Коридоры гнева

Даниил нашёл Эдварда в восточной башне. Туда вела узкая винтовая лестница, каждая ступенька которой была стёрта сотнями лет. Камень был тёплым на ощупь — или, может быть, это Даниилу казалось, потому что он поднимался быстро, почти бегом, и кровь стучала в висках. Стены башни были голыми, без гобеленов и картин, только кое-где виднелись углубления, где когда-то стояли свечи. Воздух здесь был холоднее, чем в остальном замке, и пахло здесь иначе — сыростью и чем-то металлическим, как перед грозой. И ещё — едва уловимым запахом дыма, который, казалось, исходил от самих камней. Он поднимался медленно, не зная, что скажет, не зная, захочет ли Эдвард его слушать. В голове всё ещё отдавался чужой смех, но теперь он был тише — демон затаился, наблюдал, ждал. Он хотел посмотреть, что будет дальше. Хотел посмотреть, как Даниил будет выкручиваться из ситуации, которую сам же и создал. Но в груди, там, где ещё недавно пульсировало чужое тепло, теперь была только пустота. И страх. И ещё — странное чувство, похожее на вину, хотя он знал, что это не его вина. Эдвард сидел на подоконнике узкого окна, глядя в темноту. Света здесь было меньше, чем в других частях замка — только серая полоска, пробивающаяся сквозь мутное стекло. Его кулаки были сжаты, плечи напряжены, и весь он был как сжатая пружина — готовый либо взорваться, либо сломаться. На его руках, там, где рукава задирались, виднелись тёмные пятна — порча, которая росла с каждым днём. Их стало больше, чем в прошлый раз. И на шее, там, где ворот рубашки расходился, тоже появилось новое пятно — маленькое, но отчётливое. Огонь в его глазах… его почти не было. Только маленькие искры, которые вспыхивали и гасли, как угли, которые вот-вот погаснут окончательно. Даниил никогда не видел его таким. Даже в первую ночь, когда он душил его, огонь был ярким — злым, но живым. Сейчас он едва теплился. — Уйди, — сказал Эдвард, не оборачиваясь. Голос его был глухим, безжизненным, как у человека, который устал настолько, что ему уже всё равно. — Не могу, — ответил Даниил. Голос его ещё дрожал, но внутри было тихо — демон затаился, словно наблюдал, что будет дальше. — Это был не я. — Я знаю. Даниил замер. Он не ожидал этого. Он готовился к крику, к новому удару, к новым обвинениям — но не к этому. Не к тихому, усталому «я знаю». Это было хуже, чем крик. Крик можно было выдержать. А это… это было признание того, что Эдвард уже всё понял, и ему от этого не легче. — Знаешь? Эдвард медленно повернулся. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени — хотя призраки не должны выглядеть уставшими. Но Эдвард выглядел. На его щеке, там, где кожа была чистой вчера, сегодня виднелось новое тёмное пятно — небольшое, но отчётливое. Порча поднималась выше. Она больше не пряталась под одеждой — она выползала на свет, показывая, что время на исходе. Но самое главное — в его взгляде не было ненависти. Была усталость. Такая глубокая, что Даниилу стало страшно не за себя, а за него. И огонь в его глазах — те самые искры, которые ещё теплились — на секунду вспыхнули ярче, когда он посмотрел на Даниила. Не от ненависти. От чего-то другого. — Моя мать сказала мне, — ответил Эдвард. — Она чувствует такие вещи. Она сказала, что ты не контролировал свои слова. Что это говорил он. Он помолчал. Провёл рукой по лицу — не прогоняя усталость, а просто потому, что не знал, куда деть руки. — Я хотел тебя ударить. В тот момент. Я хотел… Он не закончил. Он сжал кулак, ударил им по подоконнику, и Даниил услышал, как треснул камень. Не призрачный эффект — реальный, настоящий камень. По руке Эдварда побежала трещина — не кровь, а что-то другое, чёрное, похожее на сажу. Кожа вокруг трещины потемнела, стала почти чёрной, как будто заражённой. Порча отозвалась на его гнев, как