Шёпот (Глава 12)

Полдень дышал ленивым, сонным теплом. Летнее солнце поднялось к самому зениту, заливая сад поместья золотым, почти ослепительным светом, от которого тени под деревьями казались угольно-черными. В раскаленном воздухе неподвижно зависли стрекозы, а цикады завели свою оглушительную, монотонную песню, заглушающую любые другие звуки. Мир вокруг казался застывшим в идеальном, безмятежном покое. Где-то, за закрытыми фусума лазарета, спала Юзуки — тяжело, без сновидений, утомленная утренними потрясениями и лихорадочными мыслями, которые наконец отпустили её измученный разум.

***

Санеми стоял посреди вытоптанной земли, на самом солнцепеке. Его правая ладонь привычно, до побелевших костяшек сжимала потертую рукоять катаны. Лезвие было обнажено, и на его стальной кромке, украшенной узором в виде зеленых волн, дрожали капли яркого света. Но он не двигался. На его обычно суровом, яростном лице сейчас отражалась целая буря. Эмоции сменяли друг друга, как тени от бегущих по небу облаков: привычное глухое раздражение бессильно уступало место растерянности, а та, в свою очередь, тонула в глубокой, непривычной для Столпа Ветра беспомощности. Его брови то судорожно изламывались, то расслаблялись. Он поднял меч, готовясь нанести первый, привычный рубящий удар, чтобы заглушить эту кашу в голове изнурительной физической болью. Но мышцы словно одеревенели. Санеми так и не смог решиться сделать это движение. Опустить клинок обратно в ножны или начать крушить деревянные манекены? Он замер, глядя на кончик своего меча, пока пот медленно катился по его шрамам. Санеми резко выдыхает, шаг вперед — и стальной клинок со свистом рассекает душный воздух. Деревянный манекен с треском разлетается на щепки, которые веером осыпают вытоптанную землю. Ни секунды не задерживаясь, Столп Ветра резким, отработанным до автоматизма движением загоняет катану обратно в ножны. Раздается сухой щелчок. Санеми разворачивается и тяжелым шагом направляется прочь с площадки. В паре десятков метров, в тени дерева, за его уходом молча наблюдает Гию Томиока. Он стоит неподвижно, скрестив руки на груди. В его темно-синих глазах нет привычной отрешенности — лишь глубинное, спокойное недоумение. (Санеми сегодня весь день себе место найти не может, — проносится в мыслях Томиоки, когда он провожает взглядом удаляющуюся спину Шиназугавы. — Это из-за Юзуки? Но она же в порядке...) Гию слегка наклоняет голову. Искреннее бешенство и рваные движения Столпа Ветра искренне его озадачивают. Санеми тем временем сворачивает на тропинку между жилыми корпусами. Сверху раздается громкое хлопанье крыльев, и прямо на его жесткое, напряженное плечо с карканьем опускается черный ворон узы. Столп Ветра замирает на месте. Все его тело мгновенно каменеет, челюсти сжимаются так, что на скулах перекатываются желваки, но он продолжает упорно молчать. — Санеми-сан! Санеми-сан! — громко, на все поместье заводит птица. — Она в поряд... Птица не успевает закончить. Слишком быстрым, пугающим движением Санеми выбрасывает руку вперед. Его пальцы намертво смыкаются вокруг горла ворона, прерывая крик на хриплом клекоте. Санеми медленно подносит бьющуюся в панике птицу к самому лицу. Его глаза расширяются, наливаясь опасным, зловещим блеском, а голос опускается до тихого, пробирающего до костей шипения: — Я тебя не спрашивал, — выплевывает он, сжимая пальцы чуть сильнее, но ровно так, чтобы не перебить птице хребет. — Как. Она. Он резко разжимает ладонь, отбрасывая ворона в сторону. Птица, дико каркая от пережитого ужаса, судорожно взмахивает крыльями и на бешеной скорости улетает вверх, стремясь скрыться среди облаков. Санеми лишь тяжело дышит, глядя ей вслед, а его кулак продолжает мелко дрожать. На толстой ветке дерева, чуть поодаль, бесшумно сидит Обанай Игуро. Его разноцветные глаза внимательно фиксируют каждую деталь этой вспышки: и сорванный голос Санеми, и то, как сильно Столп Ветра сдерживает себя, чтобы не разнести стены вокруг. Санеми не поднимает головы, но Игуро понимает все без слов. Сейчас к нему лучше не соваться. С тихим шорохом хаори Обанай скользит назад, скрываясь в густве листвы. Он решает уйти, давая другу еще немного времени побыть наедине со своей яростью.

