фыркнул и отвернулся, пряча смущение за привычной грубостью. — Не мели чепухи. Просто не хочу, чтобы рядовые охотники тупели, глядя на твою сонную физиономию. Спи уже, пока я не передумал тебя охранять. Юзуки не закрыла глаза. Напротив, она выпрямилась, и её лунные зрачки с пурпурным отливом сфокусировались на Санеми с такой ясностью, что он почувствовал себя безоружным. — Шиназугава-сан, — негромко позвала она, и в её голосе не было привычной дымки. — Вы ведь тоже потеряли дом, верно? Санеми замер. Его пальцы, вцепившиеся в собственные локти, побелели. Он ненавидел, когда кто-то копался в его прошлом, но в вопросе Юзуки не было жалости — только тихое узнавание. — Все мы здесь что-то потеряли, — грубо отрезал он, стараясь вернуть себе привычную броню из злости. — К чему эти разговоры? Спи, пока дают. Юзуки проигнорировала его выпад. Она смотрела на его шрамы так, словно видела не следы от когтей, а историю боли, которую он нес в одиночку. — Я видела, как вы тренируетесь, — продолжала она. — Ваша ярость... она как забор. Вы строите его выше и выше...Что вы охраняете? Санеми резко повернулся к ней, его лицо вспыхнуло — то ли от гнева, то ли от того, что она попала в самую точку. — Слушай, ты... — начал он, но Юзуки мягко перебила его, задав вопрос, который окончательно выбил почву у него из-под ног. — У вас есть тот, за кого вы будете сражаться, когда ярость закончится? Не против демонов. А за кого? Санеми застыл. Этот вопрос ударил сильнее, чем обух меча. Он всегда сражался «против». Против боли, против Музана, против того, что мир отобрал у него мать и братьев. Генья был его единственным смыслом, но их отношения были пропитаны горечью и желанием защитить через отталкивание. Он посмотрел на Юзуки. Она сидела в лучах солнца, маленькая, хрупкая, но в этот момент невероятно сильная. Её присутствие в его жизни за последние месяцы стало чем-то само собой разумеющимся. Его желание прогонять от неё других охотников, его молчаливое дежурство у её футона... — Я... — Санеми запнулся. Его щеки и шея залились густым румянцем. — Какое тебе дело? Я истребитель. Мое дело — рубить головы. Юзуки слегка склонила голову набок, и повязка на её волосах чуть сдвинулась. — Я сражаюсь за свой будущий сон. А вы? Неужели в вашем ветре нет места для кого-то еще? Санеми отвел взгляд, чувствуя, как бешено колотится сердце. Он представил свою жизнь без этих тихих часов в саду, без этой странной девушки, которая понимала его тишину лучше, чем его крики. В его голове промелькнула пугающая и в то же время ослепительная мысль. «За тебя», — чуть не сорвалось с его губ. Он реально задумался. Впервые за годы его целью стало не только «убить», но и «сохранить». — Ты слишком много думаешь для того, кто вечно спит, — наконец выдавил он, но в его голосе больше не было колючек. Он подошел на два шага ближе, сокращая дистанцию, которую они оба так тщательно охраняли. — Если я скажу... ты ведь всё равно забудешь, когда уснешь? Юзуки тепло улыбнулась. — О таком я не забываю даже во сне. Санеми нахмурился, пряча смущение за привычной гримасой, но он больше не уходил. Он остался стоять рядом, и этот разговор стал их первой невидимой нитью — крепче любого каната. Санеми фыркнул, нарочито громко и грубо, стараясь вернуть беседу в привычное русло. — Глупые вопросы задаешь. За кого я сражаюсь? За Корпус, за то, чтобы эта нечисть не ходила по нашей земле. За каждого идиота, который не может сам держать меч. И за себя, чтобы не сдохнуть раньше времени. Этого тебе мало? Он ждал, что она кивнет или, как обычно, начнет проваливаться в сон. Но Юзуки молчала. Тишина затягивалась, становясь тяжелой, почти осязаемой. Она смотрела прямо перед собой, и её взгляд казался прозрачным. — Это неправда, — наконец произнесла она. Коротко. Резко. Без тени сомнения. Санеми застыл. Его рот приоткрылся, чтобы выдать очередную колкость, но слова застряли в горле. Он почувствовал себя так, словно его только что ударили под дых, но не кулаком, а этим тихим голосом. Она не спорила, она просто констатировала факт, который он сам боялся признать: его «общие» цели были лишь пеплом, которым он пытался засыпать пожар в собственной душе. Юзуки отвела взгляд, смотря куда-то в сторону увядающих кустов глицинии. Она медленно подтянула колени к груди, обхватив их руками, и словно стала еще меньше, еще беззащитнее. — С той ночи... когда всё закончилось... у меня осталась слишком большая дыра, — прошептала она. — Меня так часто трогали тогда, когда я этого не хотела. Руки... чужие, холодные, злые. Меня трогали так часто, что теперь каждое прикосновение кажется мне ожогом. Она вздрогнула, съеживаясь на мгновение сильнее, будто пытаясь спрятаться внутри своего просторного хаори. — Я не люблю, когда ко мне прикасаются. Я боюсь этого. Но одновременно... — её голос дрогнул, — мне так страшно от этого холода. Мне не хватает тепла кого-то рядом... Санеми не двигался. Его сердце стучало в унисон с её дрожью. Он, человек, который выражал прикосновения только через боль или удары, вдруг почувствовал невыносимую, жгучую потребность просто накрыть её ладонью. Но он вспомнил её слова об «ожогах» и заставил свои руки остаться на месте. Он не знал, что сказать. Все его «правильные» ответы истребителя демонов рассыпались в прах. Он просто смотрел, как эта маленькая девушка сражается с тенями своего прошлого прямо здесь, на этой солнечной веранде. Юзуки больше не говорила. Она уткнулась подбородком в колени, глядя вниз на свои босые пальцы. Санеми медленно сел рядом — не слишком близко, чтобы не напугать, но достаточно, чтобы она могла чувствовать жар его тела. И они замолчали. Это не была неловкая тишина. Это была тишина двух израненных зверей, которые нашли друг друга в лесу. Санеми впервые в жизни не хотелось кричать. Ему хотелось стать тем самым «забором», о котором она говорила, — но не чтобы спрятать себя, а чтобы оградить её от всего мира.