Глава 3. Баланда и скотч

После первой банки Кешу стошнило. Он отошёл к стене, согнулся пополам, и его вывернуло желчью и водой. Ничего другого в желудке не было. Рвало сухо, больно, с хрипом. Бригадир (Кеша наконец запомнил — его звали Геной, хотя в мастерской все звали его просто «Борода», потому что из растительности на лице у него остались только грязные седые клочья) похлопал его по спине. — Пройдёт, — сказал Борода. — Первые дни всегда так. Организм привыкает к запаху. — К какому запаху? — прохрипел Кеша. — К запаху собственной смерти. Борода ушёл. Кеша вытер рот рукавом. Посмотрел на свою левую руку. Мизинца не было. Культя замотана грязным бинтом (Борода бросил ему бинт, даже не взглянув). Кровь пропитала ткань, но уже не текла. «Могло быть хуже», — подумал Кеша. — «Могли отрезать указательный. Или большой. Без мизинца ещё можно жить». Он не знал, что через месяц ему отрежут ещё три. --- В обед (Кеша понял, что это обед, потому что рабочие оторвались от столов и потянулись к углу, где стояло ведро) Борода крикнул: — Новый, к нам. Кеша подошёл. Ведро оказалось наполнено серой мутной жижей, в которой плавали куски чего-то, напоминающего варёную картошку. Или не картошку. Кеша решил не вглядываться. — Баланда, — сказал Борода. — Жри. — Ложкой? — спросил Кеша. И тут же понял, что спросил глупость. — Ложкой, — усмехнулся Борода. — Своей. Или ты думал, мы тебе столовые приборы выдаём? Кеша посмотрел на свою ложку. Мизинец лежал у него в кармане — он не знал, куда его девать. Выкинуть было нельзя («Скотч всё видит», — вспомнил он слова Бабая). Оставить на столе — украдут. Положить в банку? Не хватало только, чтобы его же палец взорвался вместе с пластидом. Он зачерпнул баланду ложкой. Поднёс ко рту. Запах был... терпимым. Отдалённо напоминал суп из столовой завода, где он работал десять лет назад. Только тот суп не пах пластидом. Кеша проглотил. Жидкость была тёплой, чуть солёной, с горчинкой. Картошка (или что там) разваливалась на языке. Он съел ещё. Потом ещё. Через минуту ведро опустело наполовину. Рабочие ели молча, быстро, не глядя друг на друга. Как волки. Как звери, которые знают, что следующей еды может и не быть. — Ты чего такой бледный? — спросил кто-то слева. Кеша повернул голову. Парень примерно его возраста, с обритой головой и татуировкой на шее — череп с закатанными глазами. На левой руке у него не хватало всех пальцев, кроме большого. Он ел баланду, зажимая ложку между большим пальцем и культей. — Кеша, — представился Кеша. — А мне похуй, — сказал парень. — Меня Косым зовут. Вон того, с перевязанным ухом, — Шило. А того, который ест из ведра быстрее всех — Мясник. — Почему Мясник? — Потому что он однажды вместо баланды съел сырое мясо. Свежее. Ещё дёргалось. Кеша посмотрел на Мясника. Тот не обратил внимания. Он уминал баланду с такой скоростью, будто боялся, что ведро отберут. Или что он умрёт раньше, чем доест. — Давно ты здесь? — спросил Кеша. — Третий месяц, — Косой усмехнулся. — Я уже ветеран. Большинство не доживает до двух. — А почему не убегаешь? Косой перестал жевать. Посмотрел на Кешу долгим, тяжёлым взглядом. — А куда? — сказал он. — На улице тоже ад. Только там нет скотча. И нет весов. И нет смысла. А здесь хоть баланда есть. Он поднял свою культю. — И пальцы. Вернее, их отсутствие. Каждый палец — это плата за право чувствовать себя нужным. Кеша хотел спросить, не пробовал ли он сбежать. Но не спросил. Потому что увидел глаза Косого. В них была та же пустота, что и у Бабая. Только моложе. И глубже. --- После еды работа продолжилась. Кеша собрал ещё две банки. Вторая вышла легче, третья — почти автоматически. Он уже не думал о боли в левой руке. Не замечал, как кровь сочится из-под бинта. Он просто делал: лепил, сыпал, трамбовал, загибал, мотал, взвешивал. 1. 1. 1. Третья банка показала 581. Кеша испугался. Перевес — это тоже плохо? Борода сказал: «Не парься. Перевес — не недовес. Перевес — это излишек усердия. Бабай любит усердных». Кеша не понял, шутка это или нет. Вечером (Кеша понял, что вечер, потому что лампочка стала гореть тусклее, а рабочие начали замедляться) Борода объявил: — Всё. Смена кончилась. Кто собрал меньше двадцати банок — идёт в угол. Кто больше — получает добавку к баланде. Кеша собрал семнадцать. В углу стояли трое. Они молчали. Кеша сел рядом, прижался спиной к холодной стене. Где-то в темноте снова зашуршал скотч. Кто-то мотал, мотал, мотал. Звук был как дыхание. Как сердцебиение. Как отсчёт времени до смерти. — Слушай, — прошептал один из стоящих в углу. — Ты новый, да? — Да. — У тебя все пальцы на правой руке? Кеша поднял правую руку. Пять пальцев. Целых. — Хочешь продать? — спросил голос. — Три банки баланды за один палец. Четыре — за мизинец. Торг уместен. Кеша убрал руку за спину. — Не хочу. — Зря. Будешь жрать баланду с мясом, пока свои не отрежут. Голос замолчал. Кеша закрыл глаза. Он не спал. Он слушал. Скотч шуршал. Где-то капала вода. Или кровь. Где-то в соседней комнате (он не знал, что за стеной) кто-то кричал. Недолго. Потом стих. «Я отсюда выберусь», — снова подумал Кеша. Но в этот раз он не сказал это вслух. Потому что боялся, что скотч услышит. --- Ночью ему приснилась мать. Она сидела на кухне, пила чай. На столе стояла банка энергетика. Пустая. Кеша хотел её убрать, но не мог пошевелиться. Мать посмотрела на него и сказала: — Ты почему такой худой? Ты ешь что-нибудь? — Баланду, — хотел сказать Кеша, но не смог. Вместо этого изо рта вырвался клубок серого скотча. Он тянулся, тянулся, обматывал лицо, шею, грудь. Кеша проснулся в тот момент, когда скотч добрался до сердца. Сердце колотилось. Лоб был мокрым. Кеша сел на матрасе. В темноте он не видел никого. Только слышал дыхание других расходников. Ровное, тяжелое, как у животных. Он пощупал свою левую руку. Культя болела. Бинт пропитался кровью насквозь. — Выберусь, — прошептал Кеша в пустоту. Пустота не ответила. Зато ответил скотч. Ррррррррр.