***

Вечер опустился на штаб-квартиру Корпуса, окрасив небо в глубокие багровые и фиолетовые тона. Санеми и Обанай только что вернулись с совместного патрулирования — пыльные, уставшие, но, по крайней мере, это задание позволило Шиназугаве на несколько часов занять руки и выплеснуть скопившуюся агрессию на подвернувшихся демонов. На подходе к жилым корпусам они столкнулись с Мицури. Канродзи, заметив их, тут же просияла, её лицо озарила искренняя, тёплая улыбка. — О, Шиназугава-сан! Игуро-сан! С возвращением! Выглядите уставшими, задание было сложным? — она весело подбежала к ним, разбавляя своим присутствием тяжёлую атмосферу, которая обычно окружала этих двоих. Санеми, несмотря на внутренний хаос, привычно оскалился, возвращаясь к своей защитной маске. — Пф, пара мелких тварей. Даже размяться толком не успел, — отшутился он в своём резком, грубоватом репертуаре. — Они едва успевали кричать, пока Шиназугава кромсал их на куски, — в своём обычном стиле подал голос Обанай, поправляя повязку на лице. — Он сегодня был... излишне услужлив. Мицури мягко рассмеялась, прижав ладошки к щекам от умиления. Но следующая её фраза, сказанная с абсолютной верой в лучшее, прозвучала как гром среди ясного неба: — Вы такой мужественный и заботливый, Санеми-сан! Уверена, Цукиёми-Сан гордится вами! Мир вокруг словно застыл. Воздух в одно мгновение стал свинцовым. Наступила оглушительная, звенящая тишина, в которой, казалось, было слышно, как бьются сердца Столпов. Улыбка Санеми исчезла, словно её и не было. Оскал сменился глухой, мертвенной бледностью. Его левая рука медленно, но до судорожного хруста в пальцах сжала рукоять катаны. Он не произнёс ни звука, уставившись в землю, а его плечи мелко задрожали от ментального удара. Обанай мгновенно насторожился. Он перевёл взгляд с побелевшего лица друга на Мицури, оценивая масштаб катастрофы. Игуро понимал, что Санеми сейчас либо взорвётся, либо окончательно сломается прямо здесь. Он сделал шаг вперёд, осторожно, но ощутимо похлопал Санеми по плечу, удерживая его на месте, и посмотрел на Канродзи. — Да... Всё в порядке, — голос Обаная оставался ровным, но в нём сквозило предельное напряжение. Он не сводил глаз с Санеми. — У нас есть о чём поговорить, Канродзи-сан. Мы ненадолго... Мицури, заметив, как резко изменилось настроение мужчин, истолковала это по-своему. В её глазах зажглось любопытство, смешанное с девичьим восторгом. Почувствовав, что у парней появились свои «секретики», она заговорщически улыбнулась, что ударило по Санеми ещё сильнее, а Обанаю лишь добавило мрачной уверенности в том, к чему всё идёт. — О-о-о, понимаю! Мужские разговоры! Секретики-секретики! — Мицури весело помахала им рукой, уже разворачиваясь, чтобы уйти. — Тогда желаю вам приятной беседы! И обязательно заходите ко мне в поместье позже! У меня есть еда! Много еды! Я приготовлю для вас самые вкусные онигири! Она быстрыми шагами удалилась по тропинке, продолжая махать рукой, пока её яркое хаори не скрылось за поворотом. Санеми так и остался стоять, намертво вцепившись в свой меч. Напряжение между ним и Обанаем достигло пика. Полная добрячка Мицури, сама того не ведая, вскрыла нарыв, который Санеми весь день пытался спрятать под слоем ярости. Вопреки ожиданиям Игуро, никакого взрыва, криков или крушения заборов не последовало. Санеми просто опустил голову. Его плечи безвольно опали, а рука, до этого судорожно сжимавшая рукоять катаны, медленно разжалась. Из его груди вырвался тяжелый, глухой вздох, больше похожий на хрип раненого зверя. — Я понятия не имею, Игуро... — тихо, почти безжизненно произнес Санеми, не поднимая глаз. — Я вообще не знаю, что мне с ней делать. С Юзуки. Она... она закрылась. Заперлась у себя в голове. Как мне её оттуда вытащить? Как мне её вернуть? Обанай внимательно посмотрел на друга. Видеть Шиназугаву — вечно яростного, готового броситься с клинком на любую несправедливость — настолько растерянным и беспомощным было непривычно. Игуро молчал, давая Санеми время перевести дух, а змея на его шее тихо зашипела, словно улавливая волны чужого отчаяния. — Не затягивай с этим, Санеми, — наконец спокойно, но твердо нарушил тишину Обанай. — долго