Точка Немо (Глава 11)

***

В лазарете пахло горькой полынью, спиртом и медецинскими травами Шинобу, что всегда ветали в воздухе после тяжелых операций. Кочо стояла у стола, методично растирая травы в ступке. Ритмичный стук пестика о камень был единственным звуком, нарушавшим тишину. На ней не было привычной маски дружелюбия. Губы были сжаты в тонкую линию, а брови чуть нахмурены. Она в десятый раз прокручивала в голове слова, подбирая те, что не ранят, но каждое казалось ей слишком тяжелым или, наоборот, пустым. Шинобу мельком взглянула через плечо. На краю футона, сжавшись в маленький, почти невесомый комок, сидела Юзуки. Она прижала колени к груди, обхватив их обеими руками. Правая была туго забинтованная и зафиксированная лубками. ~Юзуки...~— Шинобу вздохнула про себя, снова возвращаясь к травам. — ~Ты здесь, но тебя здесь нет. Только пустая оболочка.~ Взгляд девочки был прикован к одной точке на татами. Это был не просто взгляд спящего человека — это была «стеклянность». Глаза Юзуки, обычно напоминавшие мягкие лунные серпы, теперь походили на две застывшие льдины. Она не моргала, не реагировала на движение теней, не слышала стука пестика. Казалось, если сейчас в комнату ударит молния, она даже не вздрогнет. — Цукиёми-сан, — негромко позвала Шинобу. — Тебе нужно выпить этот отвар. Он поможет унять жар. Никакой реакции. Юзуки продолжала смотреть в пустоту, уходя всё глубже в тот внутренний лабиринт, который выстроила её паранойя во время лихорадочного сна. Шинобу отставила ступку и подошла ближе, присаживаясь на край футона. Она видела, как тонка сейчас грань между спасительным сном и полным уходом в себя. — Ты должна знать... Шиназугава-сан места себе не находил эти дни, — Шинобу старалась говорить мягко, вкладывая в голос всю ту правду, которую видела сама. — Он вернулся из леса весь в крови, измотанный... Он дежурил под твоими дверями, пока я не выставила его силой. Он очень беспокоился, Юзуки-сан. Ты дорога ему. Шинобу замолчала, ожидая хотя бы тени эмоции на лице истребительницы. В её мыслях билась тревога: она видела сотни раненых, но эта «тишина» внутри Юзуки пугала её больше, чем самые страшные крики боли. (Пожалуйста, посмотри на меня. Разозлись, заплачь, сделай хоть что-нибудь...) Но Юзуки лишь чуть плотнее сжала колени. Её взгляд не сдвинулся ни на миллиметр. Для неё слова о Санеми в этот момент были лишь шумом ветра. Шинобу почувствовала, как по спине пробежал холодок. Напряжение в комнате стало почти осязаемым — оно давило на плечи, мешая дышать. — Цукиёми-сан? — Шинобу осторожно протянула руку, но замерла в паре сантиметров от плеча девочки. Юзуки оставалась неподвижной. Отражение света фонаря в её зрачках казалось застывшим навсегда. Она была похожа на хрупкую фарфоровую статуэтку, и теперь она медленно покрывалась пылью безразличия ко всему живому. Шинобу отставила чашу с отваром. Видеть Юзуки такой — пустой и застывшей — было невыносимо. Она медленно опустилась на колени прямо напротив девочки, сокращая дистанцию. Помедлив секунду, Шинобу осторожно положила ладони на плечи Юзуки. (Юзуки...) — пронеслось в мыслях. — (Пожалуйста, вернись к нам.) На лице Столпа Насекомого появилась её привычная, мягкая улыбка — та самая маска, за которой она прятала собственный гнев. — Цукиёми-сан, посмотри на меня. Ты жива. Ты выстояла против Третьей Высшей Луны и вернулась. Это чудо, которое... — Это всё не имеет смысла... — тихий, бесцветный голос Юзуки разрезал воздух. Шинобу резко замолчала. Её улыбка не исчезла сразу, она застыла, став похожей на трещину на фарфоре. По лбу Кочо скатилась едва заметная капля пота. В этом шепоте было столько похороненного отчаяния, что все заготовленные слова поддержки рассыпались в прах. Юзуки слегка поерзала на месте, её плечи под руками Шинобу казались острыми и хрупкими, как у птенца. Она наконец подняла взгляд, но он всё ещё был устремлен куда-то сквозь Шинобу. — Я слишком слабая... — Юзуки сглотнула, и её голос дрогнул. — Он всегда меня спасает, а я лишь огрызаюсь. Я не могу стать сильнее, чтобы ему больше не пришлось за мной