Голос

После первого нападения что-то изменилось. Даниил не мог сказать точно, что именно, но он чувствовал это каждой клеткой своего тела. Воздух в замке стал плотнее, тяжелее — как перед грозой, когда небо темнеет, а тишина становится такой густой, что можно резать ножом. И в этой тишине поселилось что-то новое. Что-то, что прислушивалось. Что-то, что ждало. Эдвард теперь появлялся реже. Он всё ещё следил за Даниилом — Даниил чувствовал его взгляд даже тогда, когда не видел его самого, — но в библиотеку он заходил не каждый день. А когда заходил, то не садился на подоконник, как раньше. Он стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел. Молча. Долго. А потом уходил, не сказав ни слова. Даниил заметил, что пятно на груди Эдварда увеличилось. Оно больше не было размером с монету — теперь оно расползлось на ладонь, захватив часть плеча и спускаясь к животу. Эдвард старался скрывать его под рубашкой, но Даниил видел, как он морщится, когда двигает правой рукой, как прижимает ладонь к груди, когда думает, что никто не смотрит. Порча росла. И огонь в его глазах — тот самый, который так ярко горел во время нападения — теперь стал тише, как будто Эдвард экономил силы. Но Эдвард не жаловался. Он вообще перестал разговаривать с Даниилом. Только смотрел. И это молчание было тяжелее любых слов. Даниил продолжал искать. Он перерыл библиотеку от пола до потолка, прочитал десятки книг, просмотрел сотни страниц. Он находил упоминания о ритуалах, о кровных узах, о душах, запертых между мирами. Но нигде не было ответа на главный вопрос: как вернуться? Как разорвать связь? Как спастись самому — и, может быть, помочь им? А потом начался голос. Это случилось на шестой день. Или на седьмой. Даниил уже перестал считать. Он сидел в библиотеке, перечитывая дневник леди Виктории в третий раз, когда услышал его впервые. Не ушами — чем-то другим. Голос звучал прямо в голове, минуя барабанные перепонки, минуя сознание, врезаясь прямо в мысли, как нож в масло. Ты зря тратишь время. Даниил вздрогнул и выронил дневник. Он упал на пол с глухим стуком, и звук показался неестественно громким в тишине библиотеки. Даниил огляделся — вокруг никого. Только стеллажи с книгами, пыльные, старые, молчаливые. Только окна, за которыми застыл серый свет. Только его собственное дыхание, которое стало слишком быстрым, слишком громким. — Кто здесь? — спросил он вслух. Голос его прозвучал тонко, испуганно — он сам себя не узнал. Я здесь. В тебе. Или ты забыл, чья кровь течёт в твоих жилах? Голос был тихим, вкрадчивым, и он шёл не извне — изнутри. Из самой глубины, куда не добирается сознание. Он был гладким, как отполированный камень, и скользким, как змея. В нём не было злобы — было что-то похуже. Уверенность. Знание того, что он уже победил, ещё не начав бой. И ещё — странное тепло, которое не имело ничего общего с огнём Эдварда. Это тепло было липким, тягучим, как смола. Даниил вскочил, отодвинув стул. Стул с грохотом упал на пол, но Даниил не обратил на это внимания. Стена за спиной была холодной, твёрдой, но это не приносило утешения. Голос был внутри. Не в ушах — в голове, в груди, в самом центре его существа. Он резонировал с костями, с кровью, с каждой клеткой, напоминая о том, что они одной природы. Одной крови. Одной тьмы. — Убирайся, — сказал Даниил вслух. — Ты не я. О, но мы так похожи. Мы носим одну кровь. Мы связаны, мальчик. Связаны крепче, чем ты с этими мертвецами. Они тебя ненавидят. А я — я твой единственный настоящий друг здесь. Даниил зажмурился, зажал уши руками, но голос не стал тише. Он звучал прямо в мозгу, ласковый, вкрадчивый, как отец, который успокаивает ребёнка перед тем, как сделать больно. От этого контраста — нежности и скрытой угрозы — становилось только страшнее. Он чувствовал, как голос скользит по его мыслям, перебирает их, как вещи в чужом шкафу, оценивая, что можно использовать. Ты хочешь вернуться? Я помогу. Только сделай то, что я скажу. Небольшое. Простое. — Я не буду ничего делать, — прошептал Даниил, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Ты убил их. Ты сжёг их. Я освободил их. От этого мира, от лжи, от добродетели, которой они прикрывали свою гордыню. Они помогали бедным, да. А знаешь, почему? Потому что им нравилось чувствовать себя богами. Решать, кто достоин жизни, а кто нет. Я дал им то, чего они заслуживали. Даниил открыл глаза. Руки его дрожали, но он заставил себя выпрямиться. Он думал о портрете. О лицах, которые смотрели на него с такой теплотой. О