отсиживаться, делая вид, что тебя это не касается, нельзя. Она сейчас травмирована. Да, она может злиться, может уходить в себя и отталкивать. Но твое присутствие ей сейчас необходимо, даже если она сама этого еще не понимает. Если ты совсем исчезнешь, её паранойя сожрет её окончательно. Санеми дернул щекой, но спорить не стал. Он понимал, что Игуро чертовски прав. — Мы воины, Шиназугава. Нас учили убивать демонов, а не склеивать разбитые души, — Обанай повернул голову в сторону дальнего крыла штаб-квартиры. — Сходи к Гёмэю. Он мудрее любого из нас. Он видит сердцем то, что мы не замечаем глазами. Он точно сможет помочь тебе найти правильные слова. Санеми ничего не ответил, лишь коротко кивнул. Слова друга осели внутри тяжелым камнем, но внутри наконец появилось подобие ориентира. Поздний вечер полностью вступил в свои права, когда Санеми добрался до окраины земель Корпуса, где тренировался Столп Камня. Здесь пахло сыростью, мхом и свежестью горной реки. Тишину этого места разрывал лишь оглушительный, мерный грохот колоссального водопада. Мощные потоки воды с сокрушительной силой обрушивались на острые камни, поднимая в воздух миллиарды мелких брызг, которые застывали в лунном свете серебряным туманом. Санеми остановился на краю тренировочной площадки. Прямо под безжалостными ледяными струями водопада, на гладком валуне, неподвижно сидел Гёмэй Химеджима. Его массивные четки медленно перекатывались в огромных ладонях, а по бледным щекам Столпа Камня, смешиваясь с речной водой, катились привычные слезы. Санеми замер, не решаясь сделать шаг вперед и нарушить эту монументальную молитву. Камни под его сапогами были склизкими от мха, а воздух вокруг — тяжелым и влажным. Он подошел к самому краю бурлящего потока и остановился, глядя на монументальную фигуру Столпа Камня. Ледяные брызги долетали до лица Шиназугавы, но он даже не морщился. Мерный стук крупных деревянных бусин на мгновение затих. Гёмэй не повернул головы, но его монументальные плечи едва заметно двинулись. — Наму Амида Буцу... Шиназугава? — низкий, рокочущий голос Химеджимы перекрыл даже тяжелый гул падающей воды. — Не ожидал тебя тут увидеть... Почему ты решил навестить меня? Санеми долго молчал. Он смотрел, как бешеная пена бьется о валуны, судорожно соображая, с чего начать. Вся его привычная гордость и резкость здесь, перед этой скалой Корпуса, казались глупыми и мелкими. Переборов вставший в горле ком, он заговорил. Ломаным, непривычно глухим голосом Санеми рассказал все, что произошло в ту злополучную ночь. Рассказал про свое опоздание, про то, в каком состоянии нашел девчонку у ворот, и про ту ледяную, пугающую пропасть, которая разверзлась между ними теперь. Гёмэй слушал не перебивая. Его четки замерли. Когда Санеми закончил, над водопадом снова повисла тяжелая тишина. Из закрытых, незрячих глаз Столпа Камня с новой силой покатились крупные слезы, теряясь в потоках речной воды. — Наму Амида Буцу... — Гёмэй скорбно опустил голову, искренне оплакивая чужую боль. — Цукиёми сейчас тяжело... Но без тебя ей будет еще тяжелее, Шиназугава. Химеджима медленно поднялся в полный рост прямо под давящими струями водопада, напоминая ожившее древнее божество. — Не притворяйся, что этого не было. Прими это. Почини руками, а не словами. Стань волной, что помогает китам найти дом, а этой бедной девочке... любимого человека, чтобы она его не забыла. От последнего слова у Шиназугавы перехватило дыхание. В горле встал колючий, удушающий ком. Он был готов к суровой нотации, к приказу взять себя в руки, к совету усилить тренировки — к чему угодно, но только не к такой обезоруживающей, интимной истине от самого старшего из Столпов. Санеми застыл. Ткань на его груди судорожно дернулась от глубокого вдоха. Он не нашелся, что ответить, да и любые слова сейчас разрушили бы этот момент. Столп Ветра лишь низко, со всей искренностью кивнул, тихо, едва слышно пробормотал: «Спасибо, Гёмэй-сан...», — и резко развернулся. Он уходил обратно в сторону жилых корпусов быстрой, но уже более уверенной поступью. Ветер трепал подол его хаори, но тяжесть на плечах больше не казалась мертвым грузом — теперь это был его ориентир.