бегать... Чувствую себя паршиво за то, что ему приходится отдуваться за меня. Поэтому он не пришел... Шинобу замерла. Она слушала, как паранойя Юзуки, взращенная лихорадочным сном, превращает реальность в кривое зеркало. Девочка винила себя в том, что Санеми якобы проигнорировал её, хотя тот рвал жилы в лесу, пытаясь до неё добраться. Тишина в палате стала тяжелой. Шинобу медленно убрала руки с её плеч и сложила их на коленях. — Знаешь, Цукиёми-сан... — Шинобу посмотрела в окно, где качались ветви глицинии. — Когда-то я тоже думала, что моя слабость — это проклятие. Моя сестра была выше, сильнее, добрее... Она всегда шла впереди, принимая на себя все удары. Я злилась на себя, я ненавидела свои маленькие руки, которые не могли отрубить голову демону. Я думала, что я — обуза. Но только после её смерти я поняла: она защищала меня не потому, что я слабая. А потому, что я была для неё самым ценным, что осталось в этом мире. Шинобу снова перевела взгляд на Юзуки. В её глазах больше не было улыбки — только глубокое, спокойное понимание. — Мне больше нечего тебе сказать, кроме одного. Ты можешь считать себя какой угодно, но я видела Шиназугаву-сана той ночью. И поверь мне: этот человек скорее в одиночку отправится против всех Высших Лун сразу, чем позволит себе оставить тебя одну. То, что он не успел — его личный ад, Юзуки-сан. Не делай его ещё страшнее своим неверием. Шинобу встала, поправила хаори и, не говоря больше ни слова, направилась к выходу, оставляя отвар на тумбочке. Она дала ей пищу для размышлений, которую не запить лекарствами. Юзуки не шелохнулась. Она продолжала сидеть, прижав колени, а слова Шинобу медленно оседали в её сознании. Она не ответила, не подняла головы, но её пальцы на здоровой руке едва заметно сжали ткань формы... Медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, она опустила ноги на холодный пол. Босые ступни коснулись татами. Юзуки встала, пошатнулась, но удержала равновесие, ухватившись левой рукой за край стола. Она долго смотрела на чашу с отваром. Пар над ней уже не шел. Юзуки взяла её, сделала один глоток — горький, вяжущий — и поставила обратно. Взгляд её оставался тяжелым, затуманенным, но в нем появилось движение. Она вышла из лазарета. Поместье Бабочки только просыпалось. В коридорах царил синеватый полумрак, сквозь который пробивались первые золотистые лучи восходящего солнца. Юзуки шла медленно, придерживая перебинтованную руку, которая теперь казалась ей чужеродным грузом. Дверь в её комнату была приоткрыта. Юзуки замерла на пороге. Её взгляд медленно скользнул по полу. Следы Санеми, оставленные в спешке, всё еще были видны на светлом дереве. Кое-где виднелись глубокие царапины — следы его ярости и паники, когда он вылетал отсюда. Она перевела взгляд на фусума, которая едва держалась в пазах. Она вошла внутрь. Воздух здесь был застоявшимся, пропитанным запахом пыли и недавнего присутствия сильного, порывистого человека. Юзуки подошла к мольберту в углу. Левая рука потянулась к холсту. Пальцы коснулись шероховатой поверхности той самой картины. Где они были вместе. Юзуки сняла её с подставки и поднесла ближе к лицу. На мгновение напряжение в её теле достигло пика. Её левая ладонь судорожно сжалась на краю рамы, дерево жалобно хрустнуло под пальцами. На лице не дрогнул ни один мускул, но вены на шее напряглись. Казалось, еще секунда — и она швырнет холст в стену или разорвет его в клочья, уничтожая это фальшивое воспоминание о «тепле». Юзуки медленно разжала пальцы. Она бережно, почти благоговейно поставила картину на полочку над своим рабочим столом, выравнивая её до миллиметра. Прошло около часа. Солнце поднялось выше, заливая сад ярким, почти болезненным светом. Юзуки сидела на веранде, поджав под себя ноги. Перед ней дымилась небольшая пиала с чаем. Она не пила его, просто смотрела, как поднимается пар, смешиваясь с утренним туманом. Мир вокруг жил своей жизнью: со свистом пролетела птица, где-то в глубине сада с характерным стуком упала наполнившаяся водой бамбуковая трубка сиси-одоси. Ветер колыхнул подол её чистого, нового хаори, которое