живая, как зверь, который только и ждал момента, чтобы проявить себя. И вместе с порчей отозвался огонь — на секунду его кулак вспыхнул, но тут же погас. Даниил сделал шаг вперёд, не думая. — Ты ранил себя. — Это не рана, — сказал Эдвард, глядя на свою руку. — Это порча. Она остаётся, когда я сдерживаю гнев. Когда не даю ему управлять мной. Она не заживёт. Никогда. Он посмотрел на Даниила. В его глазах не было жалости к себе — только принятие. Огонь в них снова стал едва заметным. — Я не могу отличить, — сказал он глухо. — Когда ты говоришь, я не знаю — это ты или он. И это сводит меня с ума. Потому что я смотрю на тебя и вижу его. Я слышу твой голос и слышу его. И я не могу… я не могу понять, где кончаешься ты и начинается он. — Я тоже не могу, — тихо сказал Даниил. — Он во мне. Он говорит моим голосом. Я не знаю, как его остановить. Эдвард посмотрел на него. Долго. Пристально. И в этом взгляде было что-то, чего Даниил не видел раньше — не ненависть, не презрение, а что-то похожее на признание. Или на начало признания. Как будто Эдвард видел его впервые — не как носителя чужой крови, а как человека, который так же испуган и потерян, как и он сам. — Ты дрожишь, — сказал Эдвард. — Да, — ответил Даниил. — Я боюсь. Я не знаю, что делать. Я не знаю, как вернуться. Я не знаю, как избавиться от него. Я не знаю… — голос его сорвался. — Я не знаю, перестану ли я быть собой. Он замолчал. В башне было тихо, только ветер гулял где-то за окнами, завывая в щелях старых камней. Даниил стоял, чувствуя, как дрожат его колени, и ждал. Не знал, чего именно — может быть, удара. Может быть, новых обвинений. Эдвард спустился с подоконника. Подошёл ближе — не вплотную, но ближе, чем когда-либо раньше. Он смотрел на Даниила, и его лицо было сложным, как ребус, который он пытался разгадать уже сто лет. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, сомнение. Может быть, неуверенность. Огонь в них вспыхнул чуть ярче — не пожар, а скорее искра надежды. — Ты не он, — сказал Эдвард. Это прозвучало не как вопрос — как утверждение. Как решение, которое он принял после долгой борьбы с самим собой. — Я не знаю, почему я в этом уверен. Но я знаю. Он протянул руку — здоровую, не ту, что была покрыта чернотой. Не для удара — для чего-то другого. Ладонь его была открытой, пальцы чуть дрожали. На кончиках пальцев вспыхнули маленькие огоньки — золотистые, тёплые, совсем не страшные. — Если он попытается говорить твоим голосом снова, скажи мне. Я научусь отличать. Я должен научиться. Даниил посмотрел на протянутую руку. Потом на лицо Эдварда. Он увидел не призрака из страшных историй, не убийцу из первой ночи. Он увидел человека, который потерял всё, который носит в себе боль, которая не утихает столетиями, и который сейчас делал что-то невероятно трудное: протягивал руку тому, в ком течёт кровь его врага. Даниил пожал её. Ладонь Эдварда была холодной, но хватка — твёрдой. И когда их руки соприкоснулись, Даниил почувствовал тепло — не то, липкое и чужое, которое оставлял демон, а настоящее, живое, как от камина. Огонь Эдварда. — Я попробую, — сказал Даниил. — Попробуй, — ответил Эдвард. — А я попробую не убить тебя, если он скажет что-то ещё. Он почти улыбнулся. Криво, болезненно, но это была попытка. Уголки его губ дрогнули, и на секунду Даниилу показалось, что он видит того человека с портрета — молодого, серьёзного, с рукой на спинке материнского кресла. И огонь в его глазах стал тёплым — как камин, как дом. Внизу, где-то глубоко под замком, раздался звук. Тихий, мокрый, похожий на смех. Демон наблюдал за ними. Демон ждал. И, кажется, он был недоволен тем, что видел. Эдвард отпустил руку Даниила и посмотрел в пол, будто мог видеть сквозь камень. — Он знает, — сказал он. — Он знает, что мы говорим о нём. И ему это