Глава 2. Инструкция для трупа

Утром Кешу разбудил пинок. Не сильный, но точный — в рёбра, с такой стороны, где уже болело от бетонного пола. Он открыл глаза и увидел над собой бригадира. Того самого мужика в телогрейке. Звали его, кажется, Гена. Или Жора. Или никак. В мастерской имена были не нужны. Здесь были клички: Косой, Шило, Мясник, Культя. Кеша пока был просто «новый». — Вставай, расходник, — сказал бригадир. — Бабай ждать не любит. Кеша сел. Спина затекла. Голова гудела. Во рту было такое ощущение, будто там ночевала крыса и описалась от страха. Он попытался вспомнить, когда ел в последний раз. Не получилось. Бригадир бросил ему на колени мятый лист бумаги. Бумага была в коричневых пятнах. Кеша сначала подумал — ржавчина. Потом понял. Кровь. Засохшая, старая, но кровь. — Читай, — сказал бригадир. — Вслух. Кеша развернул лист. Текст был написан от руки, печатными буквами, криво, с кляксами. Но разобрать можно. Он начал читать: — «Техника безопасности. Филиал „Бабай-2“. Пункт первый. Бабай всегда прав. Если Бабай не прав — смотри пункт первый». Кеша хмыкнул. Шутка. — Читай дальше, — без выражения сказал бригадир. — «Пункт второй. Твоя жизнь стоит ровно 580 грамм. Ни граммом больше. Ни граммом меньше. Если ты весишь больше — тебя подсушат. Если меньше — доложат костной мукой». Кеша поднял глаза. — Это прикол? Бригадир не ответил. Просто смотрел. Кеша читал дальше. Пункт про скотч как религию. Пункт про то, что плакать можно, но слёзы — в банку. Пункт про то, что срать только в ведро с ТГ-40. С каждым новым абзацем лицо Кеши вытягивалось. Он думал, что это тест на психическую устойчивость. Или дедовщина. Где-то на четвёртой странице он наткнулся на подпись: «Ознакомлен. Кровь». И рядом — отпечаток пальца. Точнее, культи. — Это всё всерьёз? — спросил Кеша. Бригадир вздохнул. Достал из кармана ржавый нож. Положил на стол. — А ты как думаешь? Кеша посмотрел на нож. Потом на свою левую руку. Потом на бригадира. — Я не буду… — Будешь, — перебил бригадир. — Не ты первый. Не ты последний. Давай, Кеша. Будь мужиком. Это быстрее, чем кажется. Кеша хотел встать и уйти. Но куда? Выход был за железной дверью, которая, как он подозревал, запиралась снаружи. А даже если нет — на улице холод, голод и мусорные баки. Здесь хотя бы баланда и матрас. И смысл. Какой-никакой. Он взял нож. — Какой палец? — спросил голосом, который не узнал. — Мизинец, — сказал бригадир. — Левой руки. Для мерной ложки. — Без анестезии? — Анестезия — в твоей голове. Представь, что тебе уже отрезали. Будет меньше больно. Кеша представил. Стало ещё страшнее. Он резал неловко. Первый раз в жизни. Сначала не получалось — нож тупой, кожа скользкая от пота. Потом бригадир накрыл его руку своей и надавил. Хруст. Кеша не закричал. Только выдохнул громко, как будто нырнул в ледяную воду. Кровь хлынула на стол, на бумагу, на бетонный пол. — Молодец, — сказал бригадир. — Теперь зажми. Тряпкой. И подпиши журнал. Он протянул Кеше общую тетрадь. Страницы были исписаны кровью. Разные оттенки: свежая алая, тёмная бордовая, почти чёрная засохшая. Подписи. Отпечатки. Клички. Кеша обмакнул культю в собственную кровь и поставил отпечаток в пустой строке. «Кеша» написать не успел. Бригадир забрал тетрадь. — Всё. Ты теперь свой. Иди к столу. Покажу, как банки собирать. --- Станок Кеши — так назывался его участок стола — был в дальнем углу. Рядом стояли вёдра. Три больших, ржавых, с надписями, выжженными на коже, которая была натянута на железо. Кеша старался не думать о том, чья это кожа. — Смотри, — сказал бригадир. — Берёшь банку. Пустую. Отрезаешь верх. Он показал. Быстро, чётко, как автомат. Кеша попробовал повторить — получилось криво, но в целом терпимо. — Теперь лепёшка пластида. Из того ведра. Лепишь руками. Кладёшь на дно. Кеша засунул руку в ведро. Пластид был липким, тёплым, пахло чем-то химическим и сладким. Он слепил комок. Положил на дно. — Хорошо. Теперь поворачиваешься. Видишь вёдра? Морская смесь — серая. ТГ-40 — чёрная. Не перепутай. — А если перепутаю? — Увидишь. Кеша решил не проверять. Он взял свою новую мерную ложку. Свой же мизинец, который уже начал синеть и холодеть. Зачерпнул три ложки серой пыли. Одну — чёрной. Ссыпал в банку. — Теперь трамбуй. Скалка — вон там. Скалка оказалась бедренной костью. Кеша не спросил чьей. Просто начал давить. Сначала легко, потом сильнее. Смесь поддавалась, утрамбовывалась, становилась твёрже. Кеша давил, пока не заболели плечи. Потом ещё. — Ещё, — сказал бригадир. — В камень. Чтобы ни единой молекулы воздуха не осталось. Кеша навалился всем телом. Кость скрипнула. Смесь застыла. — Снова лепёшку. Снова три и одну. Снова трамбуй. Так повторялось много раз. Кеша перестал считать. Он превратился в механизм. Лепи, сыпь, дави, лепи, сыпь, дави. Пальцы (те, что остались) стёрлись в кровь. Ладони покрылись мозолями. Спина ныла. Глаза слезились от пыли. Когда банка наполнилась до краёв, Кеша выпрямился. У него кружилась голова. Он не знал, сколько прошло времени. Час? Три? День? — Загибай края, — сказал бригадир. — Чем? — Веками. Кеша замер. — Ты серьёзно? Бригадир пожал плечами. — Можешь зубами. Но веками надёжнее. Проверено. Кеша посмотрел на банку. На острые края жести. На свою первую работу. Он закрыл глаза. Прижался лицом к краю. Надавил. Жесть впилась в кожу век. Кеша зажмурился сильнее. Кровь потекла по щекам. Край загнулся. Он открыл глаза. Перед ним была почти готовая банка. Кривая, в пятнах крови, с отпечатками пальцев на скотче (скотч он потом намотал, три слоя, как учили). Но банка. — Весы, — сказал бригадир. Кеша понёс банку к углу. Там стояли старые мясницкие весы. На крюке болталась чья-то рука. Кеша повесил банку на руку. Пальцы руки сжались, удерживая груз. Стрелка дёрнулась. Замерла. 580. Ровно. Бригадир посмотрел на весы. Потом на Кешу. Впервые за утро на его лице появилось что-то похожее на уважение. — Живи до завтра, — сказал он. И ушёл. Кеша остался стоять у весов. Его трясло. Левая рука пульсировала болью. Веки саднили. В груди горело. Он посмотрел на готовую банку. Скотч блестел под лампой. Внутри — 580 грамм смерти. Его смерти. Которую он недодал. — Я отсюда выберусь, — сказал Кеша тихо, так, чтобы никто не услышал. Никто не услышал. Потому что в этот момент где-то в другом конце цеха взорвался сборщик. Звук был глухой, мокрый. И сразу запахло палёным мясом и скотчем. Кеша не обернулся. Он смотрел на свою банку и впервые за долгое время чувствовал себя живым.