Штормовое предупреждение (Глава 10)

Мир перестал быть твердым. Холодная земля у ворот поместья Бабочки вдруг провалилась вниз, превращаясь в вязкое, черное марево. Юзуки больше не чувствовала веса своего тела — только бесконечное падение в пустоту, где время растягивалось, как капля смолы. («Где я?.. Поезд?.. Нет, поезд ушел... Шинобу-сан говорила, что чай готов...») Мысли путались, налетая друг на друга. Логика, за которую она так отчаянно пыталась зацепиться, рассыпалась. Ей казалось, что она всё еще идет по лесу, но деревья вокруг стали бесконечно высокими, их ветви превратились в костлявые руки, которые тянулись к ней, шепча голосом её отчима. («Нужно проснуться... Юзуки, проснись... Это просто еще один слой сна...») Она попыталась пошевелиться, но пространство вокруг стало плотным, как кисель. В этом абстрактном кошмаре не было ни верха, ни низа. Только пульсирующий, багровый ритм, который отдавался в висках... Тук-тук. Тук-тук ... Это был звук её собственного сердца, но ей казалось, что это Аказа идет за ней, чеканя шаг по её нервам. Внезапно перед глазами вспыхнул ослепительно белый свет, как будто кто-то сорвал повязку. Юзуки посмотрела вниз, на свою правую руку — ту самую, которой она так гордилась, ту самую, что держала клинок. И её немой крик разорвал пространство кошмара. Рука больше не принадлежала ей. Она видела, как плоть на кисти начинает расслаиваться, обнажая почерневшие, раздробленные кости. Пальцы, вывернутые под неестественными углами, казались чужеродными обрубками, которые жили своей жизнью, извиваясь, как черви. Кровь не текла — она медленно испарялась фиолетовым дымом, а кожа трескалась, открывая вид на пульсирующее, изуродованное мясо. Это не была просто рана. Каждый осколок кости, впивающийся в мышцы, сиял в её сне холодным, мертвенным светом. Юзуки попыталась схватить правую руку левой, чтобы остановить это распад, но её пальцы лишь проходили сквозь пустоту, касаясь липкого холода. Боль в этом сне была не физической — она была абсолютной, захватывающей всё её существо. («Помогите... кто-нибудь... выключите этот сон...») Багровое марево сна начало сгущаться, принимая знакомые очертания. Из темноты медленно выходили люди. Обанай Игуро, не опускающий деревянный меч, с Кабурамару, который больше не шипел тревожно, а смотрел на неё с холодной ненавистью. Шинобу Кочо, чья улыбка теперь походила на оскал черепа, а в руках она держала шприц с пурпурным ядом. А в центре стоял он. Санеми Шиназугава. Но это был не тот Санеми... Его лицо было искажено гримасой отвращения, а шрамы казались багровыми ранами на коже. — Посмотри на неё, — голос Санеми во сне звучал, как хруст костей под колесом поезда. В нём не было ни капли той нежности, что она видела на своей картине. — Слонманная кукла. Ты думала, мы будем терпеть твои капризы вечно? — Юзуки-сан... — Шинобу сделала шаг вперед, и её голос был пропитан ядовитой сладостью. — Мы всё это время притворялись, что ты нам дорога. Из жалости. К сломанной, перепуганной девчонке. Но теперь... ты даже для жалости слишком жалка. («Нет... это неправда... Шинобу-сан... Санеми... вы так не думаете... Прошу вас...») Юзуки попыталась отступить, но ноги не слушались. — Ты думала, тебя кто-то ищет? — Обанай презрительно усмехнулся из-под бинтов. — Смерть Ренгоку — это твоя вина. Ты была там. Ты должна была скрыть его... защитить... но ты лишь спряталась в своей Лунной тени, как трусливая крыса. Мы ненавидим тебя за это. Они окружали её, их голоса сливались в единый хор ненависти и обвинений. Каждый их взгляд, каждый жест был направлен на то, чтобы растоптать остатки её личности. Кошмар давил на неё, показывая ту самую обратную сторону её души, в которой она всего боялась — боялась быть отвергнутой, боялась стать обузой, боялась снова стать той девочкой, которую можно трогать, когда захочется. Санеми сделал последний шаг вплотную к ней. Он возвышался над ней, как карающее божество. Его глаза пылали тем же пурпурным огнем, что и у неё, но в них было только желание уничтожить. — Тебе никто не остановил, потому что всем было наплевать, — выплюнул он ей в лицо. — Никто не придет. Ты здесь сдохнешь. И я лично... я лично... Он занес свою катану над её головой, его лицо приблизилось к ней на миллиметр, и она почувствовала от него не тепло, а леденящий запах смерти. — ...Я лично позабочусь, чтобы от тебя не осталось даже праха. Его голос в её голове стал оглушительным, перекрывая все остальные звуки... и в этот момент он вдруг начал трансформироваться. Хриплый, злой, но... реальный. В нём больше не было отвращения. Только ярость. Ярость, направленная на что-то другое. — ...Я лично позабочусь, чтобы эта тварь больше никого не тронула!