***

Юзуки открыла глаза. Знойное утро, и его косые, янтарные лучи лениво ползли по деревянному полу палаты, согревая её лицо. Она не вскочила, как в прошлые дни. Просто медленно села на футоне, чувствуя, как тяжело даётся каждое мимолётное движение. Взгляд упал на правую руку, закованную в плотные лубки и белые бинты. Юзуки помедлила, а затем левой рукой потянула за край узла. Она начала медленно, виток за витком, разбинтовывать предплечье. Ткань шуршала в тишине комнаты, обнажая бледную кожу, покрытую багровыми кровоподтёками и глубокими следами от когтей Третьей Высшей Луны. Когда последний слой марли упал на татами, Юзуки попробовала осторожно согнуть пальцы. Острая, пульсирующая боль мгновенно прошила руку до самого плеча, заставив суставы онеметь. Из её груди вырвался лишь тихий, рваный вздох. Она до боли закусила нижнюю губу, сдерживая подступающий стон, но не проронила ни единого слова. Лишь замерла на пару секунд, пережидая вспышку, пока по лбу не прокатилась холодная капля пота. Боль была осязаемой. Она напоминала о том, что Юзуки всё ещё жива, как бы сильно её разум ни стремился к обратному. Превозмогая слабость, она поднялась. Медленно переоделась в чистое, простое юката, бережно продевая покалеченную руку в широкий рукав. Каждое движение было выверенным и пугающе спокойным. Она вышла на веранду. Сад уже покрылся утренним бризом, цикады постепенно пробуждались от сна. Юзуки подошла к самому краю настила и остановилась. Неподвижно, словно высеченная из бледного камня статуя, уставившись пустым взглядом в деревянный пол. Минута. Две. Пять. Она не двигалась, не шевелилась и почти не дышала, утопая в этой бесконечной, вязкой тишине.