не нравится. — Что он такое? — спросил Даниил. Эдвард помолчал. Подошёл к окну, посмотрел в темноту. За стеклом было ничего — только серая мгла, которая никогда не рассеивалась. — Он был человеком. Как ты. Как я. — Голос Эдварда был тихим, задумчивым. — Но он заключил сделку. С чем-то, что было здесь до нас. Он принёс нас в жертву, чтобы получить силу. И теперь он застрял здесь — не живой, не мёртвый. Питается страхом, злостью, болью. Питается тем, что разъедает нас изнутри. Он обернулся и посмотрел на Даниила. Огонь в его глазах снова стал ярче — не пожар, а скорее решимость. — И теперь он хочет питаться тобой. Внизу снова раздался смех — громче, ближе, почти под ногами. Даниил почувствовал, как внутри него что-то шевельнулось. Демон проснулся. Демон слушал. — Нам нужно что-то делать, — сказал Даниил. — Да, — ответил Эдвард. — Нужно. Они стояли рядом в тёмной башне, живые и мёртвые, враги и союзники, и слушали, как в глубине замка просыпается зло, которое они должны были победить. Вместе. На следующее утро — или то, что здесь считалось утром — Даниил проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. — Вставай, — голос Эдварда был резким, напряжённым. — Вставай сейчас же. Даниил открыл глаза. Эдвард стоял над ним, и в его лице было что-то, чего Даниил не видел раньше. Не гнев. Не усталость. Тревогу. Огонь в его глазах горел ярко, ровно — как факел, зажжённый в темноте. — Что случилось? — Он снова придёт, — сказал Эдвард. — Я чувствую его. Он злится после вчерашнего. Он хочет показать, кто здесь хозяин. Даниил сел, протирая глаза. Он спал в библиотеке — последние дни он вообще редко уходил из неё. Книги стали его убежищем, его защитой от мира, который сошёл с ума. — Что мне делать? — Держаться рядом со мной, — ответил Эдвард. — И не слушать его. Что бы он ни говорил — не слушай. Он помолчал. — И не отвечай. Они вышли в коридор. Эдвард шёл впереди, и Даниил заметил, как он прижимает руку к груди — туда, где под рубашкой скрывалась порча. Его движения были скованными, как у человека, который привык к боли, но не может её игнорировать. Но огонь на его ладонях — Даниил видел его краем глаза — пульсировал в такт его шагам, готовый вспыхнуть в любой момент. Они прошли через весь замок — мимо столовой, мимо гостиной, мимо лестницы, ведущей в подвал. Эдвард вёл Даниила куда-то, и Даниил не спрашивал куда. Он просто шёл следом, доверяя — впервые за всё время. Они остановились перед высокой дверью в дальнем конце коридора. Дверь была массивной, дубовой, с коваными петлями, покрытыми ржавчиной. Эдвард толкнул её, и она открылась с протяжным скрипом. За дверью оказалась небольшая комната — бывшая молельня. Вдоль стен стояли скамьи, в дальнем конце — алтарь, покрытый белой тканью, которая пожелтела от времени. На алтаре стояла старая икона, почти стёршаяся от времени, с едва различимыми ликами святых. — Здесь безопаснее, — сказал Эдвард. — Он не любит это место. — Почему? — Потому что здесь когда-то молились. А он не выносит молитв. И здесь… — он поднял руку, и на ладони вспыхнул огонь, золотистый и тёплый, — здесь мой огонь сильнее. Они сели на одну из скамей. Эдвард — прямо, держа спину неестественно ровно, как солдат на построении. Даниил — расслабленно, положив руки на колени. — Расскажи мне о нём, — попросил Даниил. — Об убийце. Каким он был? Эдвард долго молчал. Огонь в его глазах замер — ни ярче, ни тусклее, просто застыл, как будто он ушёл внутрь себя. — Тихим, — сказал он наконец. — Он был тихим. Приходил, садился в углу, пил вино. Никогда не повышал голоса. Все думали, что он просто торговец. Отец говорил о нём — «хороший человек, надёжный». А он ждал. — Чего ждал? — Момента, когда мы все соберёмся вместе. Он знал, что в тот вечер мы будем дома. Он всё спланировал. Каждую деталь. Голос