***

Санеми вылетел из чащи, его легкие горели, а глаза бешено искали знакомый силуэт. Он не просто бежал — он бормочет себе под нос, злится, проклинает её упрямство и свою несдержанность. Эти слова — смесь ярости и чистейшего страха потери. Внезапно из темноты выскочил низший демон — уродливое создание с множеством глаз. Санеми, не сбавляя скорости, на автомате, с каким-то звериным рыком полоснул клинком. Кровь демона брызнула на его лицо, смешиваясь с потом, но он даже не моргнул. — ...Я лично позабочусь, чтобы эта тварь больше никого не тронула! — рявкнул он, отбрасывая в сторону разрубленную тушу. Но в его голове пульсировала другая мысль. Пугающая, заставляющая его бежать еще быстрее. Сквозь ярость к демонам пробивалось его собственное бормотание, обращенное в пустоту леса... Мир кошмара Юзуки стал осязаемым. Вязкая темнота сменилась холодным, стерильным залом Поместья Бабочки, но стены здесь были покрыты пульсирующими венами. — Ты ведь знала, что так будет? — голос Шинобу доносился отовсюду. — Посмотри на свою руку. Ты больше не охотник. Ты — мусор, который нужно утилизировать. Юзуки пыталась закрыть уши левой ладонью, но вместо тишины услышала хрип Санеми прямо за спиной. — Убирайся, — выплюнул он. — Я потратил столько времени, пытаясь вытащить тебя из кокона, а ты просто сбежала умирать. Ты — пустое место. Его пальцы, грубые и холодные, сомкнулись на её горле в этом сне. Юзуки не сопротивлялась. В её параноидальном бреду это казалось единственно верным финалом. — КТО ЕЩЕ?! ВЫЛЕЗАЙТЕ, ТВАРИ! — орал он, впечатывая очередного низшего демона в ствол дерева. Их было слишком много. Десятки уродливых теней выныривали из кустов, привлеченные запахом его редкой крови. Санеми рубил, не глядя, его движения были рваными, дикими. Его не волновали раны на собственном теле — его волновала каждая секунда, которая утекала сквозь пальцы. Где она... Господи, только не она... Юзуки, подожди... — бормотал он под нос, сплевывая кровь. — Я вырежу здесь всё живое, только не исчезай... Во сне Юзуки реальность окончательно потекла. Лица друзей начали плавиться, превращаясь в маски Аказы. — Они правы, — прошептал демон её собственным голосом. — Посмотри. Никого нет. Санеми не пришел. Он брезгует тобой, калека. Её изуродованная правая рука внезапно вспыхнула пурпурным пламенем. Боль была такой силы, что Юзуки, лежа на реальной земле у ворот, выгнулась дугой, издав надрывный хрип. («Пожалуйста... пусть это закончится... Шиназугава-сан... почему вы так далеко...») Санеми разрубил последнего из стаи демонов, тяжело опираясь на клинок. Его форма была превращена в лохмотья, дыхание срывалось на свист. Он обернулся в сторону поместья, чувствуя, как внутри всё леденеет от нехорошего предчувствия. — Цукиёми! — прохрипел он в пустоту леса, срываясь на бег. Он бежал так, как никогда в жизни. Но лес словно растягивался, деревья смыкались, а усталость свинцом наливала ноги. Ему казалось, что он слышит её голос, но это был лишь ветер, издевательски воющий в кронах. Рассветные сумерки коснулись ворот Поместья Бабочки. Юзуки лежала в пыли, её сознание почти полностью погрузилось в серый туман. Она больше не ждала. В её сне Санеми уже ушел, оставив её одну в холодном пруду из её собственной картины. Внезапно тяжелые ворота скрипнули. Свет фонаря разрезал мглу, выхватывая из темноты изорванное белое хаори и неподвижную фигуру. Шинобу Кочо замерла на пороге. Фонарь в её руке дрогнул, когда она увидела изуродованную руку девушки и её бледное, почти безжизненное лицо. — О боже... Юзуки! — Шинобу мгновенно оказалась рядом, отбрасывая фонарь и прижимая