Глава 7. Немой

Плоскогубцы Бороды были ржавыми. Кеша запомнил это на всю оставшуюся жизнь — короткую, как обрывок скотча. Ржавчина въелась в металл коричневыми пятнами, похожими на кровь. Его кровь ещё не успела вытечь, а ржавчина уже была. Борода действовал быстро. Без жестокости. Без наслаждения. Просто работа. Он зажал язык Кеши плоскогубцами, подтянул, натянул, как струну. Кеша заорал — но звук вышел каким-то мокрым, нечеловеческим. Потом Борода взял нож. Тупой, тот самый, которым Кеша отрезал себе мизинец в первый день. Резал он небрежно, как сало. Вжик — и половина языка упала на пол, дёргаясь, как червяк. Кеша не потерял сознание. Он хотел, но организм отказал. Он стоял на коленях, давился кровью, которая заливала горло, и смотрел на свой язык. Тот лежал на бетоне, в пыли и окурках, и казался чужим. Не его. Чьим-то. Бабай наблюдал. Курил. Кивнул Бороде: «Закончили». Борода бросил Кеше тряпку. — Зажми. Не сдохни. Завтра на работу. Кеша зажал. Кровь хлестала между пальцев, заливала рукав, капала на пол. Он сидел так час, наверное. Может, два. Расходники работали вокруг, не глядя. Шило прошел мимо, опустил глаза. Мясник на секунду замер, но потом снова застучал трамбовкой. Никто не помог. Никто не подошёл. Потому что помочь было нельзя. Потому что помощь здесь приравнивалась к соучастию. А соучастие — к такому же языку на полу. --- На утро Кеша проснулся от боли. Языка не было. Вернее, был корень, короткий, распухший, обгоревший от внутренней кислоты. Кеша попытался сказать что-то — вырвался нечленораздельный хрип. Беззвучный. Он попробовал сглотнуть — боль резанула до ушей. Он сел на матрасе. Посмотрел на свои руки. Левая — культя мизинца. Правая — вся в засохшей крови. Скотч на лбу отклеился, висел тряпкой. «Я немой», — подумал Кеша. Странно, но мысль эта не вызвала паники. Она пришла и ушла, как констатация факта. Дождь идёт. Пол мокрый. Я немой. Всё. Борода бросил ему миску баланды. — Жри, — сказал он. — Не ной. Будешь ныть — отрежу ещё что-нибудь. Кеша попробовал есть. Баланда вытекала изо рта, смешиваясь с кровью и слюной. Он давился, кашлял, но ел. Потому что не есть было нельзя. Не есть — значит умереть. А умирать он пока не планировал. --- Первые дни без языка были самыми тяжёлыми. Кеша не мог говорить, но внутри него всё кричало. Мысли путались, натыкались друг на друга, взрывались, как недовес. Он пытался общаться жестами — но кто здесь понимал жесты? Расходники смотрели на него и отворачивались. Он стал ещё более чужим. Ещё более одиноким. Шило однажды попробовал заговорить с ним. Спросил: «Как ты?» Кеша показал большой палец. Вверх. Шило кивнул и ушёл. Больше не подходил. Мясник однажды вечером, когда все спали, подсел к Кеше на матрас. — Ты молодец, — сказал он тихо. — Не сломался. Я думал, ты сломаешься. Но ты не сломался. Кеша посмотрел на него. Хотел сказать: «Спасибо». Вместо этого издал хрип. — Не надо, — сказал Мясник. — Я понял. Он похлопал Кешу по плечу и ушёл в темноту. Это был единственный раз, когда кто-то проявил к нему человеческое отношение. Больше такого не повторялось. --- Без языка работать стало сложнее. Кеша не мог позвать на помощь, если банка падала. Не мог предупредить, если в ведре с морской смесью завелись жуки (а они завелись — мелкие, чёрные, питающиеся порохом). Не мог спросить у Бороды, куда девать бракованные банки. Он просто работал. Молча. Как автомат. Как трамбовка. Как весы. Но внутри него продолжал зреть план. План Б. Он не знал ещё, каким он будет. Но знал, что он будет. Потому что если план А провалился, а язык отрезали — значит, осталось только два пути: сдохнуть или придумать что-то новое. Кеша не собирался сдыхать. --- Через неделю он заметил, что Борода иногда оставляет дверь открытой. Ненадолго. На минуту-две. Когда Курьер привозил новые вёдра, когда Бабай выходил покурить, когда случалась какая-то суета. Дверь оставалась приоткрытой. И в эту щель Кеша видел лестницу. Ту самую, по которой он спускался в первый день. Лестницу наверх. Лестницу к свободе. Пятнадцать ступенек. Он сосчитал. Пятнадцать ступенек отделяли его от улицы. От воздуха. От жизни. Но на каждой ступеньке — Борода, Бабай, Курьер, скотч, весы, страх. Кеша ждал. Смотрел. Запоминал. Он знал, что момент наступит. Не завтра. Не через месяц. Но наступит. А пока — он работал. Лепил, сыпал, трамбовал, загибал, мотал, взвешивал. 580. 580. 580. Каждая банка — маленькая смерть. Чья-то. Может, его. Может, чья-то чужая. Кеша не думал об этом. Он думал о ступеньках.