Эдварда стал тише, почти шёпотом. Огонь в его глазах вспыхнул ярче — не пожар, но гнев. — Я видел его в ту ночь. Он стоял у дверей и смотрел, как мы горим. И улыбался. Он улыбался, пока мы кричали. Даниил не нашёл слов. Что можно сказать человеку, который пережил такое? «Мне жаль»? Слишком мало. «Это ужасно»? Слишком банально. Он просто сидел рядом и молчал. Эдвард, кажется, понял. Он не обиделся на молчание. — Спасибо, — сказал он тихо. — Что не говоришь «всё будет хорошо». Не будет. Но ты хотя бы не врёшь. Они сидели в тишине, и в этой тишине не было напряжения. Было что-то другое — может быть, первый шаг к чему-то новому. Он пришёл через час. Даниил почувствовал его раньше, чем увидел. Воздух в молельне стал тяжелее, холоднее, и запах — тот самый запах гари и серы — заполнил комнату, проникая сквозь щели в дверях и окнах. Даниил закашлялся — запах был едким, горьким, он оседал на языке и не хотел уходить. Тень вырвалась из-под пола — чёрная, маслянистая, огромная. Она выросла прямо перед алтарём, заслоняя икону, и Даниил увидел в ней очертания — не лица, а фигуры. Человеческой фигуры. Слишком высокой, слишком тонкой, слишком чёрной. В ней не было ничего живого — только пустота, только холод, только желание забрать, уничтожить, поглотить. Она метнулась к Даниилу, но Эдвард был быстрее. Он вскочил со скамьи и встал между Даниилом и тенью, заслонив его собой. Его руки вспыхнули — огонь вырвался из ладоней, из пальцев, из каждого миллиметра кожи, освещая молельню золотисто-красным светом. Тень ударила в него, и Даниил услышал, как хрустнули кости — или что-то, что было вместо костей у призрака. Эдвард замер, его лицо побелело, но он не отступил. — Убирайся, — прохрипел он. — Ты не получишь его. Он схватил тень. Даниил видел, как его горящие руки вцепились в чёрную массу, как огонь и тьма столкнулись, зашипели, засвистели. Тень билась в его руках, пытаясь вырваться, но Эдвард держал её. Порча расползалась по его телу, оставляя новые чёрные пятна, но огонь на его руках не гас. — Эдвард! — закричал Даниил, вскакивая. — Не подходи! — рявкнул Эдвард, не оборачиваясь. — Не подходи! Тень взвизгнула — высоко, тонко, как раненый зверь — и исчезла. Растворилась в воздухе, оставив после себя только запах гари и серы. Огонь на руках Эдварда погас. Эдвард пошатнулся и упал на колени. Даниил подбежал к нему, опустился рядом. Он не знал, что делать — как помочь, к чему прикоснуться. Руки Эдварда были чёрными до локтей, на груди расплылось огромное пятно, которое пульсировало, как живое. Порча покрывала его лицо, шею, плечи — везде, где была кожа. Но огонь в его глазах не погас. Он был слабым, едва тлеющим, но он был. — Ты идиот, — сказал Даниил. Голос его дрожал. — Ты мог… — Я не мог позволить ему достать тебя, — перебил Эдвард. Голос его был слабым, но он всё ещё пытался усмехаться. — Если он вселится в тебя, мы все пропали. Он попытался встать, но ноги не слушались. Даниил подхватил его под руку, помог подняться. Эдвард опёрся на него, тяжело дыша. Огонь на его ладонях вспыхнул на секунду — и погас. — Спасибо, — сказал Даниил. — Не благодари, — ответил Эдвард. — Я делаю это не ради тебя. Они стояли так несколько секунд — живые и мёртвые, опираясь друг на друга, в тишине старой молельни. Даниил чувствовал жар, исходящий от тела Эдварда — не тот, который оставлял демон, а настоящий, живой, как от камина. А потом Эдвард отстранился, выпрямился и пошёл к выходу, не оглядываясь. — Пошли, — сказал он. — Нужно найти способ отправить тебя домой. Пока я ещё могу держать его. Даниил пошёл следом. В коридоре было холодно и темно. Но в груди у Даниила — в том самом месте, куда ударила тень в первый раз — больше не было пустоты. Там было что-то тёплое. Огонь. Не тот, который сжигал. А тот, который защищал.