пальцы к её шее. — Пульс слабый... Быстрее! Помогите мне! Юзуки приоткрыла глаза. Она видела лицо Шинобу, видела её испуганный взгляд. Но она не видела того, кого звала в своем кошмаре. («Значит... правда... не пришел...») — это была её последняя ясная мысль перед тем, как окончательно провалиться в забытье. Спустя пять минут из леса на площадь перед воротами вылетел Санеми. Весь в крови — своей и чужой, — со свистящим дыханием и безумными глазами. Он затормозил так резко, что поднял столб пыли. Ворота были распахнуты. На земле валялся разбитый фонарь Шинобу и капли свежей крови, ведущие внутрь поместья. И тишина. Гробовая, давящая тишина. Санеми стоял один в пустом дворе, сжимая рукоять меча так, что сталь стонала. Он опоздал. Её уже забрали, и он не был тем, кто протянул ей руку. Он снова остался снаружи, в своей ярости и ветре, пока она умирала там, за этими стенами, уверенная в том, что он её бросил... Санеми не двигался. Он замер посреди пустого двора, превратившись в изломанную статую самого себя. Его взгляд был намертво прикован к небольшому пятну на пыльной земле — тёмной, ещё не успевшей впитаться лужице крови. Той самой крови, которую он клялся никогда не проливать. Его рот был приоткрыт, словно он хотел выкрикнуть её имя, но голос выгорел дотла. Широко открытые, застывшие глаза медленно наполнялись влагой, но это не были слёзы — взгляд просто мутнел, теряя фокус, пока весь мир не превратился в одно серое, грязное пятно. Пальцы, всё ещё сжимавшие рукоять катаны, начали крупно дрожать. Сталь звякнула о ножны, когда рука Санеми бессильно опала. Меч, его единственная опора, едва не выскользнул из ослабевшей хватки. В голове не было мыслей. Только глухой, тяжёлый гул, похожий на звук обвала в горах. Осознание того, что он подвёл её — не как истребитель, а как человек, — придавило его к земле так сильно, что каждое дыхание давалось с трудом. С неба упала первая тяжёлая капля. Затем вторая. Спустя мгновение начался плотный, холодный дождь, мгновенно смывая кровь с его лица и размывая то самое пятно у ворот. «Как вовремя...» — единственная горькая вспышка в его сознании. Дождь прятал его состояние, смешиваясь с тем, что он не позволял себе выпустить наружу. — Шиназугава? Тихий, вкрадчивый голос Обаная разрезал шум воды. Столп Змеи стоял неподалеку под бамбуковым зонтом, придя следом за другом по следу разрушений в лесу. Он посмотрел на дрожащего Санеми, на распахнутые ворота, на разбитый фонарь. — Что случилось? — Обанай сделал шаг ближе, его разноцветные глаза замерли на лице Санеми. Санеми не повернул головы. Его губы дрогнули, прежде чем он выдал одно-единственное слово, пропитанное такой тяжестью, что Обанай невольно отступил. — Опоздал. Голос Санеми был неузнаваем. Обанай долго молчал. Он посмотрел на закрытые двери лазарета, куда унесли Юзуки, а затем снова на Санеми. Игуро не был мастером утешений, но сейчас он почувствовал ту самую «пустоту», о которой предупреждал на тренировке. — Мне жаль, Санеми, — Обанай произнес это без тени иронии. — Но ты ничем не поможешь ей, стоя здесь под ливнем. Возвращайся в корпус. Тебе нужно обработать свои раны. Санеми не ответил. Обанай постоял ещё минуту, понимая, что сейчас любые уговоры бесполезны, и медленно побрёл прочь, скрываясь за стеной дождя. Санеми остался один. Он стоял ещё долго, пока его одежда не пропиталась водой насквозь, а тело не начало бить мелким ознобом. Он смотрел на место, где лежала Юзуки, пока дождь окончательно не стёр все следы её пребывания здесь. Медленно, словно каждое движение стоило ему невероятных усилий, он развернулся и побрёл к входу...