она накинула вместо того, изорванного в лесу. Она сидела идеально ровно, как статуя. Лишь её здоровая рука, лежащая на колене, периодически вздрагивала, когда со стороны тренировочной площадки доносились отдаленные звуки ударов. Юзуки закрыла глаза, впитывая звуки природы, словно пытаясь смыть ими лихорадочный бред последних дней. Её лицо, бледное и осунувшееся, подставилось солнцу, но глаза под веками всё еще видели только ту черную лужу крови у ворот. Юзуки медленно поднесла пиалу к губам. Горячая жидкость коснулась языка, возвращая мимолетное чувство реальности. Глоток. Второй. — Как вам чай, Юное Око? Голос прозвучал не в её голове. Он раздался прямо здесь, в паре метров от неё, на той же веранде. Резкий, уверенный, наполненный той самой неисчерпаемой энергией, которая, казалось, навсегда погасла в ту ночь. Юзуки замерла. Её пальцы впились в фарфор. Она не дышала. Время начало растягиваться, превращаясь в густую, прозрачную смолу. Звуки сада — щебет птиц, шум ветра — мгновенно смолкли, сменившись оглушительным звоном в ушах. Она медленно, преодолевая сопротивление застывших мышц, повернула голову вправо. Мир вокруг неё исказился. Пространство за спиной будто стремительно отлетело назад, хотя сама она не сдвинулась ни на сантиметр. Взгляд зацепился за край знакомого хаори с узором в виде языков пламени. Он сидел там. Скрестив руки на груди, с прямой спиной и тем самым непоколебимым взглядом, устремленным в бесконечность сада. Солнечные лучи проходили сквозь него, делая его фигуру полупрозрачной. Кёджуро Ренгоку. Её левый глаз мелко задрожал. Зрачок сузился до точки. Шок парализовал её, сковывая горло ледяной хваткой. Пальцы разжались сами собой. Пиала с чаем выскользнула из руки и с глухим звуком ударилась о доски веранды. Кипяток плеснул на её колени и здоровую ладонь. Резкая, обжигающая боль от ожога ударила в мозг, как разряд молнии. Пространство вокруг с хлопком вернулось в норму. Время снова понеслось со своей привычной скоростью. Юзуки резко вскочила, тяжело дыша и не обращая внимания на ошпаренную кожу. Она крутанулась на месте, впиваясь взглядом в ту точку, где мгновение назад сидел Столп Пламени. Там было пусто. Лишь легкий ветерок шевелил занавески, да по доскам медленно растекалось темное пятно пролитого чая. Никого. Ни шороха, ни тени. Она стояла, вцепившись пальцами в подол хаори, и лихорадочно осматривала пустую веранду. Её сердце колотилось о ребра. Она смотрела на то самое место, где он сидел, пытаясь найти хоть какой-то материальный след...Но ничего. В утренней тишине, на фоне звонкого стука бамбуковой трубки в саду, в её сознании, пронеслась единственная мысль: «Я... схожу с ума?»

***

Санеми вышел из душа, когда туман в ванной еще не успел рассеяться. Он двигался медленно, почти механически. Капли воды стекали по многочисленным шрамам на его спине и груди, но он не торопился их вытирать. Он оделся так же молча. Грубая ткань формы привычно легла на плечи, ремень затянулся на талии, пальцы привычным жестом проверили крепление ножен. Ни одного лишнего движения. Ни одного взгляда в зеркало. Выйдя из поместья, Санеми остановился на пороге. Утреннее солнце, которое только что так ярко слепило Юзуки на веранде, здесь казалось ему тусклым и холодным. Он замер, глядя вдаль, туда, где за крышами домов виднелись верхушки сосен того самого леса. Столп Ветра сделал глубокий вдох, наполняя легкие. На мгновение его суровое лицо дрогнуло, а в глазах промелькнуло что-то, что он никогда не позволил бы себе показать на людях. (Юзуки... Как мне тебя вернуть?) — эта мысль прошила его сознание короткой, острой вспышкой, прежде чем он снова запер её в самой глубине души. Он не знал ответа. Не знал, как заставить её снова смотреть на него без страха и как вылечить ту невидимую рану, которую он сам же и углубил. Санеми поправил рукоять катаны, ощущая, как невидимая тяжесть на его плечах становится почти физической. Он не обернулся в сторону лазарета. Вместо этого он шагнул с порога и уверенной, тяжелой поступью отправился прочь из поместья. Куда он шел — знал только ветер.