леди Виктории, которая держала его за плечо и говорила «дай ему время». Об Эдварде, который встал между ним и тенью, даже не думая о себе. Об огне в его глазах — настоящем, живом, не таком, как этот липкий холодный голос. — Ты убийца, — сказал он, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — И ты не будешь говорить через меня. Голос затих. На секунду. На одну короткую секунду Даниил поверил, что победил. Он выдохнул, расслабил плечи, даже позволил себе улыбнуться — слабой, неуверенной улыбкой человека, который только что отбил первую атаку. Но потом внутри него что-то шевельнулось. Не слово, не мысль — чувство. Чужое, тёмное, тягучее, как смола. Оно разлилось по груди, сжало сердце, поднялось к горлу. Оно было тёплым — не горячим, нет, а именно тёплым, почти уютным, и от этого становилось ещё страшнее. Потому что это тепло не было его собственным. Это было чужое тепло. Тепло того, кто хотел занять его место. А потом голос вернулся. Но теперь он звучал иначе — не в голове, а где-то в груди, в самом центре. И Даниил почувствовал, как его собственные мысли начинают путаться, как чужие слова поднимаются откуда-то из глубины, готовые сорваться с языка. Ты думаешь, что они хорошие? — прошептал голос, и в нём слышалась усмешка. — Посмотри на них повнимательнее. У каждого свой секрет. У каждого свой грех. Даже у твоего нового друга, который так героически принимает удары на себя. Думаешь, он такой чистый? Даниил замотал головой, пытаясь вытряхнуть голос, но он не уходил. — Замолчи, — прошептал Даниил. — Замолчи. Или ты боишься узнать правду? Даниил сжал виски, вдавил пальцы в кожу так сильно, что почувчал боль. Боль помогала. Боль возвращала его в реальность, напоминала, что он ещё жив, что он ещё может чувствовать. Голос затих. Но Даниил знал — это не конец. Это только начало. В тот вечер он не пошёл в столовую. Он остался в библиотеке, сидел на полу, прислонившись спиной к шкафу, и смотрел в одну точку. Мысли путались, голова гудела, а в груди всё ещё пульсировало чужое тепло. Он не знал, сколько просидел так. Может, час. Может, больше. Когда он наконец поднялся, ноги затекли, а в голове было пусто — не та пустота, которая бывает после сна, а та, которая остаётся, когда из тебя вынули что-то важное. Он вышел в коридор и побрёл куда-то, сам не зная куда. Ноги несли его сами, как по проторённой дорожке. Он прошёл мимо библиотеки, мимо лестницы на второй этаж, мимо зала с гобеленами. И вдруг понял, куда идёт. В столовую. Он не хотел туда идти. Он не помнил, как принял это решение. Но его ноги уже повернули в нужную сторону, и он шёл, не в силах остановиться. В груди пульсировало чужое тепло, и оно направляло его. В столовой семья собиралась на свой вечерний ритуал. Граф сидел во главе стола, перебирая несуществующие бумаги. Леди Виктория — рядом, с иглой в руке, вышивающей кружево, которое исчезнет к утру. Амели с книгой на коленях читала вслух — стихи о весне, о любви, о том, чего у них больше никогда не будет. Её голос был мягким, спокойным, и он наполнил коридор, когда Даниил подошёл к дверям. Эдвард, как всегда, стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. На его руках, там, где рукава задирались, виднелись тёмные пятна — порча, которая росла с каждым днём. Сегодня их было больше, чем вчера. И он выглядел уставшим — плечи опущены, голова чуть наклонена, пальцы сжимают подоконник. Огонь в его глазах был сегодня тусклым, едва тлеющим — он отдал слишком много силы во время нападения. Даниил вошёл. Все головы повернулись к нему. Леди Виктория улыбнулась — мягко, ободряюще, как всегда. Граф кивнул, приглашая сесть — вежливо, но без особого тепла. Амели отложила книгу и посмотрела на него с любопытством — она вообще смотрела на него чаще других, как будто пыталась понять, кто он такой и зачем здесь. Эдвард даже не повернулся. Но Даниил видел, как напряглись его плечи. Как пальцы, лежащие на подоконнике, сжались в кулаки. Он знал, что Эдвард слушает. Эдвард всегда слушал. — Я хотел… — начал Даниил. И в этот момент внутри него что-то толкнуло. Не боль. Не холод. Толчок — как будто кто-то взял его за плечи и дёрнул вперёд. Его рот открылся сам собой, язык зашевелился без его воли, и вдруг он услышал свой собственный голос, произносящий совсем не то, что он хотел сказать. Он слышал себя как будто со стороны — и не мог остановиться. Слова лились сами, гладкие, уверенные, ядовитые, каждое слово — как капля яда. — …сказать, что вы тратите время. Все вы. Вы сидите здесь каждый вечер, делаете вид, что вы семья, что вы живы. Но вы мёртвы. Вы сгорели. И никто вас не спас. Тишина стала абсолютной. Даже Амели, которая обычно не показывала эмоций, замерла с открытым ртом. Её книга упала на пол, но она не заметила. Граф медленно поднял голову, и в его глазах Даниил увидел не гнев — боль. Старую, знакомую боль, которую он, казалось, носил в себе все эти годы. Леди Виктория медленно опустила руку, которой тянулась к нему. Её лицо побелело, пальцы задрожали. А Эдвард… Эдвард медленно повернулся. Огонь в его глазах, который был тусклым и едва тлеющим, вспыхнул мгновенно. Не тёплый каминный огонь, не угли — пожар. Настоящий, всепожирающий, неконтролируемый. Пламя вырвалось из-под век, заполнило всё пространство глазниц, и на секунду Даниилу показалось, что он снова видит картину, охваченную огнём. Воздух вокруг Эдварда стал горячим, сухим, и Даниил почувствовал запах гари — не тот, который оставлял демон, а другой, чистый, как от костра. Он смотрел на Даниила с выражением, которое Даниил уже видел в первую ночь — смесь ненависти и боли. Но сейчас в нём было что-то ещё. Разочарование. Словно он ждал этого — и всё равно больно. Словно он надеялся, что Даниил окажется другим, и эта надежда только что разбилась вдребезги. — Так вот ты какой, — тихо сказал Эдвард. — Настоящий. — Я не… — попытался сказать Даниил, но язык не слушался. Внутри него кто-то смеялся — тихо, довольно, смакуя каждое слово. Чужой смех звучал в его голове, и он ничего не мог с этим сделать. — Ты прав, — сказал Эдвард. Он отлепился от окна и пошёл к двери, не глядя ни на кого. Его шаги были тяжёлыми, медленными, как у человека, который несёт на плечах непосильный груз. Огонь в его глазах всё ещё пылал, но теперь в нём было что-то ещё — усталость. Глубокая, вековая усталость. — Мы мёртвы. Мы сгорели. А ты — живой. И ты носишь его кровь. И ты говоришь его словами. — Эдвард, — окликнула его леди Виктория, но он не обернулся. — Оставь его, матушка. — Голос Эдварда был пустым, как выжженная земля, с которой ушла вся жизнь. — Он сказал правду. В конце концов, мы сами виноваты. Доверяли не тем людям. Продолжаем доверять. Он вышел, не оглядываясь. Дверь за ним закрылась с тихим стуком, и этот звук показался Даниилу громче любого крика. Но перед тем, как дверь закрылась, Даниил успел увидеть — огонь в его глазах на секунду вспыхнул ярче, а потом погас. Совсем. На секунду глаза Эдварда стали пустыми, мёртвыми, как у обычного призрака. А потом дверь закрылась. Даниил стоял посреди столовой, чувствуя, как чужое веселье пульсирует в его груди, и не мог пошевелиться. Он хотел закричать, что это не он. Что его заставили. Что он никогда бы так не сказал. Но язык не слушался. Голос не возвращался. По щеке скатилась слеза. Потом ещё одна. И ещё. Он стоял и плакал, а чужая радость внутри него становилась всё сильнее. Леди Виктория подошла к нему. Она смотрела пристально, и в её глазах не было обиды — только понимание. Она уже всё поняла. Она, может быть, поняла раньше, чем он сам. — Это не ты говорил, — сказала она тихо. Даниил смог только кивнуть. Слёзы текли по его щекам, он не мог их остановить. — Он в тебе, — сказала леди Виктория. — Он чувствует тебя. И он будет пытаться говорить твоим голосом. Но ты должен помнить: ты — это не он. Твоя кровь не определяет тебя. — Как мне бороться? — прошептал Даниил. Голос его дрожал. — Не знаю, — ответила она. — Но ты не один. Она положила руку ему на плечо — тёплую, живую, настоящую — и улыбнулась той же грустной улыбкой, которая, казалось, была её единственным оружием против всего этого кошмара. В её глазах светилось что-то, что Даниил не мог назвать — может быть, надежда. Может быть, просто усталость. — Иди, — сказала она. — Найди его. Он злится, но он поймёт. Он умнее, чем кажется. Даниил кивнул, вытер слёзы рукавом и вышел из столовой. В коридоре было темно и холодно. Он пошёл туда, куда, как он знал, ушёл Эдвард. В восточную башню. Он поднимался по винтовой лестнице медленно, не зная, что скажет, не зная, захочет ли Эдвард его слушать. В голове всё ещё отдавался чужой смех, но теперь он был тише — демон затаился, наблюдал, ждал. Он хотел посмотреть, что будет дальше. Хотел посмотреть, как Даниил будет выкручиваться из ситуации, которую сам же и создал. На каждой ступеньке он чувствовал запах дыма — не того, что оставлял демон, а другого, чистого, похожего на запах камина. Это был запах Эдварда. Огня в его глазах. Он поднялся наверх и толкнул тяжёлую дубовую дверь.